Часть 20

Зал ожидания. Белые стены, плитка на полу, стопка замызганных журналов с позапрошлогодней датой. На одном из них — Старлайт: великомученица в пайетках, святая покровительница лицемерия. Джон поморщился и спрятал обложку под другими. Гейба увезли еще час назад: его мать приехала на голубом «Фиате» и, повторив «с ним все будет хорошо» не меньше двадцати раз, с такой силой сжала Кэсси шею на прощание, что щеки той стали пунцовыми. Джон, сидевший через стул от нее, скрестив руки на груди, молча проводил их взглядом. За последние полчаса, пока они ждали новостей, он успел успокоить пульс, но не гнев. Гейб не отходил от Кэсси, бросал на Джона взгляды, полные яда, и шептал: «Тебе не пора?» — ни минуты не сомневаясь, что за ним последнее слово. После подсобки у Джона не было колебаний, что надо делать. Само собой: выманить ублюдка в лес и всадить пулю между накрашенных глаз. Пистолет у него был — тот, что остался после разборки с Эймосом. Решение было бы чистым. Элегантным. И показало бы щенку, на кого он тявкал. Мысль была соблазнительная, как свежая кровь. Жутко, мучительно правильная. Но, взвесив все, он от этой идеи отказался. Слишком рискованно. После пропажи подростка поднимут шум, начнут опрашивать учеников. Кто-нибудь точно проболтается, как Гейб гнобил Илая, а через Илая выйдут на рисунки. Через рисунки — на Джона. И все: у него готов мотив, как по учебнику. Да и угроза с видео — уже не угроза. Джон все равно собирался уехать. Гейб сам сказал: «Если не уберешься — солью запись». А если он и так уезжает — какой смысл? К тому же… никто не выкладывает видео, на котором он выглядит жертвой. Особенно такие, как Гейб. Такие не терпят жалости. Не выносят насмешек. Домогательство? От мужика? От школьного уборщика? Даже если Гейб убедит себя, будто делает «правое дело», разоблачает скрытого извращенца — он не может не понимать, чем это обернется. Люди будут смотреть, обсуждать, домысливать. В Твинлейксе слухи поползут, как плесень. Это будет не просто позор — это будет клеймо. На всю жизнь. Да Гейб скорее сожжет свой телефон, чем даст кому-то это увидеть. Так что нет — он ничего не выложит. Он сам проговорился: «Плевать, если я сгорю вместе с тобой». Блеф. Очевидный. Нервный. Потому что ему не плевать. И все же — Джон хотел, до скрежета в зубах, до боли в кулаках, хотел, чтобы Гейб поплатился. За то, что посмел выставить его жалким. За то, что сделал с Илаем. Джон фантазировал, как переломает Гейбу пальцы, один за другим, и будет смотреть в глаза, когда тот заплачет. Мечтал выдавить из него крик. Запомнить этот крик. Забрать его с собой. Но он знал, что ничего ему не сделает. Потому что был еще один голос. Тихий, неуверенный, почти детский. Голос, который говорил: «Если ты сейчас сорвешься — ты потеряешь все. Опять». А он не мог. Не теперь. У него было будущее. И оно, впервые за долгое время, выглядело ярче, чем прошлое. Не идеальное. Не безопасное. Но — Райан был там. Рядом. Джон перевел взгляд на Кэсси. Спина прямая, трость зажата между коленями. Пальцы лежали на рукоятке — неподвижно, не считая еле заметного сжатия-разжатия. Лицо — как погасшая лампа, холодное стекло без света. Словно почувствовав его взгляд на себе, Кэсси выдохнула. — Это может затянуться, мистер Камински. Можете ехать домой. Джон не пошевелился. — Я вас привез — я вас и отвезу, — голос глухой, безразличный. — Да и делать мне все равно нечего. Кэсси чуть заметно дернулась. — Ах, ну да. У нас ведь был запланирован урок, — виновато сказала она. — Простите. Джон пожал плечами. — Не стоит. Я все равно собирался его отменить. Пауза. — Да? — И