Часть 21

Джон ожидал, что неделя отстранения от работы превратится в медленное, изнуряющее испытание терпения — когда каждый раз, взглянув на циферблат, убеждаешься, что стрелки почти не сдвинулись. Но пролетела она в одно мгновение. Он не потерял ни секунды. Забронировал билет в один конец до Нью-Йорка — пятничный вечер, начало марта. Так, чтобы с утра в субботу встретиться с Райаном, как только город начнет просыпаться. Мальчишка подтвердил дату. Они договорились о времени — 11:00, и месте — терраса Бетесда. Любимая точка у уличных музыкантов, а значит, мальчишка с гитарой не привлечет внимания. Под навесом — на случай дождя. Хотя, конечно, играть они не будут. Чем раньше уйдут — тем лучше. Ближайший выход — пять минут пешком: вверх по Парадной лестнице, через эспланаду Молл, потом в метро — красная ветка, четыре остановки до Пенсильванского вокзала. Вся дорога — минут двадцать, может двадцать пять. Поезд отправляется в 11:47. Времени — впритык. Очередь в кассу может все испортить. Да и внимания лучше не привлекать. Он купит билеты заранее — утром, до встречи. Наличные под расчет. Билет Райана — по полной стоимости, даже если ему по возрасту положена скидка. Никаких проколов. Следующий пункт — удостоверение личности Райана. Вряд ли кто-то будет его проверять. Но если вдруг — он должен быть готов. Школьный ID подойдет. Не идеальный — просто правдоподобный. Чтобы контролер взглянул и не задумался. Джон сделает его сам. Он видел такие сотнями. Можно будет снять шаблон с удостоверения Илая. В школьном офисе есть стопка бланков. После занятий он скопирует дизайн, вставит фото Райана из Instagram, придумает имя, распечатает на принтере, прицепит на ланьярд. Готово. Если Райан придет вовремя — а он обычно не опаздывал, хотя теперь кто его знает — у них будет двадцать две минуты, чтобы выйти из парка. Если опоздает, скажем, на пятнадцать минут — останется семь. Семь минут. Чтобы все объяснить. Чтобы убедить. Чтобы показать: это его единственный шанс. Последняя возможность вернуться к своей настоящей семье. В прошлый раз, когда Джон его нашел, он не колебался. Просто собрал рюкзак, не слушая мольбы Мэллори, и улетел с ним в Башню. Почему сейчас должно быть иначе? «Амтрак» довезет их до Чикаго. Двадцать часов в пути. Прибытие — в воскресенье, 08:15 утра. Завтрак, немного размяться, затем пересадка на поезд до Гранд-Рапидс — отправление в 12:27. Четыре часа дороги. Потом — последний участок: автобус до Болдуина. С автобусной компанией Indian Trails он уже все уладил. Пятнадцать минут препирался с оператором насчет запрета на собак. В итоге — добился исключения. С условиями, конечно: переноска, медсправка, прививка от бешенства. Все это в любом случае пришлось бы подготовить— на самолете с ней тоже не полетишь просто так. Зато теперь Стелла едет с ними. Иного варианта он не рассматривал. Перед отъездом он зачистит цифровой след. Никакого GPS. Никаких резервных копий. Никакой истории местоположений. Если у Райана остался телефон — сбросить до заводских настроек. То же самое с его собственным. Старую трубку — в мусорный бак по дороге на станцию. Никаких логинов, публичного Wi-Fi. Все, что может выдать их, — под нож. С деньгами — по той же логике. Никаких карт. Только нал. Разложить по разным местам: рюкзак, внутренняя подкладка куртки, стельки. Если что-то украдут или обчистят — должен остаться резерв. Банкам он не доверял. Нал означал свободу. Для поездки Джон собрал рюкзак с самым необходимым: карты, собачьи вещи, аптечка — теперь, когда оба заперты в хрупких человеческих телах, это не роскошь. Сменная одежда для Райана — слоями, на случай переменчивой погоды. Солнцезащитные очки. Бейсболки. Все, что может немного затуманить изображение с камер наблюдения, если записи