Часть 22

Была суббота, чуть за полдень, когда прозвенел дверной звонок. Джон стоял перед зеркалом с тюбиком крема в одной руке и бритвой в другой. Пена покрывала подбородок, щеки, верхнюю губу. Он едва начал. Первая попытка соскрести с себя лицо. Щетина была частью маскировки. Неряшливое лицо, не принадлежащее никому — и, значит, подходящее каждому. Но в последнее время в нем зашевелилось желание — глянуть, что под маской. Осталось ли там хоть что-то. Это было рискованно. Даже если из дома он сегодня и завтра выходить не собирался — к понедельнику щетина толком не успеет отрасти. Но он рассудил: в худшем случае наденет хирургическую маску, покашляет в кулак, пожалуется на грипп. Люди все равно верят в то, во что им удобно верить. Он просто хотел посмотреть. Если там еще кто-то есть. Не тот старый кто-то. Другой. Но звонок перебил. Он только провел лезвием по щеке и стряхнул сбритое в раковину. Вздохнул сквозь зубы и пошел открывать, не удосужившись даже стереть пену. Какая разница. Кэсси все равно ничего не видит, Бон Джови еще не выписали, и в этом мире вроде как не осталось ни единого человека, который мог бы прийти сюда без приглашения. Или с приглашением — если уж на то пошло. Но, конечно, существовал еще один человек, который уже приходил без приглашения. Дважды. Саша. Она выглядела на удивление хорошо. Ни нервного истощения, ни вычищенного до блеска фасада, как с витрины кондитерской. Джинсы, кроссовки, макияж «без макияжа», в руке — сумка с продуктами. Он чуть не рассмеялся: недавно он сам тащил еду Кэсси. Природный круговорот благотворительности. Осталось только, чтобы Кэсси что-то притащила Саше. Она бы могла. — Джон, — сказала Саша. Он дернулся. Забыл, что она знает. Услышать это имя от нее вслух — будто она сорвала с него одеяло. Он пожалел, что рассказал ей. — Я уезжаю из города, — сказала она. Спокойно. Смотрела в лицо, будто искала что-то. — Хотела поблагодарить. И попрощаться. Он кивнул. Глаза в пол. — А это? — указал на сумку. Она подмигнула. — Благодарность. Ты уже обедал? Он покачал головой. — Отлично. Тогда позволь мне приготовить. Приготовить? Все происходящее напоминало сновидение. Он даже не нашелся с ироничным ответом. Она вела себя так, будто он не платил ей. Будто не оттолкнул ее. Прошла мимо него как хозяйка, направилась на кухню и начала разгружать пакет в холодильник, пока Стелла, обезумев от восторга, прыгала у ее ног. Что вообще происходит с этими людьми? Почему они считают, что могут вот так — без спроса — войти в его жизнь и устроиться в ней, будто им рады? Кэсси. Бон Джови. Илай. Саша. Даже собаки, похоже, думают так же. Словно его двери всегда открыты. Словно он — не крепость, а проходной двор. Саша обернулась, ухмыляясь. — А ты, значит, решил показать миру свою легендарную челюсть? Он моргнул. Пена. Рука сама метнулась к щеке — пальцы липкие. Он потянулся к кухонному полотенцу, но Саша перехватила его запястье. — Не-а. Заканчивай, что начал. Он приподнял бровь. — Дай угадаю. Чтобы ты могла прищуриться и притвориться, что готовишь для Хоумлендера. Он и сам не знал, зачем это сказал. Просто почувствовал гнойник — и ткнул в него иглой. Саша согнулась от смеха, будто услышала лучшую шутку в своей жизни. В этом смехе было облегчение. — Милый, мне и прищуриваться не надо. А если позволишь осветлить шевелюру и махнуть ножницами… — она присвистнула. — Тебя на следующем перекрестке примут. Он попытался не рассмеяться. Не получилось. Она подошла ближе. Глядя в упор. Ладонь легкая, холодная от мороза, уверенная — коснулась его руки. — Можно я? Он сузил глаза. — Что — можно? — Сбрею. Я раньше работала в барбершопе. Разве не рассказывала? Клиенты говорили, у меня самое нежное прикосновение. Хотя, наверное, просто