все последующие тоже. Ее пальцы замерли на рукояти. — Серьезно? — Ага. Кэсси медленно выдохнула, толчками выпуская воздух. — Жаль, — тихо сказала она. Голос легкий, слишком легкий. — А я уже начала думать, что вы один из моих лучших учеников. Джон моргнул. Поднял взгляд. Подозрительно сощурился, будто пытался разоблачить подвох. Кэсси не разбрасывалась похвалами. Даже если он играл идеально, она всегда находила, к чему придраться — положение пальцев, ритм, выразительность. Это бесило. И… заставляло стараться. — Неужели? Она кивнула. — Вы нетерпеливы. Импульсивны. И отвлекаетесь, как пятилетка. Но… — она слегка пожала плечами. — У вас это есть. — Что «это»? — Инстинкт. Джон усмехнулся. — Инстинкт? Серьезно? — Серьезно. — Кэсси передернула плечами. — Технике можно научить. Если посвятить достаточно времени, любой освоит моторику. Но хорошая музыка — это не совершенство. Даже наоборот: иногда погоня за совершенством все портит. Хорошая музыка идет от сердца, а потому она всегда немного дикая. Немного беспорядочная. Именно это делает ее подлинной. И у вас… у вас это есть. Джон скептически хмыкнул. — Это ваш способ сказать, что я лажаю, но с чувством, да? Кэсси слегка улыбнулась. — Что-то вроде. Тишина. Джон наклонился вперед, опершись локтями на колени. Кэсси повернула голову на звук. — Я думала, вам нравится гитара, мистер Камински. Почему бросаете? Джон помолчал. — Вы как-то спросили, какая у меня цель. — Да. И вы ушли от ответа. — Потому что тогда у меня не было ответа. — Он сделал паузу. — Теперь есть. Кэсси не шелохнулась. — Мой сын играет, — негромко сказал Джон. — Хочу играть с ним. Как только слова сорвались с губ, он пожалел, что сказал их. Все внутри сжалось, словно кто-то туго затянул ремень под ребрами. Блять. Что это вообще сейчас было? Наверное, дело в том, что она была слепой. Как будто она не могла увидеть его — не по-настоящему. Это размывало границы, сбивало настрой. Заставляло нести всякую чепуху. Хотя… чепуха-то была правдой. Самой голой, беззащитной, отвратительной правдой. Потому что да. С того момента, как в его жизни снова появился смысл, эта мысль не отпускала. Он видел все до деталей: он и Райан — подальше от этого дерьма, где-нибудь в лесной чаще. Шелест листвы. Треск костра. Тепло. Гитары. Музыка — низкая, теплая, почти неслышная. И, может, Райан захочет спеть. И Джон будет глотать рефлекторное «да заткнись ты, ради бога», потому что мальчишка будет фальшивить так, что захочется биться башкой об дерево. Эти его баллады про звезды, дружбу и прочую хрень — приторные, как сироп. Но он промолчит. Потому что будет бояться все испортить. Потому что он всегда все портит. И их собаки будут там. Поппи свернется у костра, зарыв нос в лапы. Стелла будет скакать, носиться кругами, пытаться сожрать какого-нибудь светящегося жука. Черт бы его побрал. И это была далеко не единственная фантазия. У него теперь их — целая гребаная видеотека. Сценки из нормальной, ничем не примечательной жизни, на которую он раньше плевал с высоты. А теперь… теперь не мог выкинуть из головы. Райан под деревом — под платаном — солнце в каштановых волосах. Листает учебник. Делает пометки на полях. Или кидает ему бейсбольный мяч той самой перчаткой, которую Джон когда-то подарил ему — сто лет назад. Интересно, она у него еще осталась? Или просто ковыряется вилкой в блинчиках, прокручивая ленту на телефоне. Вот и все. Все, о чем он теперь мечтал. Банальная, идиотская. Идеальная. Жизнь. — Хорошая цель, — тихо сказала Кэсси. Джон хрипло усмехнулся. — Ага. Если это вообще когда-нибудь случится. — Что вас останавливает? Он