попадут к федералам. Покупка подростковой одежды на секунду заставила его застопориться. Он стоял в проходе, рука зависла над вешалкой с кофтами на молнии. Размеры — как чужой язык. Он никогда не занимался такими вещами. Бытовухой за него распоряжался Воут. Собирать гардероб для собственного ребенка? Неизведанная территория. Но теперь он один. Рассчитывать больше не на кого. Он выбрал то, что, как ему показалось, могло подойти, с учетом того, что мальчишка наверняка подрос. Аккуратно все сложил. Провел пальцем по внутреннему шву футболки, машинально, как бы между делом — и вдруг поймал себя на мысли: интересно, синий ему все еще нравится? Добравшись до Болдуина, они снимут домик в лесу — подальше от дорог, вне зоны сети. Дороже, чем мотель, но оно того стоит. После исчезновения Райана Хоумрекер взвоет. Поднимет тревогу. Спустит на него всех собак: копы, органы, федералы. Поэтому — никаких ресепшенов, никаких камер, никакого цифрового следа. Но даже в таких местах люди все равно любят потрепаться. Джон знал это наверняка. Он выбрал точку, где вопросы задают неохотно. Если что — подбросит хозяину лишнюю купюру за молчание. На крайний случай у него уже была альтернатива: запасная хижина, еще дальше вглубь леса. Ни асфальта, ни сигнала. Если Болдуин накроется, если кто-то начнет их вынюхивать — они исчезнут снова. Без следа. Он выучил местность наизусть. Целиком. Тропы, старые заправки, заброшенные дороги — все. Мысленно разметил ее, как военное поле. Если кто-то появится на пороге — он будет знать, в какую сторону бежать. И в какую — не оглядываться. Но даже самый продуманный план стоит ровно столько, сколько стоит его легенда. Джон скажет, что мать Райана недавно умерла. Рак поджелудочной железы. Болезнь забрала ее быстро. Им с сыном нужно уединение — тишина, время, чтобы собраться. Где-нибудь подальше от городского шума, от чужой жалости, от бестактных вопросов. Они приехали в эту глухомань, чтобы прийти в себя. Чтобы зализать раны. Понять, как жить дальше. Просто побыть вместе. Только они вдвоем. Отец и сын. В месте, где никто не знает их имен. Горе — идеальное прикрытие. Им можно объяснить все: замкнутость, странности, отчужденность. Оно вызывает уважение и дискомфорт одновременно. Люди сочувствуют, но не лезут. Держаться подальше. Он придумал им биографию: вымышленные имена, локации, ключевые даты. Все выписал на листке. На первом же перегоне, в поезде, вручит бумагу Райану и велит выучить, как псалтырь. Сам с ним пройдется по всем контрольным точкам, пока тот не заговорит без запинки. К тому моменту, как они доберутся до Мичигана, мальчишка будет знать легенду лучше, чем свою настоящую жизнь. Даже до ломбарда дошел — прицениться к кольцам. Хотел взять поддельное обручальное: последний штрих в образе. Не нашел ничего по деньгам, но сделал пометку — пройтись еще по городу, глядишь, подвернется что-то до отъезда. Во время отстранения Джон пару раз спускался к Кэсси. Бон Джови все еще был в больнице — восстанавливался после инфаркта, но, вроде как, выкарабкивался. Магазин внизу был закрыт. Вспомнив, как она как-то притащила ему еду, когда он валялся в хлам, Джон не удержался — решил отблагодарить по-своему. Явился к ней на порог с пакетом продуктов, с ухмылкой, которая не оставляла сомнений: это не забота. Просто дружеское напоминание, кто тут на самом деле достоин жалости. Спойлер: точно не тот, кто хотя бы видит, куда идет. Кэсси, разумеется, среагировала, как будто так и надо. Поблагодарила спокойно, ровно, без эмоций — с этой своей вечной аурой учительской невозмутимости, от которой его начинало потряхивать. И у него от этого внутри все пошло вкривь и вкось. Последнее, чего он хотел — чтобы она подумала, будто ему до нее есть дело. Будто он из тех, кто