хотели, чтобы я подержалась за их хозяйство. Он покачал головой. — Заманчиво, но нет. Она хихикнула. — Не бойся, крутой. Твоя маскулинность выживет. Обещаю. Он что-то проворчал, вяло протестуя. Она была в отличном настроении. И он не понимал, откуда это взялось. Раньше ее легкость была частью игры — соблазнительной, хитрой, выученной. А сейчас — нет. Ни брони, ни фальши. Только смех, чистый, без подвывов. Голос, свободный от напряжения. Та самая легкость, которой он не доверял, если к ней не прилагался счет. Но теперь она была… бесплатной. Или казалась такой. Он ожидал, что она будет злиться. Что он сам будет ее презирать. Но шутить об этом — вслух, открыто — лишало боль ее силы. Превращало ее в нечто маленькое. Нелепое. И он поддался. Позволил себе шагнуть в игру. Она усадила его на диван, заставила запрокинуть голову. Лезвие блеснуло в ее руке, когда она наклонилась ближе — уверенные руки, легкие пальцы. Он почти ничего не чувствовал. Только ее — тепло, дыхание, присутствие. — Я еду в Нью-Йорк, — вдруг выпалила Саша, словно не в силах больше сдерживаться. — Помнишь тот кавер, «Never Truly Vanish»? Его увидел букер из Mercury Lounge. Написал мне. Пригласил выступить на одной из их витринных ночей. Джон приподнял бровь. Она не заметила. Слишком сосредоточена на линии его подбородка. — Это серьезно. Платят копейки, но там будут скауты. Менеджеры. Люди, которые реально могут что-то изменить. И я подумала — почему нет? Эймос объявился, вернул часть долга — всего треть, козел, но и на том спасибо. Этого хватит на билет. Так что я попробую. В худшем случае — вернусь к стрижкам. Она протерла его лицо полотенцем, театрально отступила. — Вуаля, сэр. Теперь вы можете продавать страховку. Он провел пальцами по щеке. Гладкая. Слишком. Как чужая кожа. — У тебя получится, — сказал он. Она махнула рукой: — Ну да, конечно. Ты же даже не слышал, как я пою. — Мне и не нужно. У меня инстинкт на такие вещи. Она бросила в него один из тех взглядов — скепсис, скрученный в насмешку. — Как бы там ни было… — пожала плечами. — С сексом покончено. Он глянул на нее. Вопроса не было — просто взгляд. — За деньги, — пояснила она. — Не вообще. Но все равно, тебе сегодня не светит. — Может, тогда правда стоит обесцветить волосы? — пробормотал он с кривой усмешкой. — Вдруг передумаешь. Могу даже плащ надеть. Он сказал это как шутку, но внутри все сжалось. Саша хихикнула, с тем особенным оттенком, в котором слышался вызов. — Только если хочешь, чтобы тебя повязали прямо на улице. Он усмехнулся. Но недолго. Она сияла. Дурачилась. Казалась легче, свободнее, чем он когда-либо ее видел. Это сбивало его с толку. Как смотреть, как кто-то босиком шагает по минному полю — спокойно, с улыбкой. Часть его невольно этим восхищалась. Другая — за это ее ненавидела. Саша махнула рукой, исчезая за дверным проемом: — Ну что, идешь смотреть, что я там наваяла? Он пошел за ней в ванную. Свет — слишком яркий. Белый. Больничный. Он посмотрел в зеркало. Ну вот и он. Или кто-то, на него похожий. Вроде бы тот же. Но тоньше. Старше. Как человек из прошлого, в существование которого он больше не верил. Саша скрестила руки, кивнула с наигранной серьезностью: — Прекрасно. Великолепно. Едва не плачу. Он усмехнулся. Против воли. Потом заметил, как она повторяет выражение его лица — то застывшее, жесткое, стянутое. Он носил его повсюду, не замечая. — Сука, — буркнул он. Она подмигнула: — Всегда пожалуйста. Оттуда они направились прямиком на кухню. Саша выложила покупки на столешницу, будто готовилась к ритуалу: латук, помидоры, красный лук, банка соленых огурцов, нарезка чеддера, булочки-бриошь и упаковка котлет из мяса черного ангуса, которые кричали во все горло «импульсивная трата». Джон покосился на это изобилие. — Бургеры? — спросил он просто чтобы не молчать. — Ну а что еще можно приготовить бургерному парню? — ухмыльнулась она. — Слава богу, твое любимое блюдо не рыба фугу. Она сполоснула руки и бросила через плечо: — Мне понадобятся две сковородки. И фартук, если у тебя, конечно, такое чудо водится. Он бросил на нее косой взгляд. Фартук. Ага, как же. Пусть поищет — где-нибудь рядом с вышитыми прихватками, ванильными свечками и табличкой «живи, смейся, люби». Пока он копался в верхнем шкафу, вытаскивая вторую сковороду из недр кухонного барахла, доставшегося вместе с квартирой, Саша включила радио. Покрутила частоты, пока не наткнулась на какой-то древний трек Бейонсе. Он поморщился. — Это обязательно? — Не мешай моему творческому потоку, лапочка. Он шлепнул сковородки на плиту. Две старые тефальки, дно поцарапано, ручки шатаются. Она окинула их скептическим взглядом, но промолчала — просто взялась за нож и начала шинковать лук, напевая под музыку и едва заметно пританцовывая. Джон встал у стены, скрестив руки. Его кухня, его плита, его дом — но почему-то все казалось чужим. Это она должна бы чувствовать себя не в своей тарелке. Но чувствовал себя так он. Саша не замолкала. Пока один трек сменился другим, она уже выдала лекцию по карамелизации лука: никакого сахара, только терпение, слабый огонь и немного бальзамического уксуса или вина, чтобы не прилипло. Он дал ей пофилософствовать, а потом молча подошел и вынул нож у нее из рук. — Кто тебя учил так держать лезвие? Сейчас пальцы себе отпилишь. — Извините, шеф Рамзи. — Она с притворной покорностью отступила в сторону. — Передаю эстафету профессионалу. Он буркнул что-то неразборчивое, заняв ее место у разделочной доски. Готовка всегда казалась ему чем-то недостойным. Как стирка. Как списки покупок. Как налоги. Прозаические ритуалы, за которые люди цеплялись, лишь бы не думать о том, насколько ничтожны их жизни. Он презирал все это. Ему никогда не приходилось готовить. Еда просто появлялась. Кухни были чужой заботой — делом тех, кто получал деньги за то, чтобы иллюзия оставалась безупречной. Но, может, теперь стоило пересмотреть приоритеты. В глуши, где он мечтал осесть с Райаном, полуфабрикатов не будет. Ресторанов тоже. А если тот попросит блинов? Не хотелось бы обделаться перед ребенком, ради которого он вообще-то еще дышал. Да и к тому же — самодостаточность не помешает. Чем меньше они будут светиться в городе, тем лучше. Возможно, они заведут огород. Кур. Свои яйца по утрам. Может быть даже… Корову. Он сам будет доить ее. Ничего сложного. Джон на мгновение завис в этом образе — так ярко представилось утро, парное молоко, лес, тишина, Райан рядом — что он потерял нить. Рука дрогнула, и лезвие соскользнуло по пальцу. Он резко втянул воздух сквозь зубы. Кровь выступила сразу — алой каплей на кончике указательного пальца. Саша обернулась от раковины, где промывала латук под струей. — Ого. Даже у великих бывают осечки? — хмыкнула она, когда он сунул палец под кран. А потом, не давая ему времени ни возразить, ни отшатнуться, схватила его за запястье и легко чмокнула в порез. — Все. Теперь заживет. Он замер. Не от боли. Просто не знал, что с этим делать. Тело среагировало быстрее, чем он — будто сработал старый, забытый рефлекс. Саша прыснула, заметив его лицо. — Ну и ну. Что, мама так не делала? Он посмотрел на нее без выражения, губы чуть дернулись. — Не делала, — коротко. — Ее вообще не было. Она осеклась. — Блин. Прости. Я не подумала. — Забей, — поморщился он. — Отца тоже не было. Познакомились пару лет назад. Лучше бы не знакомились. Саша выдохнула сквозь нос. — Я своего встретила в шестнадцать. — Пауза. — Тоже так себе опыт. — Да