сжал челюсти. Уставился в пол. — Не все так просто, — буркнул он. — Но в любом случае, скоро я уеду. Найду его. Кэсси повернулась к нему лицом — глаза не могли видеть, но казалось, будто она все равно смотрит. — Хм, — медленно кивнула она, и было непонятно, соглашается она или сомневается. — И что бы вы хотели с ним сыграть? Джон невесело усмехнулся. — О, да у него целый плейлист. — Тогда вам стоит продолжать заниматься. Пока вы здесь, если у вас есть вопросы, можете спуститься вниз. Я помогу. — Мне не нужна ваша благотворительность. — Это не благотворительность, — спокойно сказала она. — Думаю, это могло бы быть… весело? Джон посмотрел на нее. — Весело? — он склонил голову. — Осторожнее, Кэсси, не давайте мне ложных надежд. А то я решу, что вам приятно мое общество. — О нет, — усмехнулась она. — Мы оба знаем, что это невозможно. Она сменила позу, вытянув ноги, ее тон посерьзнел. — Вы правда не обязаны оставаться. — Я знаю. — Это может занять всю ночь. — Ну и пусть. Кэсси слегка улыбнулась. — Не знала, что вы были близки с моим отцом. — Мы не были. Она нахмурилась. — Тогда зачем остаетесь? Джон постучал пальцами по колену, глядя в пол. — Потому что… — Он медлил, потом глухо выдохнул. — Потому что если в этом чертовом мире еще остался хотя бы один хороший человек, то это он. Пальцы Кэсси сильнее сжали рукоять. — Титул, которому сложно соответствовать. Джон кивнул. — Да. Но он соответствует. Кэсси тяжело вздохнула. — Да. Он… добрый. Даже чересчур, иногда. — Она обвела рукой вокруг себя. — Вот почему мы здесь. Он не жалуется, но я знаю, сколько всего на него свалилось. Магазин уже давно еле дышит. Счета. А теперь еще и… Я знаю, он рассказал вам про… прокурора. Джон невольно напрягся. — Про Хоумрекера? — он заставил себя сохранить непринужденный тон. — Да, упомянул. Кэсси скривилась. — Какая же отвратительная кличка. Джон пожал плечами: — Зато в точку. Кэсси покачала головой. — Весь этот цирк с прессой его вымотал. Хотя он и не признается. — Она на мгновение приложила пальцы к виску. — Просто… я не понимаю, почему подонки всегда выходят сухими из воды. А такие, как мой отец, остаются с пустыми руками. Это… неправильно. Джон медленно повернул к ней голову. Несколько секунд просто смотрел, хотя знал, что она не увидит. — А если… — он провел языком по губе, голос стал ниже. — Ну, скажем, человек натворил много дерьма. А потом исчез. Пытается жить по-другому. Он вообще… заслуживает второго шанса? Кэсси хмыкнула. — Как Вернер фон Браун? — Кто? Она еле заметно усмехнулась краешком рта. — Не мечтали стать космонавтом, мистер Камински? Фон Браун — нацист. Один из архитекторов террора. А потом — отец американской космической программы. Он построил «Сатурн-5», благодаря которому мы высадились на Луне. Его до сих пор считают гением. Назвали в его честь кратер. Герой человечества. После СС. Она сделала паузу. Дыхание ровное. Голос — без интонации. — Хоумлендер наоборот. Джон ответил не сразу. Щека слегка дернулась. — И как вы думаете, что он заслужил? — Справедливого суда. И настоящего наказания. Гений не отменяет вину. Джон отвел взгляд. В груди что-то сжалось, но он продолжал, все тем же ровным голосом: — А если у него были… смягчающие обстоятельства? — Например? Он пожал плечами, взгляд в пол. Голос стал жестче. — Ну не знаю… Допустим, его сломали, пока он еще был ребенком. Изолировали. Кормили пропагандой. Допустим, он никогда не знал ничего, кроме боли и давления. Допустим, ему внушили, что любовь — это товар, а власть — единственный способ не бояться. Кэсси не шелохнулась. Лишь чуть поджала пальцы на рукояти