носится с сумками по велению доброго сердца. Будто он вообще когда-либо был «хорошим парнем». И все же — что-то в этом зацепило. Простое «спасибо». Ее голос. Мысль, что, возможно, кто-то способен не видеть в нем только мразь. К черту людей. К черту Воут. К черту всю эту гребаную планету. В последний раз, когда он заглянул, Кэсси предложила что-нибудь сыграть на фортепиано. Он пожал плечами — что угодно, лишь бы без соплей. Она задумалась на пару секунд, потом спросила, нравится ли ему Gymnopédie Сати. Спросила таким тоном, будто это вещь, которую даже собака узнает с первых нот. Он ответил, что ему плевать. Пусть играет, что хочет. Но когда ее пальцы легли на клавиши, он понял — он уже слышал это раньше. Где-то. В кино. В рекламе. Мимоходом. Один из тех мотивов, что блуждают по миру, просачиваются в голову исподтишка. Ты не знаешь, как они туда попали, словно они всегда были внутри. Простая мелодия. Спокойная. Левая рука мягко скользила между октавами, правая почти не двигалась. Джон опустился в кресло и закрыл глаза. Слишком мягкая мебель. Слишком теплый воздух. Вокруг — невыносимо тихо. Музыка не выжимала слезы. Без пафоса. Без надрыва. Без обещания кульминации. Просто звук, зависший в тишине. Легкий, как пыль в луче солнца. Как пауза между выстрелами. И все равно — она колола. Не виной. Не скорбью. Скорее, тусклой, тянущей тоской. По жизни, которая не случилась. По той, которая, может быть, еще могла быть. Кэсси между делом сказала, что Саша в порядке. Что живет в том приюте, куда ее устроил Бон Джови. Что спрашивала о нем. Сказала, он должен ей позвонить. Он отмахнулся. Пусть не сует нос не в свое дело. Хотя правда была в том, что Саша уже сама ему звонила. Один раз. Он увидел номер на экране — и не ответил. Просто смотрел, как гаснет дисплей. Не потому что не хотел говорить. Не только. Просто не мог. Сказал себе, что перезвонит позже. Не перезвонил. Когда пришло время вернуться на работу, он подготовился к худшему: к косым взглядам, сдавленным смешкам, к хихиканью в кулак и подмигиваниям в коридорах. Но дети были такими же, как и всегда — ленивыми, рассеянными. Новость устарела. Никто не заметил, что он вернулся. Его это устраивало. Он делал свою работу. Не быстрее, не медленнее. Не с ненавистью, но и не с радостью. Просто… делал. На этот раз в этом не чувствовалось унижения. Не было ощущения, что он опустился. Наверное, потому что он знал — скоро все закончится. Или дело было в февральской оттепели — солнце висело низко, снег растаял, обнажив жирную черную землю, а воздух впервые за долгое время пахнул весной. Или в том, что его имя не мелькало в новостях с Нового года. Та версия его исчезла. Без следа. Новая еще не оформилась. Пока что — только контур. Но у любой тени есть источник. Перед тем как вернуться домой, он заглянул в садовую пристройку. Разговор с Кэсси в больнице что-то в нем всколыхнул. Ее небрежное: «Те, кому выгодно, чтобы Хоумлендер исчез, никуда не делись». Забавно, что она это сказала. Еще забавнее — как это отозвалось в памяти словами ее отца, сказанными пару недель назад: «С нужными людьми рядом… кто знает, на что он еще способен?» Разный тон. Одна суть. Они оба — не сговариваясь — напомнили ему о Вещи. Он поднял расшатанную половицу — третью слева, у дальней стены, где пол слегка проваливался. Взял лопатку и начал копать. Он думал, яма глубже, но почти сразу лезвие ударилось о гравий. Откинул в сторону, пульс подскочил. На секунду — холодный укол в груди: а вдруг ее нет? Вдруг кто-то ее нашел? Нелепо. Никто не знал о ней. Никто не мог знать. Руки все равно дрожали. Он вытащил капсулу — маленький алюминиевый контейнер на брелоке, плотно закрученный. Герметичный. Защищенный от влаги, времени и всего, что может его разрушить. Почти