Часть 26

Подвеска скрипела на обледенелой дороге. Деревья по обе стороны тянулись вверх черными силуэтами, размытыми в тумане. Дорога утопала впереди — в белом, сером, черном. Как старая фотография, испорченная временем. Джон снова взглянул на часы на приборке. Вылет близко. А он уже потратил слишком много времени, пытаясь найти тот чертов колодец, где исчез Эймос. Он был уверен, что запомнил дорогу. Но колодец сгинул бесследно. Словно лес сожрал его. Карьер был проще. Он был на Google Maps. Сигнал пробивался. Едва-едва, но все же. Он не взял ту дорогу, что выбрала Саша, не смог найти ее — тогда было слишком темно, и в голове у него было месиво. Но он нашел другую — проселочную, ведущую на противоположную сторону. Когда впереди показалась чаша оврага, он заглушил двигатель. Отсюда недалеко. Тик-так, тигр. Не думай. Не чувствуй. Просто закончи начатое. Кэсси молчала. С того самого момента, как он ткнул ей под ребра дулом и велел сесть в машину. До этого пыталась говорить — умолять, торговаться, врать. Он все это быстро заткнул. Не было времени. Ни для жалости, ни для сомнений. Не с ней. — Выходи, — сказал он. Тихо. Она медленно расстегнула ремень, нащупала ручку. Щелчок двери. Джон выбрался с другой стороны, в блеклый свет, вонь болота и металла ударила в нос. — Где мы? — голос Кэсси тихий, но ровный. Он усмехнулся краешком рта. — В лесу, Красная Шапочка. Похоже, волк все-таки тебя догнал. И охотников поблизости нет. Он вздохнул. Подошел. Достал пистолет. — Из всех возможных дней, Кэсси… Твою мать. Почему именно сегодня? Все могло быть иначе. Ты сама все испортила. Схватил ее за локоть, крепко, до хруста, и потащил к краю оврага. Ее ноги соскальзывали по глине, ступни ехали, она вытянула руку — инстинкт, как у тонущего. Пальцы нащупывали воздух, землю — хоть что-то. — Это не имеет смысла, — процедила она. Спокойствие — на грани надрыва. — Что ты собираешься делать с машиной? Вернуть? У тебя нет времени. Бросишь по дороге? Отец поймет. Он не дурак. Он знал, что я тебе не доверяла. Он знал, что я подозревала. И я уже позвонила в полицию. Тебя найдут. Если не сегодня — завтра. Но найдут. Можешь убить меня. Но ты уже падаешь вместе со мной. Нет. Нет. Нет. Ты еще можешь выбраться. Последний шанс вырулить. Выстрел — и все. Он выдохнул в холод. Грудь сжалась. Рука на пистолете дрогнула. — Нет, блять. Не найдут. К тому времени как они рыпнуться, я уже буду вне досягаемости. Ни имени, ни следа. Голос стал ниже. — Это конец, Кэсси. Для тебя. Мне жаль. Правда. Но ты не оставила мне выхода. