Часть 24

Все было готово. Рюкзак — собран. Только самое нужное. Документы на Стеллу — все как надо, не подкопаешься. Фальшивое ID Райана выглядело лучше, чем настоящие, которые школа когда-либо выдавала. Заявление об уходе подписано — Уильямс, конечно, пытался держать лицо, но жирный подбородок трясся от ликования. Билеты — на месте. История с Эймосом обернулась редкой удачей. Денег хватало, чтобы напрочь забыть о работе — хотя бы на первые месяцы. Идеально, учитывая, сколько гончих пустят по его следу и какой шум поднимется после исчезновения «ребенка Антихриста». Если не надо думать, где добыть денег на еду и крышу, можно по-настоящему исчезнуть. Раствориться в глуши. Стереть себя до тени. А главное — это давало ему время. Время на Райана. Время, чтобы собрать из обломков хоть что-то похожее на семью. Почти неприличный подарок судьбы. Сегодня — последняя смена. Поздняя. После концерта «Завтра Нет» — убирать за подростками, которые думают, что кричать в микрофон — это протест. А завтра уже — Нью-Йорк. Послезавтра — сын. Он поднимался на холм — в последний раз, последняя гребаная педаль. Солнце как раз всплывало над горизонтом. Небо плавилось, будто из жидкого металла. Воздух — холодный, пронизывающий, мартовский, но под ним уже ощущался первый, едва уловимый запах весны. Что-то новое шевелилось в глубине мира. Он чувствовал это — не разумом, нет — телом, спиной, шрамами. За поворотом — жизнь. Без славы. Без сцен. Без костюма. Без нужды доказывать, что он лучший, что он вообще кто-то. Жизнь, которой у него не было. Которую он, если честно, никогда и не хотел. Но которая теперь казалась единственным, что имеет смысл. Только он, мальчик и собака. Просто тишина. Просто дни — один за другим. И что странно — это его больше не пугало. Даже наоборот. Он почти не скучал по прежнему себе. Почти. Он не стал другим человеком. Но стал свободным. Может, он этого не заслужил. Плевать. Новый виток будет лучше всех прежних. А остальное — пусть катится к черту. Оставалось одно последнее дело, которое нужно было уладить перед отъездом. Последнее обещание. Последний удар. Илай ждал у торгового автомата, как договаривались. Когда Джон подошел, он встретил его неуверенной улыбкой. — Вы правда думаете, это сработает? Джон остановился рядом, бросил взгляд на полки, достал из кармана монеты, нажал кнопки. Вытащил два пакета шоколадного молока. Один протянул Илаю. Тот взял, с благодарной, но напряженной улыбкой. — Ага, — протянул Джон. — Не впервой решать… творческие задачки. Илай помолчал. Покрутил клапан на пакете между пальцами. — Его… исключат? Джон отвинтил крышку и сделал глоток. Облокотился спиной на автомат, посмотрел в сторону. — Вероятно. Это уже не «пожурили и разошлись». Это уголовка. Хранение и сбыт. После такого ни один приличный колледж к нему не притронется. В лучшем случае — гитара, подземный переход, шапка с мелочью. Илай нахмурился. Джон скользнул по нему взглядом сверху вниз. — Только не говори мне, что решил втихаря отрастить совесть. — Я не… — Илай запнулся. — Просто… я не уверен, что это правильно. Джон кивнул. Помолчал. Снова отпил из пакета. Когда заговорил, голос был ровным. Без нажима. — Знаешь, Илай… я понимаю, почему тебе хочется отпустить. Хочется быть выше этого. Мол, великодушие, мораль, все такое. Что не мстить — значит быть сильнее. Он посмотрел на него. — Но это не сила. Это — молчаливое согласие. Это — когда ты позволяешь людям делать с собой что угодно, и называешь это принципом. Он говорил спокойно. Почти мягко. Но в голосе чувствовалась глухая усталость. — Ты ничего ему не сделал. Ни тогда, ни после. И он воспользовался этим, чтобы раздавить тебя. Перед всей школой. Показать всем, что может — и ему ничего за это не будет. — Он на секунду отвел взгляд. — Поверь мне, Илай, мир быстро забывает тех, кто перешел черту. И долго запоминает тех, кто позволил себя сломать. А теперь у тебя есть шанс показать, что с тобой так — больше нельзя. Илай опустил