ну, — буркнул Джон. Она промокнула латук бумажным полотенцем, пожала плечами. — Я даже не знаю, чего ждала. Он знал, что я есть. Шестнадцать лет — и ни разу не появился. Но я почему-то решила: вот он меня увидит, и что-то в нем… щелкнет. Типа: «Ого, копия. Моя дочь». И все. Расплавится. Она возилась с банкой огурцов — крышка не поддавалась. Джон молча взял у нее банку, открыл. Саша тут же сунула внутрь вилку. — Я тогда школу прогуляла. Уехала в Миннеаполис. Три часа на автобусе, потом три мили пешком — до его пригородного гнезда. Лужайка, качели. Дом с верандой. Его жена открыла дверь — милейшая. Сказала подождать в гостиной, позвонила ему на работу. Налила мне суп. Настоящий, не из банки. С листиком базилика. Из ее огорода. Она усмехнулась. — Их сын — ну, мой брат, выходит? — показал мне свою коллекцию жуков. Я сидела, смотрела, думала: может, это оно и есть. Семья. А потом… Она щелкнула зажигалкой, зажгла конфорку, налила масло в сковородки, одну взяла, покрутила. — Он оказался мудаком, — закончил Джон. — Не совсем, — покачала она головой, высыпая лук. — Он просто… не знал, что со мной делать. Спросил, зачем я приехала. Я сказала — не знаю. Спросил, нужны ли деньги. Я ответила — нет. Поболтали про школу. Про маму. Потом он отвез меня на станцию. Купил обратный билет. И все. Саша выложила две котлеты, вдавила их в сковороду лопаткой. — С тех пор я его не видела. Джон молчал. Вспомнился Солдатик. Когда он вытащил Белоснежку из комы — думал, все теперь будет иначе. Тот увидит, чего Джон добился, и гордо встанет рядом. Будет с ним — в этом новом мире. Джон даже был готов простить ему Райана. Говорил себе, что Бутчер ему мозги запудрил. Что, может, он все еще… отец. Хоть в каком-то смысле. И сначала казалось, что все получилось. Какое-то время они были по одну сторону. Пока Солдатик не увидел лагеря — и не ушел. С отвращением. С разочарованием. А потом, когда началась пандемия, решил напоследок сыграть в героя. Подорвался, чтобы ее остановить. Джон его ненавидел. Но если бы не он — Райан был бы мертв. И Джон до сих пор не знал, сделал ли тот это ради красивого ухода, ради внука, или просто чтобы хоть раз в жизни поступить правильно. Может, все сразу. Он знал только одно: после побега из Башни они какое-то время держались вместе. Райан и Солдатик. Джон слышал, как они шутили друг с другом — шутки с подкладкой, чужие, не для него. Видел, как Солдатик тренировал его — бросал на землю, как мешок. Без сантиментов, без объяснений, без скидок. Удар за ударом, пока Райан сам не просил остановиться. Тогда Солдатик вставал над ним, пинал носком ботинка и ухмылялся: — Эй, че сопли развел? Давай, покажи, что не зря жрешь мои калории. Первый раз, когда Джон это увидел, у него внутри что-то треснуло. Красная вспышка в глазах. Импульс: вмешаться. Остановить. Врезать ему по морде. Но он сдержался. Хотел, чтобы Райан сорвался сам. Заорал на него. Оттолкнул. Выдал: «Отвали, я тебя ненавижу!» — так же, как когда-то выдал это ему. Потому что когда Джон тренировал его — он контролировал каждый жест. Ни разу не повысил голос. Ни разу не дал ему по-настоящему упасть. Обращался с ним, как с хрупким стеклом. Думал: если будет осторожен, если сделает все правильно — Райан не отдалится. Он ошибался. А Солдатик? Тот хватал его в железный захват, пока пацан не начинал хрипеть. Обзывал, не фильтруя язык. Не заботился, как это звучит. Один раз швырнул его через плечо прямо в мусоровоз — и едва не обоссался от смеха. И что? Райан его оттолкнул? Ни хрена. Он выбрался из кучи мусора, стряхнул с себя пакет — и расхохотался. Так, будто ему это понравилось. Джон не умел так. Не знал, как быть с ним просто. Как касаться — и когда. Как сесть рядом, чтобы это