Часть 23

Джон медленно развернулся. Ствол лег точно на Сашу. Она больше не кричала. Просто стояла, как вкопанная, с поднятыми руками — тонкими, дрожащими, как вымокшие бумажные гирлянды. Лицо побелело до серого. Губы — почти синие. Покачала головой. Едва-едва. Нет. Прикусила губу, будто пыталась удержать дыхание. Зеленые глаза распахнуты до предела. Блестят. Не от слез — от ужаса. Не мигают. Смотрят прямо на него. Рука Эймоса на полу судорожно дернулась — и замерла. Кровь продолжала течь. Господи, только глянь на себя. Ну и мессия. Что, жаль ее? Мордашка слишком милая, да? Или тебе жалко себя, ублюдок? Жалко, как она на тебя смотрела? Нечего думать. Она знает, Джон. Все. Конец. Прикончи ее. Он скользнул пальцем по спусковому крючку. Механизм отозвался еле ощутимым сопротивлением. Джон чувствовал это всем телом: как сжатая мощь ждет сигнала. Вся энергия — в девятимиллиметровом снаряде. В крохотной оболочке — простота решения. Одно дыхание. Один взмах ресниц. Вот и все. Легкое движение — и она исчезнет. Ее мягкость — окаменеет. Ее тепло — застынет. Как пепел пера над костром. Он закопает ее рядом с ним, может быть, — с тем, кто ее бил, кто сломал ей жизнь. Положит сверху гравий. Потом землю. Потом снег. И все. Никто не узнает. А Молли? Сердце стучало, будто где-то снаружи. Он почти не чувствовал тела. Только металл в руке. Горло — сухое. Словно весь песок мира оказался внутри него. И что ты встал, как придурок? Думаешь, она промолчит? Ну давай, тигр. Рискни. Вдруг повезет. Вдруг не потеряешь Райана. Хижину. Свою вшивую мечту. Сделай это. Быстрее. Пока не передумал. Пока не расклеился. Пока не вспомнил, как она целовала твой порез и смеялась на кухне. Пока не начал мечтать опять — про выдуманную жизнь, в которой ты не чудовище. Ее губы разомкнулись. Хриплый шепот — словно изнутри его головы: — Джон? Имя прорезало его изнутри. Рвануло, как ржавым ножом по животу. Он зажмурился. Лицо дернулось. Ствол опустился — едва. Хватка ослабла. На миг. Включи голову, придурок. Ты никогда не увидишь Райана. Не почувствуешь, как он тебя обнимает. Не услышишь его голос. Ты этого хочешь? Этого? Тогда жми. ЖМИ, БЛЯТЬ. Палец снова лег на спусковой крючок. Надавил. Сильнее. Плотная, тяжелая тишина звенела в его ушах, как обратный отсчет перед взрывом. Из глубины квартиры донесся тихий, глухой звук. Поскуливание. Стелла. Скрежет когтей по линолеуму — легкий, неуверенный. Скрип двери. В последний раз он видел ее, свернувшейся клубком у кровати, когда заходил за пистолетом. Видимо, выстрел разбудил ее. Он услышал ее дыхание раньше, чем заметил саму — быстрое, беспокойное. Так дышат собаки, когда чувствуют беду. Когда в стае трещина. Когда воздух пропитан страхом. Она подошла к порогу и застыла. Ни лая. Ни рычания. Только снова жалобно пискнула, и хвост лениво ударил по полу — раз, как запятая. Она знала. Не в деталях, но знала главное. Чувствовала. Запах крови. Металл. Порох. Давление в воздухе. Его запах. Его тень. Звонок в дверь. Голова Джона инстинктивно дернулась в сторону звука. Потом снова на Сашу. Та не шелохнулась. Так и продолжала стоять, дрожащие руки в воздухе, губы приоткрыты, как будто она собиралась что-то сказать. Другой голос, приглушенный, донесся сквозь дверь: — Мистер Камински? Дверной колокольчик прозвенел снова. Грудная клетка дрогнула. Он смотрел на Сашу, а она широкими глазами смотрела на него, смертельно-бледная. Он молча приложил палец к губам — тот самый порезанный палец. Она кивнула — едва заметно. Потом Джон начал медленно пятиться к двери, не сводя с нее глаз, развернулся и щелкнул замком. — Кэсси. Добрый день, — сказал он, стараясь напустить в голос