трости. И все же ответила с той же ясностью: — Звучит ужасно. И все равно — не отменяет того, что он сделал. Джон усмехнулся — коротко, горько. Плечи дрогнули. — Легко говорить, когда из тебя не пытались вырастить монстра просто ради эксперимента. — И что, — ее голос все такой же спокойный, — потом он все понял, да? Он кивнул, сам того не замечая. — Ну… допустим, понял. — И даже раскаялся? Раскаялся? Джон не сразу нашелся с ответом. В чем это, интересно, он должен раскаиваться? В том, что о нем пишут в заголовках? Смешно. Большинство «грехов», которые каждую неделю пополняют его послужной список, вообще не его рук дело. Придумки. Грязный кликбейт. Очередная сказочка про Антихриста в плаще, чтобы публике было кого ненавидеть. Но сказать, что он совсем ни о чем не жалеет… было бы враньем. Некоторые вещи — да, если бы можно было отмотать назад — он бы сделал иначе. Не потому, что стал лучше. Просто теперь видит, где промахнулся. Вот, например, Слепень. Вся эта история с самого начала была фарсом. Серьезно, этот слепой уродец реально решил, что годится для Семерки? "Не нужно суперзрение, когда есть суперслух" — ну-ну. И Эшли хороша: подсунула его, даже не спросив. Мэдлин, по крайней мере, такие вещи с ним согласовывала. Но, возможно, не стоило взрывать парню барабанные перепонки. Он ведь и не собирался его калечить. Убивать — тем более. Просто... не рассчитал. С кем не бывает. Или Поезд-А. Честно говоря, он вообще не хотел его в команде. Мэдлин настояла — мол, для оптики. Разнообразие. Рейтинги. И, как всегда, оказалась права — цифры поползи вверх, чернокожее сообщество довольно. Но Поезд-А быстро расслабился. Поверил в собственный хайп. Решил, будто его держат за талант, а не за фотогеничность. Кто-то должен был его разбудить. А потом он и вовсе начал толстеть, тормозить, стал посмешищем. Ну и что Джону оставалось делать? Приструнить, напомнить, почему того взяли. Но может, стоило сделать это иначе. Может быть, тогда Поезд-А не стал бы точить нож за его спиной вместе с Эшли. Эшли. С ней все еще проще. Он даже не подумал, что она окажется на разделочной доске, когда приказал зачистить Воут. Не то чтобы он питал к ней особую симпатию — нет. Но стоит признать: она знала свое дело. Четкая, цепкая. Он ни разу не спросил, как именно она замяла тот процесс, когда он прожег мозги придурку, бросившему бутылку в Райана. Наверняка как всегда — угрозы, взятки, административный нажим. Она умела работать. Не мешала. Решала проблемы. Знала, когда отойти в тень. Он к ней… не то чтобы привязался. Но привык. Именно поэтому, когда на следующий день после зачистки он зашел в ее кабинет, чтобы обсудить заминку с CNN, и увидел пустое кресло — по-настоящему пустое — он почувствовал… Ну, что-то. Тогда он и представить себе не мог, что Эшли рванула с оставшимися ампулами «Ви» и понеслась прямиком к Мэйв. К Мэйв, которая, оказывается, каким-то чудом выжила после взрыва. Мэйв. Да, Мэйв — особая статья. Все начиналось красиво: прыжки через Атлантику, Венская опера, секс, от которого глохло в ушах. Он потерял голову — впервые. Потому что, наконец-то, встретил кого-то, кто был не снизу, не сбоку, а почти рядом. Почти на его уровне. Он даже, черт побери, подумывал о свадьбе. Пышнее, чем у Виндзоров. С фейерверками, прямым эфиром, эксклюзивными правами на трансляцию. Это могло бы сработать. Но он начал давить. «Душить», как она потом выразилась. Слишком много. Слишком рано. Слишком близко. А когда она начала отдаляться — он, мягко говоря, не принял это с достоинством. Может, все равно бы не сработало. Может, они с самого начала не подходили друг