всего. Он отвинтил крышку. Позволил Вещи соскользнуть в ладонь. Она почти ничего не весила. И все же была тяжелее всего, что он когда-либо держал в руках. Он сглотнул, пытаясь сдержать подступающую тошноту. Вытолкнул образы назад, в темноту сознания. Капсула. Гравий. Земля. Песок. Доска. Закрыть. Он хотел уничтожить ее тысячу раз. Сжечь. Утопить. Закопать так глубоко, чтобы ее не нашел никто и никогда. Но не смог. И, возможно, уже не сможет. В свой последний рабочий день, перед вылетом в Нью-Йорк, он вернется сюда. Заберет Вещь с собой. В новую, солнечную жизнь. Как напоминание. Как тень, от которой не отцепиться. Иногда он думал об этой чертовой славянской сказке. Кощей Бессмертный. Из книжки, которую Мэдлин как-то притащила в лабораторию — «для культурного разнообразия», чтобы разбавить его рацион из Джонни Тремейна и Тома Сойера. Удивительно, что Вогелбаум ей позволил, особенно так скоро после Холодной Войны. Хотя, может, в этом и был смысл. Привязать его к Мэдлин. Сделать так, чтобы она стала для него единственным окном наружу. И заодно показать, насколько гротескной, дикой и уродливой может быть чужая культура. Сработало. Этот сраный Кощей врезался ему в голову. Иногда человек. Иногда — не совсем. Чаще — костлявая тень с горящими глазницами. Неуязвимый маг, который выдрал из себя душу и спрятал ее. В игле, в яйце, в утке, в зайце, в сундуке, под деревом, на острове. Кто доберется до яйца, получит власть над ним. Или его сокрушит. Когда он был ребенком, то, конечно, видел себя в герое. Краснощекий парень в сапогах и плаще, что приходит, сносит дерево с одного удара, и все кончается хорошо. Но теперь… сейчас… на коленях в этом гнилом сарае, с капсулой в руке, с комом под сердцем — он понимал Кощея куда лучше. Ни одно место не было безопасно. Ни одна яма — достаточно глубока. И единственная вещь, которая могла бы его уничтожить — была той же самой, что могла бы его спасти. Джон вернул все на место, закрыл дверь сарая, щелкнул замком школьной ограды, включил сигнализацию — и направился к парковке. Сел на велосипед, толкнулся и покатил с холма вниз. Краем глаза уловил движение — что-то мелькнуло на периферии. Он резко затормозил. Обернулся. Пусто. Нахмурился. Сердце стукнуло сильнее, но он заставил себя дышать ровно. Знакомое чувство. Паранойя. Уверенность, что за тобой следят. В первые недели изгнания она была его константой. Он почти не выходил из дома. Жил на доставке еды и вливании алкоголя, пока дни не превращались в мягкое, липкое месиво. Когда наконец начал выходить — просто потому что пришлось — он держался подальше от людей. Смотрел под ноги. Отрастил бороду, как у ебаного отшельника. Выбрал очки похуже, чтобы не привлекали внимания, хотя заляпанные стекла сводили с ума. Надевал бейсболку даже в помещении. Покрасил волосы в темно-каштановый, чтобы скрыть выцветшие пряди. Когда появились седые, купил краску снова — и выбросил в мусорку, глянув на себя в зеркало. Что-то в этом показалось отвратительным. Тщеславие, наверное. Или отрицание очевидного. Потребовалось почти два месяца, чтобы понять: когда люди смотрят на него, они его не видят. Никто — кроме Эймоса. И то — тот оказался слишком туп, чтобы сложить два и два. Почти два месяца, чтобы приглушить это чувство — будто кто-то за спиной. Чтобы перестать выхватывать из толпы чужие лица. Эти фантомы. Призраки, выползающие из памяти. Каждая блондинка — Старлайт. Каждая рыжая — Мэйв. Каждый мальчишка с каштановыми волосами… Нет. Этот призрак не уходил. На последнем участке пути, чтобы избавиться от липкого чувства, он резко свернул у перекрестка, петлял по улицам, сбивал след. Потерял время, но вернул контроль. Или подумал, что вернул. А потом, пристегнув велосипед к перилам и повернувшись к лестнице, он