тепло. Слова вышли неестественными, скованными, будто он читал их с листа. — Какой… приятный сюрприз. Она нахмурилась. — Я услышала грохот. — М-да. Я… уронил сковородку, — пробормотал он, глядя куда-то мимо. Язык машинально облизнул губы. — Чугунную. Думал… ну… попробовать что-нибудь приготовить. Не из коробки. Типа, как вы говорили. Бургеры. — Он кивнул в сторону кухни, как будто подбадривал сам себя. — Запах чувствуете? Ее ноздри дрогнули. Но хмурый взгляд остался. — Больше походило на выстрел. — Выстрел? — он выдавил смех. Тот прозвучал глухо, как эхо в закрытом ящике. Пальцы сжались на стволе. Язык прилип к небу. Один патрон. Два свидетеля. На пистолете свет клином не сошелся, тигр. Есть и другие способы. Три тела. И никакого Воут, чтобы все зачистить. Не дрейфь. Что-нибудь придумаешь. — Хотите войти, Кэсси? — он натянуто улыбнулся. — Проверить, не… не прячу ли я трупы в духовке? За его спиной послышался едва уловимый шорох, и тут же — легкий, кокетливый голос прозвенел почти в ухо: — Кэсси! А я как раз позже собиралась к тебе заглянуть. Как дела? Саша. Нет — Жюльет. Маска сидела на ней как влитая. В голосе — ни единой фальшивой ноты. Кэсси моргнула. Плечи чуть расслабились. — Эмм… Простите, если я не вовремя. Я просто услышала странный шум и хотела убедиться, что все в порядке. — Боже, это было так слышно? — Жюльет залилась веселым смехом. — Мы просто немного… увлеклись. Представь себе: хотела всего лишь поцеловать его в шею, а через секунду — бац, все летит к черту. Стол, стул, сковородка, белье. Упс. Кэсси вздрогнула. Лицо застыло. Ладонь медленно соскользнула с дверной рамы. Она сделала шаг назад. Едва заметно, но резко. Щеки покрылись неровными пятнами. Рот приоткрылся — и тут же закрылся. Только короткий, неуклюжий кивок. Жюльет, не сбавляя темпа, ослепительно улыбнулась: — Но обещаем, в следующий раз будем осторожнее. Или хотя бы не будем сносить мебель. — Рада, что все в порядке, — сдавленно пробормотала Кэсси. Она отступила еще на шаг — уже окончательно. Словно ей нужно было не просто уйти, а выбраться из воздуха этого разговора. — Хорошего дня. — И вам хорошего дня, Кэсси, — мягко, почти ласково сказал Джон. Он дождался, пока ее трость застучит по ступенькам, и только тогда медленно закрыл дверь. Повернулся. Саша стояла посреди комнаты. Лицо все еще бескровное, дыхание рваное, но в ее теле уже не было паники. Только напряжение — плотное, как канат. Будто она держала себя силой, чтобы не начать дрожать. — Подождем, пока стемнеет, — сказала она быстро, не дав ему раскрыть рта. Голос резкий, как щелчок ножа по стеклу. — Возьмем его машину. Я знаю место. За карьером, в лесу. Старый колодец. Его не найдут. Джон молчал. Она продолжила, чуть тише: — В багажнике канистра. Полная. Повернула голову в сторону кухни. Тело Эймоса все еще было видно в проеме. Сломанная, криво вытянутая тень. — Лучше отмыть кровь сейчас. Пока не впиталась в плитку. У тебя есть отбеливатель? Он медленно выдохнул через нос. Пальцы крепче сжались на пистолете. Щелкнули суставы. Качнул головой. Усмехнулся — без веселья. — Под раковиной. — Пауза. — Но сперва пообедаем. А то остынет. Джон повернулся и направился на кухню, не дожидаясь ответа. Стелла все еще была там. Стояла чуть поодаль от тела, нос опущен к полу, уши прижаты. Нюхала край разливавшейся крови, не прикасаясь — просто зависла над лужей, настороженная, неподвижная, будто пыталась разобраться, что именно было перед ней. Ее дыхание выходило коротким, рваным. Время от времени она издавала тихое, прерывистое пыхтение, словно не могла решить, следует ли ей бояться или просто держаться на расстоянии. Бургеры все еще лежали на тарелках. Стол, посуда, булочки — все в мелких каплях крови. Артериальное облако, тонкое, как пыль. Джон переступил через лужу, отломил краешек булки и присел на корточки. — Эй, — пробормотал он, низко и мягко. — Стелла. Иди сюда. Она подняла голову, посмотрела ему в глаза — настороженно, но по-прежнему с доверием. Потом медленно подошла. Он разломил хлеб пополам, протянул ей один кусочек. Стелла аккуратно взяла его с его ладони, почти не коснувшись — только влажный, шершавый язык скользнул по пальцам. — Хорошая девочка, — сказал он и погладил ее по загривку. Сохранив остаток булки в руке, он повернулся, пошел к спальне. У порога бросил кусок внутрь и, дождавшись, пока собака исчезнет в темноте комнаты, прикрыл дверь. Потом вернулся на кухню. Взял обе тарелки. Одну молча протянул Саше. Она взяла, не поднимая глаз. Он слегка коснулся ее спины — легкий, направляющий жест. Не толчок, не давление. Скорее приглашение. Она двинулась вперед, медленно, почти грациозно, и опустилась на диван — как будто не была уверена, выдержит ли тот ее вес. Джон сел рядом. Поднес бургер к лицу, впился в него. Мясо было еще теплым. Прожарка — средняя. Все, как он любил. — Ты была права насчет лука, — похвалил Джон. — Эта штука с карамелизацией. Совсем другое дело. Саша не ответила. Не шевелилась. Смотрела в тарелку — дешевый, поцарапанный пластик с облезлым узором по краю. Как в бесплатной столовой. Кровь впиталась в булку, растеклась по поверхности тонкими красными прожилками. Джон бросил на нее взгляд. Попробовал улыбнуться. — Ну? — мягко сказал он. — Будешь есть или молча на него пялиться? Она не ответила. Опустила глаза, поставила тарелку себе на колени. Подняла бургер обеими руками — медленно, будто держала кирпич. Но не двинулась. Он раздраженно выдохнул. — Блять. Ешь свой гребаный бургер, Саша. Она вздрогнула — будто по команде. Поднесла бургер к лицу. Он следил за каждым движением. Когда запах мяса ударил ей в нос, она замерла. Совсем ненадолго — но он заметил. Как грудная клетка перестала подниматься. Как пальцы чуть сильнее вжались в хлеб. Как горло дернулось, будто сдерживало позыв к тошноте. Она откусила. Маленький, неуверенный укус. Почти театральный. Как у ребенка, играющего в «ужин». Потом — пауза. Челюсти начали работать. Медленно. С усилием. Как будто она жевала вату. Он заметил, как дернулась мышца у нее на шее. Как скулы напряглись. Как капля пота скатилась по виску и исчезла под волосами. Она сглотнула. Втянула воздух через нос. Щеки чуть налились цветом. Он не отводил взгляда. — Вот и молодец. Ее щека дернулась. На губах поблескивала влага — жир, пот… возможно, кровь. Он потянулся за салфеткой. Взял одну, сложил, и — медленно, без слов — коснулся ее губ. Легкое движение: по центру, потом по краю. Она не вздрогнула. Он убрал руку, скомкал салфетку и положил на край стола. — Вот так, — тихо сказал он. — Теперь чисто. Джон доел бургер за несколько небрежных укусов — не чувствуя ни вкуса, ни текстуры, ни тепла. Просто заканчивал то, что начал. Саша сидела рядом, неподвижная, кусая свой с медленной настороженностью. Глаза ее были стеклянными, затуманенными. Смотрели куда-то сквозь еду, сквозь него, сквозь все. Он отставил тарелку, выдохнул и медленно откинулся назад. Позвоночник хрустнул. Он потянулся. Рука неторопливо легла ей на колено, скользнула чуть выше — будто так, между делом. — Ну что? — выдохнул он. Голос ленивый, почти ласковый. — Как тебе? Она медленно повернула голову. Лицо — непроницаемое, закрытое. В глазах — ничего, кроме его отражения. Будто смотреть в разбитое зеркало. — Что именно? — шепнула она. Он криво пожал плечами, небрежно указал