Часть 25

С Кэсси что-то было не в порядке. Пол не мог бы сразу сказать, что именно — но знал наверняка. Осознание подкралось незаметно, как все настоящие тревоги: сначала тенью по краю, а потом вдруг — и кажется, будто оно было там всегда. Может, дело было в том, что она не доела тост за завтраком. Или в том, как молча пила чай, как человек, потерявшийся в собственных мыслях и не торопящийся оттуда возвращаться. Он, ставя кофейник на плиту, что-то осторожно пошутил — в другой день она бы улыбнулась. Сегодня — нет. А ночью он услышал ее шаги. Босые, осторожные, почти бесшумные. На миг — пауза у его двери. Потом — в гостиную. Он не позвал. Она знала: если захочет поговорить, его дверь всегда открыта. А если нет — значит, и это важно. Он уважал ее тишину не меньше, чем слова. Еще раньше, после ужина, он услышал другой звук — глухой, но знакомый до боли — из гостиной, пока вытирался после душа. Опять они: Хоумлендер, Звездочка, Королева Мэйв и прочие прежние имена, только теперь с тревожной музыкой и голосом за кадром. Очередной документальный крестовый поход от Netflix. Пол прошел по коридору тише обычного, но она все равно заметила: резкое движение, рука к пульту — и экран потемнел, будто ничего и не было. Он ничего не сказал. Да и не нужно было. И так ясно: она снова ловила обрывки — прокурора, дело, весь этот эпос, который у нее в голове не заканчивался. Как, впрочем, и у него. Публика теперь обожала этого нового крестоносца. Лицо веры в закон, надежды на институты. Человек, которого можно показать ребенку и сказать: «Вот, смотри, все под контролем». Люди любят, когда у дракона есть драконоборец. Это придает миру форму. Свет и тьма, черное и белое. Как в сказке. И мало кто вспоминает, что это та же самая система когда-то вручила дракону корону. Что, быть может, и драконоборец знал вкус пламени, просто теперь он с другой стороны. Что бы Кэсси ни услышала в том репортаже, ее это встревожило. Сильно. И винить ее в этом было бы несправедливо. Даже ему, двадцать лет спустя, с трудом удавалось по-настоящему оставить прошлое в прошлом. Он твердил себе: живи настоящим, дыши глубже, благодари за каждый день. Но были воспоминания, которые не желали быть похороненными. Упрямые, как сорняки, пробивавшиеся сквозь бетон. Он понимал ее молчание. Она не хотела его тревожить. Знала, что волнение — не лучший спутник при сердечной недостаточности. Хотя, если быть честным, дело было не только в стрессе. Просто тело со временем начинает сдавать позиции. Биология берет свое. Сердечные болезни в его семье были чем-то вроде семейного герба: отец умер от инфаркта прямо на операционном столе. То, что происходило с ним, не было болезнью — это было родословной. Не приговор, а старое пророчество, исполнившееся в срок. Смерть его не пугала. Природа редко преподносит сюрпризы, если смотришь на нее внимательно. Но мысль о том, что Кэсси останется одна — пугала до самого нутра. Она была не так уж независима, как хотела казаться. И в этом, вероятно, была его вина. Он слишком многое взял на себя — финансы, счета, все, где требовалась возня с бумагами, цифрами, где зрение все-таки играет роль. Кэсси умела готовить, держать дом в порядке, ориентировалась на улице лучше, чем многие зрячие. Но вещи вроде налогов, коммуналки, бюрократических форм требовали другой подготовки: навыков, которых у нее просто не было. Теперь он ломал голову: как ей об этом сказать? Не прямо — испугается. Не слишком мягко — не воспримет всерьез. Надо найти тот единственный тон, который не прозвучит как прощание. Чтобы не подумала, что он уже заказал себе гроб и готовится лечь туда с молитвой. Чтобы поняла: речь о ней. О ее свободе. Он помнил, сколько лет было его отцу, когда тот умер. Шестьдесят два. А ему — шестьдесят три. Это знание висело над ним, как набат. И, кажется, над ней тоже. Может, именно поэтому она и стояла у его двери той ночью. Слушала. Убедиться, что он дышит. Что еще здесь. Она, конечно, не могла не заметить изменений: его походка замедлилась, память стала подводить, в руках появился легкий тремор. Он уже не был той крепостью, на которую она всегда могла опереться. И пусть ей давно не двадцать, часть ее по-прежнему искала в нем отца — точку