другу. Может, Мэйв уже тогда тянуло на девушек. А может… дело было не только в ней. Он бы не назвал это раскаянием. Нет. Но сожалением? Да. Вполне. Теперь — с дистанции — он видел, что у него были варианты. Были моменты, когда он мог выбрать иначе. Но если уж говорить о боли — о настоящей, выедающей изнутри — то все это, вся эта череда ушедших лиц, обрывков, ночных теней — это не она. Не та боль. Настоящая боль — это Нуар. Вот там — да. Там было по-настоящему. Он не хотел его убивать. Твою мать, как же он не хотел его убивать. У них была история — долгая, крепкая. Нуар стоял с ним у истоков, двадцать лет — как стена. Как тень. Как брат. Самое близкое к семье, что у Джона тогда было. Да, даже если бы он сам не вырвал ему кишки, Нуара все равно бы прикончил Солдатик. Но это ничего не меняло. Это все равно осталось в нем. Очередная пустота, которую нечем заполнить. Большое сожаление. Огромное. Но не главное. Главное — это Райан. Их последняя встреча. Вот она, та самая ошибка. Самая чудовищная. Самая необратимая. Тогда как раз началась пандемия. Поползли слухи о вирусе, передающемся по воздуху и бьющем только по Суперам. Районы один за другим уходили в локдаун. Госпитали трещали по швам. Воут варил вакцину. Джон, конечно, не верил, что какая-то жалкая зараза способна его одолеть — но все равно отрезал себя от мира. Заперся в Башне. На всякий случай. Проблема была в том, что Райана в Башне больше не было. Уже давно. Он метался по городу, менял убежища — как будто пытался играть с ним в прятки. Джон знал, где он. Следил. Но не вмешивался. План был простой: дать ему подуться, сколько нужно, пока не осознает, каким был неблагодарным. А потом — когда Райан приползет с повинной — великодушно его простить. Обнять. Принять. Возвращение блудного сына, мать твою. Но вирус спутал все к чертям. Снаружи стало опасно. Оставлять его одного было нельзя. Можно было послать кого-нибудь — но Джон решил, что сделает это сам. Он даже отрепетировал речь перед зеркалом. Мягкий тон, спокойный голос. Понимание. Терпение. Он знал: Райан не тот ребенок, на которого можно давить. Не после его «Ты мне не отец». Тут нужен был другой подход. Деликатный. Но все, конечно, пошло по пизде. Его терпение лопнуло в ту же секунду, как Райан встал в позу. Вся логика, весь план, весь выстраданный монолог — в клочья. Один взгляд, один тон — и все полетело. Когда Джон намекнул, что если он не пойдет добровольно, то его унесут силой — Райан сорвался в воздух. Попытался сбежать. Джон помчался за ним. Воздух начал дрожать. Райан выстрелил лазерами — не в него, рядом, чтобы отпугнуть. Предупреждение. Но именно это и стало спусковым крючком. Прежде чем он понял, что делает, его рука уже сжала мальчишке горло. В воздухе. Джон взбесился. Орал что-то бессвязное, яростное. Даже не слышал себя. Пальцы сомкнулись сами собой — сухо, резко. Как будто внутри него защелкнулся рычаг. Он ощущал под ладонью горячую кожу, толчки артерии, срывающееся дыхание. И чем больше чувствовал — тем сильнее сжимал. Тело налилось свинцом. Плечи горели, как от тяжелого жима. Он едва удерживал себя от следующего шага — того, который уже нельзя будет отменить. Глаза Райана, которые мгновение назад были алыми, пылающими, вдруг снова стали голубыми. Мокрыми. Полными ужаса. Тело обмякло. И в этот момент Джон почувствовал, как что-то в нем сжалось — не грудная клетка, а глубже. Где-то под желудком — острая, хлесткая боль, как от внутреннего кровотечения. Его рука замерла. Пальцы затряслись. Голова закружилась — все будто качнулось, точно он снова слишком высоко поднялся. Райан не сопротивлялся. Не