глаза. Джон чуть улыбнулся. — Он это заслужил. А ты… — он постучал пальцем по пакету у него в руках. — Ты заслужил, чтобы последнее слово осталось за тобой. Илай неуверенно пожал плечами. — Наверное… вы правы. Джон кивнул, довольный: — Конечно, прав. Только скажи, ты отрепетировал реплику? — Да… — Илай бросил быстрый взгляд через плечо, потом опустил глаза, и голос его стал невинным, рассеянным: — «Мисс Уилкинс, я не хочу никого подставлять, но… я видел, как Гейб Глэдвилл что-то прятал в гитарный чехол. Не говорите, что это сказал я». Джон хмыкнул и хлопнул его по плечу. — Неплохо. Уверен, что тебе надо идти в художники? Врать у тебя получается даже лучше. А это, между прочим, куда полезнее в жизни. Как и все безупречные планы, этот был до смешного прост. Травка досталась Джону от Эймоса — стоило заглянуть в бардачок его машины, и он уже знал, что делать. Убить этого засранца было все равно что получить ключ от сокровищницы: дары посыпались один за другим. Джон аккуратно расфасовал находку по маленьким пакетикам — чтобы выглядело как для сбыта, а не личного употребления. Убирать за «Завтра Нет» ему доводилось и раньше. Он знал, где они хранили снаряжение до выступления — в комнате за сценой, что запиралась на ключ. Но одна из привилегий уборщика заключалась в том, что ключи у него были от всего. Так что, когда эти малолетние анархисты вывалили на сцену, Джон бесшумно проскользнул за кулисы и открыл нужную дверь. Гитарный чехол Гейба был как всегда на виду: черный, поюзанный, обклеенный стикерами, как студенческий блокнот. Он уже видел его раньше — в магазине у Бон Джови. Джон чиркнул зажигалкой, поджег чуть-чуть травы — чтоб остался запах, и сразу потушил. Остальное аккуратно распихал: в боковой карман и под поролон. Закончив, отправил Илаю эмодзи со шваброй — их код. Вернулся в зал, встал в тени, скрестил руки. Бомба была заложена. Концерт шел, как все до этого: подростковый визг и ритм, от которого хотелось повеситься на проводе. Гейб в цепях и пирсинге поочередно ныл и орал про страдания, плевался в микрофон. Ударник молотил по барабанам, будто хотел его заглушить. Басист ковырял струны с выражением смертной тоски. Клавишник мотал башкой с закрытыми глазами — скорее всего, уже обдолбанный. Джон был почти уверен: одна из песен была о нем. Ядовитая, с припевом: «убей себя — и убери за собой». В другой день, может, его бы и задело. Но сейчас — нет. Пусть себе орет. Все это уже не имело значения. Он думал о Райане. После платановой песни Райан прислал еще пару своих треков. Все примерно в том же духе — доброта, дружба, сахар с сахаром. Джон слушал и не мог не усмехаться. Из всех возможных детей ему достался тот, кто был его полной противоположностью. Тихий. Мягкий. Осторожный. Мальчишка, который прятался в комнате, где мог часами возиться с чем-то унылым: собирать конструктор, клеить модели, зарываться в учебники. Джон помнил, как иногда заглядывал — и тот, не поднимая глаз, говорил: «Хочешь со мной?» Иногда он соглашался. Садился рядом. Через десять минут начинал сходить с ума от скуки. Чаще — просто отмахивался. Он все пытался вытащить сына на свет: на мероприятия, к людям — пусть учится разговаривать, нельзя же вечно жить затворником в Башне. Или хотя бы полетать. Райан никогда не отказывался. Но Джон знал: тот делал это не для себя. Для него. Иногда, поздно вечером, когда Джон валился на диван со стаканом молока, он невольно ловил взглядом сына — с книгой в руках, свернувшегося в кресле. И чувствовал укол. Черт его знает чего. Зависти? Раздражения? Как просто тому давалась тишина. Без аплодисментов. Без прожекторов. Без зрителей. Для Джона тишина всегда была ловушкой. Для Райана — средой обитания. Он всю жизнь считал мягкость слабостью. В других — точно. Но в его сыне она вызывала другое. Почти страх. Почти трепет. Желание защитить. Потому что именно из-за этой мягкости после ссор Райан первым спрашивал: «Ты на меня сердишься?» И Джон — как бы ни было паршиво — ощущал