на свое лицо. — Это. Настоящий я. Все еще возбуждает? — губы искривились в холодной усмешке. — Ты на этом раньше дрочила? — пальцы скользнули дальше, по внутренней стороне бедра. — Ну? Уже течешь? Саша аккуратно положила бургер на тарелку. Медленно, почти церемонно отставила ее в сторону. Потом повернулась к нему, взглянув в упор — без страха, но и без вызова. Спокойно. Утомленно. — Хочешь, чтобы текла? — Голос — ровный, без окраса. Как будто речь шла не о ней, а о какой-то третьей женщине. — Все еще по старому тарифу. Он хрипло рассмеялся, убирая руку. — Разве ты только что не заявила, что завязала с этим дерьмом? Она чуть склонила голову. Волосы упали на лоб. — А ты разве не говорил, что тебя зовут Джон? Выходит, мы оба врали. Он медленно отвернулся. Улыбка исчезла. Взгляд скользнул в сторону, в тень. — Это мое имя, — сказал он глухо. — Всегда было. До того, как я выдумал все остальное. Она не ответила. Только молча смотрела него. Потом поднялась, не спеша. — Ладно. Пора начинать. Пока кровь не въелась в плитку. У тебя есть перчатки? Они вернулись на кухню. На секунду Саша застыла на пороге, но все равно вошла. Крови будто стало больше. Под белым светом энергосберегающих ламп багровая лужа блестела, как желе. Голова Эймоса была повернута набок, глаз открыт. Джон заметил, как взгляд Саши метнулся к ножу на столешнице. Он резко шагнул, положил ладонь на рукоять. — Только не начинай. Не сегодня, — сказал он устало, почти шепотом. Пистолет был заткнут за пояс. Он взял нож, но не знал, что с ним делать. Ни держать, ни отпускать не хотелось. Но Саша уже отвернулась. — Нам понадобится ведро с холодной водой, — сказала она. — Не горячей — свернет кровь. Отбеливатель. Скотч, если есть. Полотенца. Что-то, чтобы завернуть тело. Душевая занавеска подойдет. Он прищурился. — Скажи еще, что это у тебя не впервые. Она только чуть качнула головой. Он ушел — за водой, полотенцами, занавеской. Когда вернулся, она уже сидела на корточках у тела. На руках — голубые резиновые перчатки из-под раковины. Рядом — губки. Она методично шарила по карманам Эймоса, перекладывая находки в аккуратный ряд. Без суеты. Как в сериале. Ключи. Телефон. Бумажник. Сигареты. Зажигалка. Нож. Жвачка. И желтая соска с ромашкой. Пожеванная. Пыль прилипла к резине. Саша сжала ее в кулаке. Потом убрала в карман. Джон фыркнул: — Трофей на память? Она не взглянула на него. Он подошел ближе, поставил ведро рядом, достал новые перчатки из-под раковины, натянул — в спешке, криво. Саша вылила колпачок отбеливателя в воду и протянула ему губку. Кровь уже начинала подсыхать. Схватывалась по краям — почти черная, липкая. Сдиралась хлопьями. Он не смотрел на плитку. Смотрел на Сашу. На то, как она скребла, не отрываясь, как будто от этого зависело, останется ли она целой. Лицо спокойное, почти пустое. Только дыхание мелкое, напряженное. Руки работали, будто отдельно от тела. Он молча передал чистую тряпку, когда та, что она держала в руках, окрасилась в розовый. — Мы с ним выросли, — сказала она вдруг. Будто ни к кому не обращаясь. Голос ровный. Сухой. — Он жил рядом. Я к ним таскалась после школы. Его мать работала вечно. Моя… под кайфом. Всегда в постели. Сидели на кухне, жрали все подряд. Хлопья, крекеры, консервы. Что было. Она выжала полотенце в ведро. — «CSI» смотрели. Сами сцены преступлений устраивали. Мазали игрушки джемом, изображали трупы. Иногда играли в беглецов. Бонни и Клайд. Это мне больше всего нравилось. Быть той, кто смывается. Кто держит в руках руль и пистолет, а не ручку двери. Она смахнула волосы с лица. — Он всегда был… злой. Нет, не злой. Грубый. Бывал жестокий. Но — он единственный, кто