потому что задыхался— а потому что увидел, что глаза Джона тоже сменили цвет — только в другую сторону. Потому что знал, что это значило. Это Джона и отрезвило. Внутри — словно что-то сорвалось с креплений. Он разжал пальцы. Отшатнулся. Выдавил: — Блять… Хочешь сдохнуть — подыхай. Мне плевать. Ладонь ныла. Он глянул на нее — будто это чужая рука. Перчатка натянулась на фалангах. В плечах все еще вибрировало. Он отлетел назад — и едва не потерял равновесия. В груди — гул, в горле — горечь металла. Райан дернулся — не в сторону, не прочь, а как будто… к нему. Едва заметно. Как будто хотел что-то сказать. Или прикоснуться. Джон словно не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Просто отвернулся — резко, почти театрально. А когда все-таки обернулся — Райан уже исчезал в облаках. Это были последние слова, которые он сказал своему сыну. Последние, которые тот от него услышал. Вот оно. Самое большое сожаление. Позже он пытался убедить себя, что Райан испугался зря. Что он никогда бы не тронул его. Никогда бы не сделал ему больно. Но он не был в этом уверен. Потому что в ту секунду — долю секунды — он мог бы. И этой доли секунды хватило бы, чтобы убить их обоих. Кэсси постукивала пальцами по трости. Джон зажмурился. — Ну допустим... раскаялся. — Если он действительно раскаялся — значит, он признал, что виноват. А значит — должен понести ответственность. Полностью. Без скидок за способности, за детство, за то, что ему было больно. — Она слегка наклонила голову. — Потому что боль многое объясняет. Но ничего не оправдывает. Джон стиснул зубы. Несколько секунд смотрел в пол, пока не хрустнули суставы пальцев. — Удобно, — пробормотал он. — Делить мир на черное и белое. Кэсси пожала плечами — небрежно, почти отстраненно. — Иногда все именно так и есть. А серое… — она чуть замедлила речь, — …это то, что люди придумывают, чтобы спрятаться от последствий. Тишина. Джон скользнул по ней взглядом. Слепая женщина, упрямая как бронебойный снаряд. В груди что-то дрогнуло — то ли раздражение, то ли уважение. Или, может, страх. Он слегка откинулся на спинку стула, скрестил руки. — Как думаете, где он сейчас? — Фон Браун? Если не ошибаюсь, умер в девяностых. Джон покачал головой. — Хоумлендер. Кэсси на секунду замерла. Затем заговорила так, будто давно знала этот ответ. — Если бы мне пришлось угадывать… я бы сказала: где-то, где тепло. И безопасно. Неузнаваемый. С деньгами. Окруженный людьми, которым платят за то, чтобы они не задавали вопросов. Скорее всего, смотрит новости и ухмыляется, когда прокурор называет его трусом. — Вам бы этого хотелось? Чтобы Хоумрекер остался с пустыми руками? — Мне все равно, что он получит, — отрезала она, спокойно, но жестко. — То, что я хочу, к этому не имеет никакого отношения. Я просто говорю, как это обычно бывает. Люди вроде Хоумрекера делают себе имя на охоте за призраками. Люди вроде Хоумлендера — исчезают. И продолжают жить. Потому что тем, у кого есть власть, законы не пишут. — У Хоумлендера больше нет власти. Кэсси едва заметно качнула головой. — Власть — это не только кулаки. Это деньги. Это контроль над нарративом. Это страх. Связи. И те, кому выгодно, чтобы он ушел в тень, никуда не делись. — Хм-м. — Не согласны, мистер Камински? — ее голос все еще был спокоен, но в нем сквозило внимание. — Где, по-вашему, он сейчас? Джон не сразу ответил. Плечи слегка дернулись. — Да нигде. Покончил с собой. Кэсси пожала плечами. — Тогда он, пожалуй, впервые сделал миру одолжение. Джон скрестил руки на груди, смотря в пол. — Ага, — едва слышно пробормотал он. — Одолжение. Одолжение.