облегчение. Потому что даже после самых хреновых взрывов, когда он был уверен — все, конец, он его потерял — Райан был тем, кто делал первый шаг. Тихий. Без драмы. И Джон прощал ему все. Каждый раз. Хотя даже он понимал, что это неправильно. Не по-отцовски. Райан был ребенком. Он не должен был тянуть все это на себе. Не должен был ходить вокруг него на цыпочках. И Джон этого не хотел. Не хотел, чтобы сын вел себя с ним, как с залежью динамита, который может рвануть от малейшей искры. Райан должен был чувствовать себя в безопасности. Дома. Он должен был просто любить его — не готовясь к удару. Но все было иначе. И каждый раз, после каждой гребаной ссоры, Джон клялся себе, что исправится. Обещал себе стать сильнее, устойчивее. Перестать огрызаться из-за ерунды. Но все разбивалось об его характер. Любая мелочь выводила из себя. Взгляд не тот, пауза не вовремя, слово не так сказано. Даже мягкое несогласие казалось личным вызовом. Он срывался. Потом жалел. Но вместо того чтобы как-то это загладить — холодел. Замыкался. Притворялся, что ничего не было. А Райану приходилось разбираться с обломками. И Джон ненавидел себя за это. Он хотел быть хорошим отцом. Нет, не просто хорошим — лучшим. Как в кино: надежным, мудрым, близким. Но это было все равно что пытаться втиснуться в чужие сапоги. Те, что жмут, натирают до крови. Он не был создан для этой роли. Он не знал, как этим быть. Так что неудивительно, что все рухнуло. Если бить по фундаменту снова и снова, трещины рано или поздно пойдут по всем стенам. И однажды Райан решил, что с него хватит. Впервые накричал на него — без фильтра, без страха. А потом вылетел в окно. И не вернулся. Тогда Джон все списал на гормоны. На подростковую истерику. Но после месяцев под маской Криса Луиса, он начал понимать, кем был его сын на самом деле. Не слабаком. Не тряпкой. Просто… кротким. Мальчишкой, который изо всех сил старался сгладить острые углы. Обойти минное поле. Чтобы все это хоть немного походило на семью. И ценой за это стало то, что рядом с собственным отцом он не мог быть собой. Может, Джон все это себе и накручивает. Подростки вообще не разговаривают с родителями так, как с друзьями. Он слышал об этом. Может, все было не так безнадежно, как ему кажется. А если и было — неважно. Теперь у него есть шанс все исправить. Джон скользнул взглядом по лицам в зале, выискивая Илая. Нашел. Тот протискивался сквозь толпу, и, будто почувствовав взгляд, вдруг резко обернулся. Большой палец вверх — почти незаметно. Все было готово. Секунды до взрыва. Он не заставил себя ждать. У двери появился охранник. Прошел вдоль стены, остановился возле сцены, наклонился к директору, быстро и коротко что-то шепнул. Тот кивнул — холодно, сдержанно. Музыка продолжала грохотать, пока Гейб не заметил движение краем глаза. Замешкался. Пропустил строчку. Директор с сухим выражением выдернул шнур усилителя, словно врач, отключающий аппарат жизнеобеспечения. — Габриэль Глэдвилл, — произнес он в микрофон, медленно, четко, отчужденно. — Прошу вас немедленно покинуть сцену. В зале поднялся шум, по рядам прокатилась волна тревожного шепота, несколько человек вскинули телефоны, начали снимать. Гейб застыл, вцепившись в гриф гитары. Включился верхний свет. — Мы… мы еще не закончили, — выдавил он в микрофон. Голос сорвался. — Вам придется пройти с нами, — сказал охранник. Из-за кулис появился второй. В руках — раскрытый гитарный кейс. Он вытащил поролон и поднял на свет пакетики с травкой. В зале воцарилась такая абсолютная тишина, что было слышно, как потрескивают динамики. Лицо Гейба исказилось в гримасе отчаяния. Он неловко спрыгнул со сцены. — Это не мое! Я… я не знаю, как это туда попало! Мне подкинули, клянусь! Охранники молча взяли его под руки. Гейб дернулся, задышал резко, судорожно: — Не трогайте меня! Я же говорю — это не мое! Посмотрите на меня! Вы правда думаете, что я настолько тупой?! Он резко повернулся к директору, и голос его упал до отчаянного