не ржал, когда из-за вшей меня побрили наголо. Единственный, кто делал вид, что все нормально. Как-то даже испек мне торт. Дерьмовый. Сырой внутри. Но я его съела. Потому что никто мне никогда ничего не пек. Она снова наклонилась, протирая швы между плитками. — Надо было уходить, до того как я от него забеременела. — Тишина. — Но я все равно знаю: тот мальчишка в нем остался. Просто спрятался. Глубоко. Под страхом, под яростью, под всем этим дерьмом. Потом — еще тише: — Иногда я думаю, что было бы, если бы кто-то помог ему выбраться. Джон встал. Бросил окровавленную тряпку в ведро. — А может, он и не хотел. Может, в этом все и дело. Он не смотрел на нее, когда сказал это. Просто подошел к окну и распахнул створку. В носоглотке жгло от запаха хлорки, глаза слезились. Они обмотали запястья и лодыжки Эймоса скотчем, надели на голову мусорный пакет и перекатили тело на занавеску — Джон взялся за плечи, Саша — за ноги. Занавеска оказалась коротковата: ступни торчали с другого края. Джон разорвал еще несколько мусорных пакетов по шву и набросил сверху. Пока работали, пистолет в поясе мешал. Он достал его и бросил на столешницу. Нож — туда же. И забыл о них. Как о сломанных игрушках, с которыми больше не хочется играть. Когда все было кончено — пол вычищен, тело плотно упаковано, окровавленная вода слита в унитаз, гора мокрых полотенец и губок сложена в пакет, чтобы потом сжечь, — Джон тщательно вымыл руки под краном. Вода на секунду окрасилась в красный. Потом снова стала прозрачной. Он перевел взгляд на Сашу. Она стояла, прислонившись к столешнице спиной, в руке — соска, сжата в перчатке. Молча вертела ее, словно вспоминая, как правильно ее держать. — Мне нужно позвонить подруге, — сказала она, не глядя на него. — Она с Молли. Если я не вернусь, поднимет панику. — Что, не может подождать пару часов? — сухо отозвался он. — По-моему, ей не впервой. Саша метнула на него короткий взгляд. Пальцы сжались крепче. В глазах что-то дрогнуло — выражение изменилось, стало мягче. Как будто в этих словах она расслышала надежду. — Я не собирался тебя убивать, — сказал он. Он собирался. И она это, конечно, знала. Он все еще мог передумать. Но об этом ей знать не стоило. А вот о том, что не хотел — стоило. Саша кивнула. Потом молча достала телефон из кармана и положила рядом с ножом и пистолетом. Снаружи садилось солнце. Тени ползли по кухонному полу, длинные, зыбкие. Скоро стемнеет. Они вернулись к дивану. Опустились на него по разным углам, оставив между собой расстояние. После всей уборки, после крови, хлорки, адреналина — Джон чувствовал усталость, но не пустоту. Эта усталость была другой. Внутренне собранной. Почти мирной. Он бросил на нее взгляд боковым зрением. И почти — почти — позволил себе представить, как она прижимается к нему. Вес ее головы у него на плече. Ее волосы щекочут шею. Почти потянулся. Но не пошевелился. Ее дыхание выровнялось. Она слегка повернулась, щекой уткнувшись в подушку. Глаза закрылись. Он встал, пошел в спальню, вернулся с одеялом. Осторожно укрыл ее. Ее ресницы чуть дрогнули, но лицо осталось расслабленным. Почти детским. Он смотрел на нее и думал: что она чувствует к нему сейчас? Отвращение? Страх? Хотя, впрочем, к чудовищам ей было не привыкать. Она жила с одним. Родила от него. Возможно, и сама уже стала чем-то подобным. Или всегда была. Он придвинулся ближе. Осторожно провел рукой по ее щеке, убрал с лица прядь волос. Хотел сказать ей все. О падении. О Райане. О Вещи. О том, как теперь он живет, притворяясь, что живет. Слова жгли язык, будто рот был полон углей. Но он знал: если скажет — то все. Открыться так же полностью, как она — значит приблизиться к решению убить ее. А ее смерть — это шаг назад. Шаг в сторону от Райана. А ради него он выбрал другой путь. Шахматная партия наоборот: каждая фигура, которую ты убираешь с доски, делает победу невозможной. Сентиментальничаешь, тигр. Быть человеком тебе не к лицу. Он зажмурился. Глубоко выдохнул. Покачал головой. Быть человеком. Худшее, что с ним случилось. Но когда это произошло — странным образом это принесло облегчение. Больше не надо притворяться. Не надо держать фасад над рассыпающимся фундаментом. Не надо бояться все потерять — потому что терять больше нечего. Худшее, что с ним случилось. Но все же — не худшее, что могло бы произойти. Его могли бы поймать. Райан мог бы умереть. Или Вещь — выбраться наружу. Вещь. Сейдж отдала ему ее без всяких церемоний. Просто сунула в ладонь запаянный контейнер с microSD-картой. Сказала — это страховка. На случай, если все пойдет к чертям. Посоветовала смотреть только в самом худшем раскладе. Смешно вспоминать: тогда под «худшим» он подразумевал падение рейтинга на пару пунктов. Он тогда так и не посмотрел. Не потому что доверял — хотя и доверял. Просто с Райаном все развалилось в тот же день, и остальное пошло по наклонной. Он забыл. И Сейдж сильно повезло, что так вышло. Потому что если бы он тогда проверил карту — если бы понял, что она тоже это видела — он бы не раздумывал. Просто распилил бы ее пополам лазерами. Без колебаний, без сожалений. И плевать, что она была единственной, кого он мог бы назвать своим другом. Никто не должен был знать, что там. Никто. Вспомнил он о карте только позже — в товарняке по дороге в Миннесоту. Без сил, без оружия, без плана. Замерзший, лихорадочный, засунутый между контейнерами, как мешок с контрабандой. Подхватил тогда какую-то идиотскую человеческую болезнь — грипп, воспаление легких, менингит, черт его знает. Был уверен: сдохнет прямо там, в стальной кишке Америки. И вдруг вспомнил про карту. Про «страховку». Подумал — может, Сейдж оставила ему координаты тайника с последним «Ви». Секретный план, выход. Она ведь всегда все просчитывала на десять шагов вперед. Возможно, и это предусмотрела. Он молился. А потом вставил карту в телефон. Файлов там было не один, а сотни. Видео, аудио, доклады. Целый архив. Он ткнул в один — наугад. И его тут же вырвало. Не от жара. Не от качки. От того, что он увидел. Он почти выбросил карту — рука уже была вытянута над рельсами, пальцы дрожали. Но остановился. Затолкал обратно в капсулу. Закрутил крышку. Сначала не понял, зачем она ему это дала. А потом — дошло. Это был шантажный пакет. Выключатель. Последняя кнопка. Бомба, способная разнести в клочья не только корпорацию — империю. И он ей никогда не воспользовался. Почему? Он твердил себе — у него не было ресурсов. Ни команды. Ни контактов. Ни рычагов. Он был один. А Воут — быстрая машина. Они бы его выследили и стерли, прежде чем он успел бы открыть рот. Но правда была в другом. Он не мог — не смог бы — довести угрозу до конца. И Стэн Эдгар, который всегда видел его насквозь, понял бы это моментально. Потому что эта бомба была не просто в его руке — она была к ней намертво приклеена. Он все-таки заставил себя посмотреть часть архива. Не все. Четверть, может. Хватило с головой. Некоторые вещи он помнил. Смутно. Как через стекло. Но были и другие. Которые он не помнил вообще. Был слишком маленьким. Или слишком сломленным. Мэдлин говорила, камеры выключались, когда она приходила. Они не выключались. Конечно, не выключались. Все записывалось. Все документировалось. Все разбиралось по папкам. Он читал отчеты — холодные, стерильные, затопленные медицинским жаргоном. Его мозг — сводка триггеров, рефлексов, аномальных реакций. Разрушение ребенка, сведенное к графикам и таблицам. Чистая математика кошмара. И самое чудовищное? Они не выглядели жестокими. По крайней мере, не явно. Они были рациональными. Умеренными. Обоснованными. Просчитанными. Вот она, суть человеческой природы. Жалкие, запуганные существа, ведомые чувствами, которые не могут контролировать. И самое сильное из них? Страх. Страх — вот почему они строили газовые камеры и называли это решением. Почему сжигали, расстреливали, травили, вешали. Страх — причина геноцида, войн, террора. Страх — причина, по которой они создали ребенка, а потом так его испугались, что отказались признать в нем человека. Для них он был чудовищем еще до того, как им стал. И разумеется, те, кто стоял за всем этим — кто нажимал кнопки, кто одобрял бюджеты, кто получал премии за «стабильность» — ни один из них по заслугам не ответил. И скорее всего, уже не ответит. Воут жив. Отмыт, переименован, прошел полный ребрендинг. Теперь это лишь фармацевтический гигант — как Эдгар и мечтал. Без плащей, без кино, без «героев». Только препараты, протоколы и строгое управление. Теперь они кормят мир «программами реабилитации после вируса», пичкают рынок новыми препаратами. Спонсируют исследования о последствиях вируса на бывших суперах. Джон даже их прочел. Повреждения почек. Тромбы. Хроническая усталость. Миокардит. Бессонница. Тревожность. Депрессия. Если даже это правда, тот последние три точно от потери сил, а не от вируса. Хотя, скорее всего, все это — такая же чушь, как и все, чего они когда-либо касались. Научно обоснованная ложь. Простерилизованная. Санкционированная. Коммерчески удобная. Когда город накрыла ночь, Джон растолкал Сашу, и вместе они спустили тело по ступенькам. Оно уже окоченело, гнулось с трудом, тяжело било по перилам коленями. Засунули его в багажник машины Эймоса — «Додж Чарджер» с тонированными стеклами и затемненными дисками. Спортивную сумку и чемоданы, что валялись внутри, Джон небрежно швырнул на заднее сиденье. Саша села за руль. Он не стал спорить. У нее в этом явно был опыт. Да и на хрена им привлекать внимание дорожной полиции. Поездка прошла в тишине. Музыку не включали. Слышно было только, как тело глухо стукается о стенки багажника на поворотах. Лес был в пяти милях. Вскоре шины перестали скользить по асфальту — перешли на гравий, потом на рыхлый грунт у обочины. Они выбрались из машины. Сосны поднимались стеной. Воздух был ледяной, свежий. Джон щелкнул багажником. Саша проверила, держится ли липкая лента. Включила фонарик на телефоне и осветила тропу. Он склонился к телу, попытался поднять — и едва не чертыхнулся. Вес, который раньше был бы пустяком, теперь навалился всей массой. Суставы не гнулись. Руки и ноги торчали в стороны, как у манекена. Тело цеплялось за край багажника, как будто нарочно. Он зарычал сквозь зубы, прижал покрепче, закинул на плечо. Почти наверняка что-то хрустнуло — не кости Эймоса, так его собственная спина. Центр тяжести был смещен, нога поехала по влажной земле. Он выровнялся, шагнул вперед, шатаясь. Плечо прожигало болью. — Тяжелый, сука, стал, — пробормотал Джон сквозь зубы. Были времена, когда он и не почувствовал бы. А теперь, пожалуйста — ноги подгибаются под каким-то дохляком. Саша обернулась: — Помощь нужна? — Иди, — прохрипел он. — Не беси. Под соснами было холоднее. Воздух сырой, колкий. Мох глушил шаги. Где-то в чаще шуршание — белка, может. Или не белка. Он не обернулся. Колодец оказался ближе, чем казалось. Старый, каменный, порос плющом, будто из сказки. Только без сказки. Саша остановилась в стороне, держала свет. Джон подошел к