не выглядело неловко. Как разговаривать, чтобы в ответ не получать этот растерянный взгляд. Сколько можно держать его в объятиях. И можно ли вообще. Солдатик не спрашивал. Просто заходил, пинком снося дверь с петель — и занимал все пространство. И Райан его не выгонял. А Джон только смотрел. И не знал, что с этим делать. Хотел одновременно кричать, смеяться или исчезнуть. Чувствовал в горле обиду — что в собственной семье оказался третьим лишним. Ревность — что его так легко заменили. И, — черт бы его побрал, — облегчение. Потому что даже тогда, несмотря ни на что, часть его все равно была… благодарна. За то, что Райан был не один. Саша перевернула котлеты. Сказала почти не глядя: — Наверное, я просто не понравилась ему. Не такая оказалась. Не то лицо, не тот голос. — Да не в тебе дело, — сказал Джон. — Он просто струсил. Саша улыбнулась краем рта. В глазах — тишина. — Наверное. Некоторые просто… не тянут на родителей. Лучше бы и не заводили детей. Она мешала лук, глядя, как шкварчит масло. — Меня больше всего пугает, что с Молли будет так же. Что она вырастет такой же. Подумает, что с ней что-то не так. Что она — ошибка. — С тобой все нормально, — сказал Джон. Жестко. Почти резко. — Со мной все плохо, — спокойно ответила Саша. — Я трахаюсь с кем попало, чтобы было, где спать. Молли заслуживает большего. Он протянул ей доску с огурцами и помидорами. Она взяла ее, мельком взглянув — и хмыкнула. — Потоньше можно было. Открыла горчицу, намазала булочки. — Эта штука с Нью-Йорком — ради нее. Мой шанс. Сделать хоть что-то правильно. Джон смотрел на нее. Долго. Внимательно. — И ты сделаешь. Саша слабо улыбнулась и выключила плиту. — Надеюсь. Они едва успели собрать бургеры, как в дверь постучали. Джон напрягся. Соседи всегда звонили в звонок. Стук повторился — три гулких, решительных удара, будто кто-то пытался выбраться из запертой комнаты. Саша насторожилась. — Ты кого-то ждешь? Джон молча направился к двери и резко распахнул ее. И сразу пожалел. Волосы, зализанные, как у дешевого Элвиса. Пот под воротником кожанки. На лице — зажившие порезы. Под глазами — темные мешки. Глаза бегают. Эймос. Джон тихо выдохнул через нос. — Гляди-ка. Вылез из-под камня. Эймос резко дернулся, будто увидел не того, кого ожидал. На долю секунды в его лице мелькнуло нечто странное — растерянность, сжатая в узел напряжения. Взгляд метнулся к подбородку, скользнул по скулам, задержался на глазах. Губа дернулась, как у пса на грани оскала. — Саша тут? — хрипло спросил он, вглядываясь мимо плеча Джона. — Саша! Детка! Джон не двинулся. — Надеюсь, ты принес остаток долга. Иначе сейчас полетишь обратно — мордой вниз. Из-за спины послышались шаги. Саша подошла ближе, лицо каменное, голос — ледяной: — Что ты тут забыл, Эймос? Опять следил за мной? — Да везде тебя искал, блять, — он нервно облизал губы. — Мымра из твоей новой норы дала мне адрес квартиры внизу. Там слепошара, говорит, ниче не знает. А потом я тебя в окне увидел. Нам надо поговорить. — Нам не о чем говорить. — Да есть, блять. Есть, Саша. У меня новости. Потрясные. С катушек слетишь, отвечаю. Пошли. — Я никуда с тобой не пойду. — Тогда впусти. Или хочешь, чтобы мы все грязное белье прямо тут разложили? Джон уже открыл рот — выкинуть этого ублюдка обратно на лестницу, но Саша опередила. Тихо, будто себе: — Ладно. Она коснулась его локтя. Почти извиняясь. Он отпрянул, но уступил. Неохотно. Эймос вошел. С порога глянул на них обоих. Почуял. — Можем наедине? — Здесь и сейчас, Ромео, — отрезал Джон. — Рассказывай свою сказку. Мы тут трахались. Ты мешаешь. Что-то дернулось на лице Эймоса. Но он проглотил. Заговорил быстро, сбивчиво, как под кайфом: — Деньги, Саша. Все. Хорь зажал — но я выбил. До