застыл. На противоположной стороне улицы, чуть выше по склону, стоял мальчишка. Велосипед рядом. Щеки раскраснелись, куртка нараспашку, дыхание сбивчивое — будто он гнался за кем-то. Или убегал. Каштановые волосы. Беспорядочные. Врезались в память, как ожог. Сердце сорвалось. Грудь сжалась. Но через секунду все стало на свои места. Лицо не то. Рост не тот. Не призрак. Живой. Илай. Не тот мальчишка. Но тоже настоящий. Тоже — его. К черту. Джон не видел его в школе сегодня — небольшое облегчение, если быть до конца честным. После истории с рисунками они не пересекались. И слава богу. Илай выглядел как всегда: тот же красный пуховик, тот же рюкзак за плечами. Разве что немного бледнее, лицо чуть острее — может, от холода. Или от дороги. Или от всего сразу. Джон подошел ближе, шаги — осторожные, как будто боялся, что пацан исчезнет. — Тебя здесь быть не должно, — сказал он хрипло, без особого тепла. — Если кто-то увидит тебя со мной, у меня будут проблемы. Серьезные. — Моя мама… — Илай запнулся, проглотил слова. — Она думает, у меня сейчас живопись. Но ее отменили. Никто не узнает. Я просто… Мне нужно поговорить. Джон выдохнул. Медленно. Умное решение — развернуть пацана и отправить восвояси. Напомнить, что он не герой. Что вся эта странная привязанность — ошибка, которая обожжет обоих. Обрезать связь, пока она не проросла глубже. Но по какой-то причине, «умное» не казалось правильным. Он кивнул. Неохотно. — Окей. На секунду мелькнула мысль — отвести его в ту забегаловку за два квартала, где он как-то сидел с Сашей. Но быстро отмел ее. Публичное место — риск. В таких городках, как Твинлейкс, слух распространяется быстрее чумы. Кто-то кого-то знает. Всегда. Он дождался, пока мальчишка пристегнет велосипед, и повел его вверх по лестнице. Открыв дверь, он почувствовал укол стыда. Этот хлам, этот запах, эта теснота, это убожество — не место для ребенка. Слава богу, он хотя бы прибрался вчера. Не мог уснуть — эйфория от планов на побег, от всех этих маршрутов, расписаний, фальшивых ID. Все равно… ему не хотелось, чтобы Илай подумал, будто это место и есть он сам. Хотя… а что тогда он? Точно не тот пентхаус в Башне. То место не имело к нему никакого отношения. Он сам не выбрал там ни единой вещи — всем, как всегда, занимался Воут. Заполнили под завязку тем, что должно было идеально отражать его образ: Герой Америки. Икона. Хоумлендер. А он… он просто принял это. Без лишних вопросов. Даже с благодарностью. Ему было двадцать один. Только что из лаборатории, где его держали в стерильной изоляции, как монаха. Ни малейшего представления о том, что такое уют, комфорт, вкус. Мраморные полы, панорамный вид, позолота — дворец. Он даже не задумался, нравится ли ему это. Просто знал: Хоумлендеру это подходит. Безупречному, выдуманному «себе». Когда он впервые привел Райана в Башню, показал ему его комнату, сказал, что он может делать с ней что хочет. Но не ожидал, что тот действительно что-то захочет. Думал, будет как он. Пусть другие решают. Но у Райана были мнения. Вкусы. Голубые стены. Покрывало в клетку. Телескоп — зачем он ему с его суперзрением? На полках — ЛЕГО-постройки, каждую неделю новые. На стене — карта мира, не флаг США, который туда воткнул Воут. Эта комната выбивалась из общего стиля пентхауса. Не только потому что там всегда был беспорядок. А потому что она была… живой. Личной. Настоящей. Каждый раз, заходя туда, Джон чувствовал себя чужим. Как будто в гостях у ребенка, которого едва знал. Проводил пальцами по игрушкам, по телефону в виде гамбургера, по ободранному полароиду — и думал: почему он выбрал именно это? Почему не другое? Что это говорит о нем? О ребенке, который из бесконечных вариантов мог выбрать что-то, что ему по-настоящему нравилось? А потом Райан