шепота: — Пожалуйста, директор Уильямс… Тот отвернулся, словно не услышал. Гейба увели под руки по проходу между рядами, а в зале уже нарастал гул голосов, смешков, удивленных возгласов. Остальные участники «Завтра Нет» разбежались мгновенно — кто в коридор, кто в туалет, кто просто растворился в панике. Директор вышел на авансцену. Дождался, пока шум немного утих, и заговорил, тщательно подбирая слова: — Уважаемые учащиеся. В связи с вопиющим, недопустимым нарушением норм поведения, сегодняшнее мероприятие объявляется завершенным. — Он сделал короткую паузу. — Я прошу вас сохранять достоинство, дисциплину… и покинуть актовый зал в организованном порядке. Джон влился в поток и двинулся к выходу. У колонны заметил Илая. Отделился, подошел. Улыбнулся. Илай стоял бледный, напряженный. Не улыбался в ответ. — Все сработало, — сказал Джон. — Чисто. Четко. Илай смотрел в сторону сцены. — Ты постоял за себя, — продолжил Джон. — Проучил подонка. Пожатие плеч. — Честно говоря, — пробормотал Илай, — я думал, мне это понравится больше. Джон промолчал. Не нашелся, что ответить. Положил руку ему на плечо и похлопал — мягко, почти рассеянно. Парень повзрослеет. Поймет. Стоило ли говорить, что сегодня его последний день? Что он уходит навсегда? Ни к чему. Прощания — для тех, кто рассчитывает вернуться. А он оставил после себя все, что мог. Последний жест. Прощальный подарок. Возможно, лучший из всех, которые он делал. Джон развернулся и пошел прочь. Расправившись с последними рабочими обязанностями, он сдал ключи и униформу, вскочил на велосипед и поехал домой. Он ожидал, что накануне отъезда будет чувствовать себя окрыленным — ведь все уже почти позади, все уже почти началось. Но вместо этого его грызла тревога. Его разум, еще недавно щедро подкидывающий ему идиллические картинки новой жизни, внезапно переключился на худшие сценарии. Что если кто-то в Нью-Йорке его узнает? Что если он столкнется с кем-то из прошлого — с каким-нибудь сраным Хьюи? Что если в аэропорту его завернут на паспортном контроле — документы ведь фальшивые, вдруг что-то в них насторожит? Он после побега вообще ни разу не покидал Миннесоту. А что если Райан в последний момент передумает? В довесок ко всему, он еще и отпустил Сашу. Прогнулся под эмоциями, как всегда. Решил довериться — будто бы жизнь не научила его, что доверять людям нельзя вообще. Надо было убить ее, и одним поводом для волнений стало бы меньше. Подумаешь, девчонка. Подумаешь, увидела все его лица — и не отвернулась. Он притормозил у табачного киоска, купил блок «Парламента», зажег сигарету в переулке. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его было слышно снаружи. Он вытащил телефон, открыл чат с Райаном. Крис Луис: Привет! Ну что, суббота в силе? Райан Бутчер: ага, будет круто. я прям жду-жду Джон не смог сдержать улыбку. Эта легкость в тоне — восторг, надежда. Если бы он только знал. Если бы только мог представить, что его ждет. Какой шторм скоро его накроет… и смоет все подчистую. Райан Бутчер: я буду в синей бейсболке, коричневой куртке с капюшоном и, наверное, в очках Джон вскинул бровь. Мило. Уже думает как тот, кому лучше быть незаметным. Крис Луис: Уверен, что узнаю. А зачем весь этот маскарад? Крис Луис: Прячешься от кого-то? Райан Бутчер: эээ… ну типа от всех Райан Бутчер: нетфликс дропнул док сегодня, так что стараюсь не ловить лишние взгляды Джон моргнул. Твою мать. Эта хрень. Он напрочь забыл. По спине пробежал холодок. Крис Луис: Черт, я пока не видел. Ты как, держишься? Райан Бутчер: не огонь, но норм Райан Бутчер: зато джемить будем :) Джон резко втянул дым и чуть не закашлялся. Он не хотел спрашивать. Но должен был. Он собирался перевернуть свою жизнь с ног на голову, и все — на основании одной-единственной предпосылки: что за семь минут ему удастся убедить Райана сбежать с ним. Но сегодня, во время концерта, вспоминая все, что предшествовало их разрыву, он впервые понял: он не мог быть в этом уверен. Он не