краю и сбросил тело вглубь — одним движением, без пафоса. Ни всплеска, ни эха. Только глухой хруст — и снова тишина, будто лес проглотил звук. Саша погасила фонарик. Джон молча смотрел вниз. Потом выдохнул, отступил от края. Они пошли обратно тем же путем. Не прикасаясь. Не говоря ни слова. Но рядом. Добрались до машины. Саша повернула ключ — двигатель взревел. Они съехали с гравийной полосы в сторону, туда, где лес сгущался, а небо растворялось за сплетением голых ветвей. Ни фонарей. Ни машин. Только мерзлая земля, хруст под колесами и глухой гул мотора. Приборная панель подсвечивала лицо Саши наполовину. Она молчала, сосредоточенная, будто дорога была ей знакома. Свернула на старую проселочную тропу без указателей — неровную, почти невидимую. Машину трясло, подвеска скрипела, ветки хлестали по бокам. Джон не жаловался, но боль в плече начинала отдавать в ребра. Карьер возник внезапно: темная чаша, осыпавшиеся склоны, внизу — черная, неподвижная вода. Воздух пах болотом, ржавчиной, чем-то затхлым. Саша заглушила двигатель. — Сюда когда-то сбрасывали отходы, — сказала она. — Потом затопило. Глубже, чем кажется. Они вышли. Работали быстро. Без слов. Саша протирала поверхности — ручки, рычаги, ремни. Джон вытащил чемоданы, окровавленные тряпки, проверил бардачок. Нашел там плотный пакет с марихуаной — засохшая, сладковатая, перемешанная с табаком. Повертел в руке, потом спрятал в карман. Открыл спортивную сумку. Там — аккуратно запечатанные пачки денег. Если верить Эймосу, четверть миллиона. Джон толкнул сумку к Саше носком ботинка. — Это, кажется, твое. Она посмотрела вниз, потом чуть качнула головой. — Разделим пополам. Он не спорил. Разобрали остальное. Джон открыл канистру, залил бензин под капот, под сиденья, по коврам, остатки — на крышу. Пахло едко. Плотно. Саша закурила чуть в стороне, молча передала ему зажигалку. Он чиркнул, бросил. Пламя вспыхнуло мгновенно. Огонь взялся за обивку, за руль, за стекла. Они стояли рядом и смотрели, пока жар не начал обжигать кожу. Тогда Джон подошел, сел за руль. Пламя уже лизало пол. Он отпустил тормоз — машина сдвинулась, съехала вниз по склону. С коротким скрежетом шин ушла в воду: сначала капот, потом крыша, потом багажник. Всплеск — и тишина. Вода все поглотила. Пламя исчезло. Только тонкая струя дыма оставалась над гладью. Он вернулся к Саше. Она протянула сигарету. Он затянулся, медленно. Ветер трепал волосы. Воздух пах гарью, озером, ее духами и ночью. Какое-то время они просто стояли молча, передавая друг другу сигарету. Дым щипал глаза, но ни один не жаловался. Саша вдруг усмехнулась — тихо, почти про себя: — Если бы кто-то два года назад сказал, что я вот так закончу вечер — помогая Хоумлендеру избавляться от тела моего бывшего… Я бы послала нахер. Джон фыркнул: — Еще не вечер. Пауза. Он втянул дым, выдохнул вбок: — Если раскроешь рот — я тебя найду. Как-нибудь. Даже если сдохну. Буду являться тебе в кошмарах. Она усмехнулась: — Серьезно будешь? Тогда, надеюсь, без одежды. И с вином. Он чуть качнул головой. — Я не шучу, Саша. Не вздумай меня подставить. Она опустила взгляд на тлеющий край сигареты, потом — на него. Сказала просто, без фокусов: — Не волнуйся. Я — никому. Ни слова. Она затянулась, медленно выдохнула в темноту: — Думаешь, все сгорит? Он посмотрел туда, где под водой исчезла машина: — Уже сгорело. Она кивнула. Помолчала. Потом — тише: — Ты ведь тоже исчезнешь, да? Он не сразу ответил. Глянул в сторону леса: — Я и не появлялся. Саша снова усмехнулась. Стряхнула пепел. Потом повернулась к нему, глядя прямо в лицо. — Ну что ж... тогда прощай, Джон. И… спасибо. За все. Она вернула ему сигарету.