сбежал. И комната стала храмом. Джон ничего не трогал. Даже бардак оставил. Как будто мальчишка мог вернуться в любую секунду. Иногда, когда вина перевешивала ярость, он ночевал там. Скрючившись на слишком короткой и узкой для него кровати, с бешено колотящимся сердцем, больной болезнью, у которой не было названия. Но это все в прошлом. Сейчас незачем туда лезть. Сейчас — только вперед. Может, теперь он наконец сможет сам выбрать что-то — когда они найдут свое место. После того как будут достаточно долго в укрытии. А может… может, он просто снова позволит Райану выбрать. У него все равно это получалось лучше. Стоило Илаю переступить порог, как Стелла налетела на него, как торнадо: хвост метлой, лапы по полу, уши от радости прижаты. Илай опустился на колени без колебаний, заключил ее в объятия и позволил облизать все лицо. Джон молча наблюдал за сценой, чувствуя, как под ребрами начинает разливаться медленное тепло. Тепло, которого он не просил. Когда стало слишком — развернулся, пошел на кухню, налил два стакана молока. Один протянул Илаю. Тот уже устроился на диване, будто всегда был тут желанным гостем. Стелла устроилась у него на коленях, как будто ей это разрешалось. Щеки у него еще горели от мороза. Он взял стакан, кивнул в знак благодарности и отпил. Джон притащил из кухни стул, сел рядом. — Ну, — сказал он, потерев ладони о джинсы. — О чем ты хотел поговорить? Илай отвел взгляд. Улыбка растаяла. Между бровей залегла тонкая складка. — Вы и сами знаете, — тихо сказал он. — О Гейбе. Джон кивнул. — Этот ублюдок. Илай вздохнул тяжело, по-взрослому. — Меня забирают из школы. Мама перевела в Седаруик. С нового семестра. — Понятно, — осторожно сказал Джон. — Ничего там не понятно, — отрезал Илай. — Это… ад какой-то. Со мной никто не разговаривает. Стив не пригласил на день рождения. В соцсетях творится черт знает что. А художка… здесь она лучшая в штате. Я на стипендии. А там — ничего. Вообще ничего. — Он сглотнул. — Все, что у меня было… кончилось. Из-за него. Джон молчал. Сделал глоток молока. Потом: — Ну а от меня-то ты чего хочешь? Илай посмотрел ему прямо в глаза. Голос дрожал, но взгляда он не отводил. — Я не уйду, пока он не заплатит. Но я не знаю как. И у меня мало времени. А вы… — он подался ближе. — Вы же знаете, как это делается. Сами сказали: «найди слабое место, бей туда». Я хочу ему отомстить. Чтобы понял. Чтобы прочувствовал. Я просто… не знаю, как. Джон приподнял брови. — То есть, вообще никаких идей? Илай пожал плечами. — «Завтра Нет» скоро снова играет. Второго марта. Я думал… может, что-то им устроить. Похуже, чем в прошлый раз. Но это все. Джон усмехнулся. — Жалкое зрелище. Особенно для того, кто хотел называться Творцом. Или Ветром Мести. Илай покраснел. — Да уж. Вы были правы. «Придурок» подошло бы больше. Джон поставил стакан на пол. Тяжело положил руку ему на плечо. — Не вздумай так говорить, — резко бросил он. — Никогда. Слышишь? Илай удивленно взглянул на него. — У тебя есть голова на плечах. И талант. И ты прав — Гейб должен заплатить. За каждый синяк. За каждый насмешливый взгляд. За каждую подножку. Джон наклонился ближе. — И он заплатит, — пообещал он. Голос был тихий, как шепот над ухом. — Я помогу тебе найти, где болит сильнее всего. Покажу, куда воткнуть нож. Илай замер. Глаза широко раскрыты. Сомнение. Восхищение. Чуть-чуть страха. — Правда? Джон улыбнулся — по-настоящему. — О, да. Мы заставим его пожалеть, что он когда-то тронул твои рисунки. Что решил, будто может командовать тобой. Он не поднимется. Он сжал плечо чуть сильнее. Достаточно, чтобы убедить. — Мы превратим его жизнь в гребаную агонию. Илай резко вдохнул. Пальцы сжались на стакане. Он кивнул. Быстро. Резко. — Да, — прошептал он, глаза горели. — В гребаную агонию.