равновесия. Что случится, когда он исчезнет? Нет, она не окажется совсем одна. У нее есть ученики, друзья, группа поддержки, приход — в конце концов. Но все это не близость. Не родство. Не дом. А семьи у нее, кроме него, так и не появилось. И здесь он тоже виноват. После той аварии он вцепился в нее слишком крепко. Она осталась у него одна — его девочка, последнее, что связывало с прежней жизнью. Он хотел защитить ее от всего: от боли, разочарования, от глупых мальчиков с кривыми ухмылками. А когда она начала встречаться с кем-то, он не поддержал. Смотрел пристально, задавал лишние вопросы, вмешивался не в то время. Распугал всех, один за другим. Теперь ухажеров не было. Только пианино по вечерам — с восьми до десяти, точно по часам. Сначала он радовался — а потом пожалел. Он хотел, чтобы у нее была своя семья, мечтал о внуках. Но не сделал ничего, чтобы этот сценарий стал возможным. Он не выпустил ее из гнезда. Да и сам так и не решился построить что-то новое. Привык к своему вдовству. Носил его, как монашеский хабит: неудобно, но привычно, и с годами уже неотъемлемо. Столько сожалений. Тянутся за ним, как дым от догоревшего костра. И все же — Кэсси еще молода. У нее есть время. Может, когда его не станет, она наконец вздохнет свободно. Построит что-то свое. Может быть, станет счастливее без него — без его заботливого, тревожного, слишком цепкого сердца. Это стало его новой молитвой. Чтобы когда он уйдет, она не просто выжила. А зажила. Пол сидел за столом, держа в руках любимую кружку с потертым ободком. Молча наблюдал, как пальцы Кэсси ритмично касаются столешницы — будто ищут клавиши в тишине. Потом поднес кружку ко рту, сделал глоток и сказал, буднично: — Думаю, с понедельника можно открывать магазин. Кэсси коротко выдохнула через нос. — Ты уверен? Доктор советовал взять паузу. — Я и взял. Две недели. Но пауза, как и все земное, имеет срок годности. Я предпочту умирать за прилавком, чем в кресле, считая, сколько раз сердце хлопнуло в минуту. — Ты еще не восстановился. — Я восстановился достаточно, чтобы не чувствовать себя бесполезным, — усмехнулся он. — Да и теперь я больше полагаюсь на Гейба. Он сам предложил взять дополнительные смены. По-моему, жест красивый. Даже трогательный. Кэсси чуть помедлила. Где-то в соседней комнате щелкнули старые батареи. — Гейб… хороший мальчик. Пол вскинул бровь, слегка усмехнувшись. — Хороший, значит? А я думал, ты его не переносишь. Разве не ты первая пыталась отговорить меня нанимать его? — Не потому что он плохой, — сказала она спокойно. — А потому что на тот момент это было глупо. Финансово. Но я никогда не говорила, что у него дурное сердце. Он… старается. Хотя дома ему тяжело. Казарма — это еще мягко сказано. Пол постучал чайной ложкой по скорлупе яйца. — Родителей, увы, не выбирают. — Он сделал паузу. — И боюсь, его рвение говорит не столько о желании помочь, сколько о стремлении подольше не бывать дома. Он покачал головой, бросил рассеянный взгляд в окно, где подрагивала тонкая тюль, и снова перевел взгляд на Кэсси. — Ах да, совсем забыл — уже звонили насчет квартиры наверху. Похоже, найдем съемщика быстрее, чем думал. Один уже собирается прийти послезавтра. Хотел заглянуть сегодня, но я решил не нервировать Камински в его последний день. Кэсси вздрогнула почти незаметно. Ее голос чуть дрогнул: — Хорошо. Пол посолил яйцо, не поднимая глаз. — Кстати. Ты знала? Он навещал меня. В больнице. Она замерла. — Что? Когда? — Почти перед выпиской. Проскользнул, как будто боялся лишнего взгляда. — И? Что он хотел? — Если честно — так и не понял. Говорил уклончиво. Смотрел… — Он пожал плечами. — Словно искал разрешения. Или прощения. Или то и другое сразу. Будто ждал, пока я скажу: «Иди, живи дальше, никто тебя больше не держит». — И ты это сказал? — Почти. Сказал, что это не мне решать. И что нельзя жить вечно в долгах перед прошлым. Когда сердце перестает стучать — его не спрашивают, заслужил ли ты прощение. Просто приходит конец. Кэсси покачала головой. Над окном завыло — ветер поднялся. — Второй шанс надо еще заслужить. Пол открыл рот, чтобы ответить, но в кармане зазвонил телефон. Он рассеянно отхлебнул из чашки, прижимая его к уху, и слегка поморщился. Кофе уже остыл.