знал, простил ли его Райан. Он сделал слишком много дерьма. Извинений не хватит. И слова — возможно — уже ничего не значат. Кроме того… имело смысл подготовить его. Посеять мысль. Заставить вспомнить. Заставить задуматься — может быть, даже без ненависти. Крис Луис: Можно спрошу? Может, не мое дело. Но почему ты не сделал никакого заявления? Райан Бутчер: какого заявления? Блять, Райан. Ты и сам знаешь, какого. Крис Луис: Ну, чтобы от него откреститься публично. Крис Луис: Типа «я его не поддерживаю», вот это все. Крис Луис: Думаю, тогда бы все отстали. Райан Бутчер: хз Райан Бутчер: ты реально думаешь, что стоило? Крис Луис: Не знаю. Ты никому ничего не должен. Крис Луис: Просто интересно. Райан Бутчер: я просто хочу, чтобы все это ушло Райан Бутчер: не хочу таскать его тень за собой всю жизнь Райан Бутчер: он все равно мертв Райан Бутчер: так какая уже разница Что? Что?! Джон уставился в экран. Слова не исчезали. Сигарета обожгла палец. Он чертыхнулся, бросил ее под ноги, раздавил. Мертв. С чего это вдруг? Это теперь официальная версия? Государство решило объявить победу и записало его в покойники? Или это вранье, поданное Райану с тарелки новой приемной семейки? Он провел рукой по лицу. Пальцы пахли пеплом. В груди — пустота, будто кто-то выскреб ее изнутри. Он почти написал: «Нет, малыш. Я жив. Мы скоро встретимся». Почти позвонил. Почти сказал свое имя. Сказал хоть что-то. Но, конечно, это было бы безумием. Крис Луис: Мертв? Я думал, его все еще ищут. Райан Бутчер: не найдут Райан Бутчер: он мертв Райан Бутчер: я это точно знаю Какого хрена? Откуда? Крис Луис: Я не знал. Крис Луис: Но звучишь уверенно. Райан Бутчер: ага Джон ждал продолжения. Но ничего не последовало. Что это вообще значило? Он горевал? Чувствовал облегчение? Или ему было просто плевать? Райан хотел, чтобы «все это ушло». Включал ли он в «это» и его самого? Не хотел «таскать его тень за собой всю жизнь». Значит ли это, что он хотел, чтобы он действительно был мертв? Крис Луис: Понятно. Крис Луис: А ты когда-нибудь думал, что бы почувствовал, если бы он оказался жив? Крис Луис: Ну, чисто гипотетически. Блять. Гениально, Джон. Просто восхитительно. Один подросток обязательно спросит у другого, как бы тот отреагировал, если бы его отец, от которого он открестился и которого ненавидит полмира, вдруг оказался жив. Райан Бутчер: чувак, ты звучишь как мой терапевт Райан Бутчер: я стараюсь об этом не думать Райан Бутчер: больше музыки, меньше травмы О боже. Терапевт? Теперь его сын лежит на кушетке и исповедуется чужакам? Что они ему там в голову вбивают? Чем пичкают? Какую еще удобную версию его прошлого они сочинили — где папа мертв, закопан, и все чувства можно аккуратно сложить на полочку? Он сглотнул — подавил рвущийся звук в горле. Крис Луис: Да, музыка — это правильно. Крис Луис: Скорей бы суббота. Крис Луис: Сыграем громко. Райан Бутчер: еще как Райан Бутчер: готовь свои лучшие пауэр-аккорды Он убрал телефон. Зажег еще одну сигарету. С трудом. Пальцы дрожали. Пламя никак не хотело схватываться. Больше музыки, меньше травмы. Блять. Как он и боялся — сыну переписывали систему. Заменяли старое на новое. Вырезали все острое, все неудобное. Залечивали — от него. Может, это и к лучшему? Да хуй там. Он сам же еще имел глупость мечтать: о прощении. Тихом или громком — все равно. Мечтал, что Райан сделает шаг навстречу. А теперь — может быть, он вообще к нему не подойдет. Просто уставится. Или, что хуже, отвернется. Но отступать было поздно. Джон не мог просто развернуться и уйти, удовлетворившись строками на экране и голосом в своей голове. Он должен был увидеть его. Посмотреть в глаза. Услышать приговор. И если Райан скажет: «Убирайся», если скажет: «Ты для меня мертв», он уйдет. Так и сделает. Нож или веревка — неважно. Это и было его изначальным планом. Но не после такого. Не после чертового чата. Он должен знать наверняка. Он должен знать. Он должен увидеть своего сына — возможно, в последний раз.