последней купюры. — Молодец. Теперь наконец закроешь долги? — Какие, нахуй, долги?! — голос сорвался на истерику, в ней слышалась почти радость. — Пусть отсосет, этот ебаный жид с его уродами. Ты меня слышишь? У меня есть бабки. Все. Четверть миллиона. В багажнике. Наликом. Я все собрал — шмотье, подгузники. Осталась ты. Ты и Молли. Все. Мы уезжаем. Саша на секунду зажмурилась. — Ты же хотела. Хотела вырваться. Жить по-новому. Без тараканов. Без копов. Без долгов. Все готово. — Он нас найдет. — Ее голос чуть дрогнул. — Он убьет нас. — Не найдет, — ухмыльнулся Эймос. — Я позаботился. — Что ты сделал? — Все, что должен был. Давно. — Нет. Скажи нормально. Что ты сделал? — Я все исправил, черт побери! — взорвался он. — Убрал проблему. Навсегда. Саша побледнела. — Господи. — Надо ехать. Прямо сейчас. Прямо, блять, сейчас. — Нет, — выдохнула она. — Не сдвинусь с места, пока не расскажешь все. Она взглянула на Джона. Чуть дернула подбородком. Он понял. — Дам вам минуту, — буркнул он. И вышел. Это не была вежливость. Ему нужно было взять пистолет. Он прошел в спальню и присел на корточки. Протянул руку под кровать. Пистолет был примотан скотчем к деревянной раме снизу — на случай, если Бон Джови вдруг снова решит объявиться без стука. Джон уже не помнил, когда придумал это. Наверное, вдохновился старыми шпионскими комиксами — теми немногими, что ему разрешали в лаборатории. Проверил обойму. Рассчитана на десять патронов девятимиллиметровки. Внутри — только два. Когда вернулся, Саша и Эймос уже переместились на кухню. Дверь была закрыта. Из-за нее доносились приглушенные голоса. Он двинулся лениво, но одно слово вынырнуло из потока и остановило его на месте. Хоумлендер. Наверное, послышалось. В ушах заколотила кровь. Он подошел ближе, затаив дыхание. — Ты, блять, тоже ослепла, как та сука внизу? — Снова обдолбался, Эймос? — ее голос был холодный, острый. — А ведь клялся на могиле матери, что завязал. — Я, нахуй, чист как стекло! Ты должна видеть это. Ты, блять, из всех людей! У тебя же его постер над кроватью висел. Сколько раз ты, блять, теребила свою фасолинку под эту рожу? — Ты псих. — Я? — он захохотал. — Как ты можешь не видеть? Эта челюсть. Эти мертвые глаза. Ты хочешь сказать, это просто совпадение? Пауза. — Ты несешь чушь. — Я? — его голос стал ниже. — Вот как мы сделаем, детка. Доедем за город, позвоним. Намекнем федералам. Заберем награду. Слышала, сколько дают? Четверть ляма. У нас будет полмиллиона, Саша. Купим дом. Или, нахуй, целую улицу. — Серьезно? Ты только что убил человека, Эймос. — И че? Это никак не связано. — Я сказала — нет. — Почему? Потому что трахаешься с ним? Вот оно, да? Мечта из детства вернулась? — Заткнись! — голос Саши хлестнул, как плеть. — Этот человек не имеет к твоему дерьму никакого отношения. Он сделал для меня больше, чем ты за всю, блять, жизнь. Так что нет. Я не сдам его федералам. Тишина. Напряженная, свинцовая. Потом Саша — тише: — Ты правда думаешь, это он? — Я не думаю. Я знаю. И ты знаешь. — Нет… Я… — Пауза. — Только попробуй, Эймос. Позвони хоть кому-нибудь — я тебе, блять, пальцы переломаю. Джон открыл дверь. Встал в проеме. — Я бы ее послушался, — сказал он спокойно. И улыбнулся. А потом поднял пистолет. И нажал на курок. Выстрел разнесся по квартире, как гром среди ясного неба. Саша закричала. А Эймос не издал ни звука. Он рухнул на колени. Руки рванулись к горлу. Изо рта вырвался пенный хрип. Артерия фонтаном выплеснула кровь. Джон смотрел, как белая плитка под его головой быстро окрашивается в красный. А потом, краем глаза, заметил отражение в дверце микроволновки. Гладко выбритый. Сосредоточенный. Знакомый. Он все еще был здесь. Конечно. Я никуда не уходил, тигр. И никогда не уйду.