***

Джон столкнулся с Бон Джови на лестнице, как раз когда спускался вернуть гитару. Была мысль взять ее с собой. Сентиментальность, не более. Но переноска со Стеллой и тяжелый рюкзак — уже слишком. Добавь к этому гитару — и он будет выглядеть как беглец с циркового шоу. К тому же, это привлекает внимание. А внимание сейчас — последний враг. Райан, конечно, возьмет свою. Но и она, скорее всего, останется в парке. Если, напомнил он себе. Если Райан вообще согласится. Пистолет он тоже упаковал — завернул в плотный мусорный пакет, засунул в рюкзак. Избавится по дороге. Где-нибудь в урну. Без свидетелей. Бон Джови выглядел хуже, чем в последний раз: лицо осунувшееся, движения дерганые. Он глянул на Джона и тяжело выдохнул. — Простите меня, Камински. Думал, успеем попрощаться как люди. Но мне пора — такси ждет. Срочное дело. — Что случилось? Бон Джови остановился у порога, будто решая, говорить или нет. — Помните Гейба? Мальчишку из магазина? Джон кивнул. Как же не помнить. — Его мать звонила. Вчера его задержала полиция, потом отпустили. А сегодня утром — пропал. Домой не вернулся. Джон фыркнул, отмахнулся: — Я бы не переживал. Подростки постоянно сбегают из дома. Такая у них природа. — Сбегают? — тихо переспросил Бон Джови. — Только если им есть от чего сбегать. Под грудиной у Джона едва заметно кольнуло. — Уверен, все в порядке, — отрезал он. — Вернется. — Надеюсь. — Бон Джови протянул руку. — Доброго пути, Камински. Что бы ни ждало вас впереди — пусть вы найдете, что ищете. Я за вас помолюсь. Джон помедлил, прежде чем пожать руку. Ладонь была сухая, маленькая — но в хватке была сила. Неприятное, цепкое ощущение. — Не стоит, — сказал Джон. — Это лишнее. Слова “Бога все равно нет” подступили к горлу, но он проглотил их. Весь его план держался на волоске. И если там, наверху, все-таки кто-то есть — лучше его не злить. Бон Джови не отвел взгляда. — А я все равно помолюсь, — спокойно сказал он. Словно уже это сделал. Потом отступил в сторону, придерживая дверь. — Заходите. Кэсси дома. Ключи можете оставить ей. Джон кивнул, провожая его взглядом. Пальто старика взметнулось в воздухе, пока он спускался вниз по лестнице — легкий, почти невесомый. Странный человек. До чего же странный. Когда Джон вошел в гостиную, Кэсси стояла посреди комнаты, прямо напротив двери, лицом к нему, прижимая телефон к уху. Он уже открыл рот, чтобы окликнуть ее — привычка, — но что-то в ее лице остановило его. Оно было напряженным. Сосредоточенным. Странно закрытым. — Да, офицер, — говорила она. — Это уже третий звонок. Меня снова переводят на ожидание, и, честно говоря, это начинает казаться намеренным. Офицер? — У меня есть информация, которая может быть важна для вашей текущей работы. Я не могу передавать подробности по телефону, но речь идет о человеке, который может представлять угрозу. Футляр в руке Джона вдруг потяжелел. Пальцы ослабли — и гитара с глухим стуком упала на пол. Кэсси вздрогнула, резко убрала телефон от уха. — Папа? — Нет, — мягко сказал Джон. — Всего лишь ваш сосед. Занес гитару. И решил попрощаться. Надеюсь, не перебил что-то… секретное? На лице ее мелькнула едва уловимая тень. Губы сложились в неестественную, натянутую улыбку. Она повернула голову, и невидящие глаза, как по злому совпадению, остановились точно на его лице. — Нет. Вовсе нет. Это может подождать, — сказала она, пряча телефон в карман. — Вы меня напугали. — Простите, Кэсси. Похоже, я не вовремя. — Да нет. Все в порядке. Я уже сказала — это может подождать. Он кивнул, чуть наклонив голову вбок. — Не хотел подслушивать, конечно, — сказал он после паузы. — Просто… трудно не расслышать, когда человек говорит «офицер» и «угроза». Довольно громкие слова. Она улыбнулась — неубедительно. Он медленно шагнул вперед. — Полиция, да? Или я что-то не так понял? Она слегка замешкалась. — Да. Это насчет Гейба. Не знаю, говорил ли вам отец… Он пропал. Мы все… немного встревожены. — Понимаю, — кивнул Джон. — В наше время исчезновение подростка — это… тревожно. Особенно когда мир за окном такой, какой он есть. А что там о человеке, представляющем угрозу? — Пропал и пистолет его отца, — сказала Кэсси. Тон ее был почти безупречно ровным. — Подросток с оружием — особенно если он легко поддается эмоциям — может быть опасен. Даже если сам этого не осознает. Джон смотрел на нее, не моргая. — Да, звучит тревожно. Особенно если мальчик… впечатлительный. Легко внушаемый. Вы, конечно, правильно делаете, что звоните в полицию. Профилактика — лучше, чем панихида. Не так ли? — Да, — коротко сказала она. Он кивнул. Мягко. — Кстати. Раз уж зашла речь об угрозах… Вчера Netflix выкатил очередное разоблачение. Про Хоумлендера. Смотрели? — Он сделал полшага ближе. — Сейчас все об этом только и говорят. — Я… слушала часть, — ответила она. Слишком нейтрально. Слишком быстро. — Конечно, — сказал он с легкой улыбкой. — Простите. Я ведь забыл — вы не смотрите. Неловко получилось. Она чуть напряглась. — И как вам? — продолжил он. — Что вы услышали? — Меня это не касается, — ответила она. На этот раз — медленнее. Осторожнее. Он сделал шаг, наклонился чуть ближе. Рука легла ей на плечо. — Вы дрожите, Кэсси. Ее мышцы едва заметно напряглись под его ладонью. — Наверное, от холода, — почти шепотом сказала она. — Окно открыто. Он слегка сжал ее плечо — и убрал руку. — Конечно, — сказал он. — Должно быть, окно. Резко отступив в сторону, он прошел к окну. Снаружи фасады и деревья размывались в тумане. Ни одной живой души. Он повернул ручку сверху вниз, прижал раму, защелкнул замок. Затем обернулся. Кэсси стояла неподвижно, повернувшись к нему корпусом. Лицо в холодном дневном свете казалось почти белым. Или дело было не в свете вовсе. Он подумал о Райане. Не о мальчике с экрана — с собакой, с фальшивой улыбкой в Instagram. А о настоящем. О том, которого он оставил. Острые скулы, бледная кожа, взгляд — упрямый, обиженный, почти взрослый. Еще ребенок, но уже почти нет. Его ребенок. Его кровь. Его смысл. — Вот что я подумал… — Джон улыбнулся, голос зазвучал беспечно. — Раз уж все равно прощаемся — почему бы нам не сыграть напоследок? Кэсси чуть нахмурилась. На лбу проступила легкая морщина. — Я… не знаю. Разве вам не нужно в аэропорт? — Аэропорт подождет, — ответил он ровно. — Пять минут. Это все, что я у вас украду. По старой дружбе. Если, конечно, вы не возражаете. Ее пальцы едва заметно дрогнули у бедра. — Конечно… Что бы вы хотели сыграть? Он сделал вид, что задумывается, втянул губы. — Мы с вами все тоскуем да тоскуем. Пора уже перестать. Хочется чего-то… жизнерадостного. В духе новых начинаний. — Хорошо, — выдавила она. Спокойно. Он ухмыльнулся, опустился на корточки у футляра, потянул за молнию и достал гитару. Перекинул ремень через голову, ударил по струнам — чуть фальшиво, но сойдет. Перевел взгляд на Кэсси. — Как насчет I'm a Believer? Но только не Monkees. Smash Mouth. Знаете? Кэсси кивнула, коротко. — Знаю. — Превосходно. — Он выпрямился, сыграл вступительные аккорды, не сводя с нее глаз. — «I thought love was only true in fairy tales…» негромко пропел, широко улыбаясь. Глаза на мгновение скользнули к грифу, пальцы уверенно меняли аккорд. — Давайте споем вместе, Кэсси. Как вы там говорили? Музыка приближает нас к Богу? Надо же идти в ногу с верой, да? — Ладно. — Отлично. — Он прошел мимо нее, подошел к стойке, вытащил еще одну гитару и протянул ей. — Пожалуйста. Не стесняйтесь. Она взяла гитару. Пальцы сжались на грифе чуть крепче, чем следовало. Он встал напротив нее, улыбаясь. Снова ударил по аккордам — на этот раз громче. — «Meant for someone else, but not for me…» Веселый голос разнесся по комнате. Кэсси подключилась — еле слышно, с опозданием на полудолю. Он усмехнулся, не прекращая играть. — Я все правильно делаю, маэстро? Переход из C в G удовлетворяет вашим высоким стандартам? — У вас отлично получается. — Рад это слышать, — его улыбка стала шире. Он прибавил темп. — Вы сами говорили, что у меня есть инстинкт. Теперь и я понимаю, что вы имели в виду. Он резко сменил аккорд, перепрыгнул на припев: — «Then I saw her face—now I’m a believer!» Голос зазвучал в полную силу, точно он выступал на сцене. — «Not a trace… of doubt in my mind…» Кэсси замолчала. Рука застыла над струнами. Губы сжались в тонкую линию. Он замедлился. Сбросил напор, понизил голос. — «I’m in love… I’m a believer…» Закончил без аккордов. Почти шепотом: — «I couldn’t leave her if I tried». В комнате стало тихо. Она не двигалась. Он не улыбался.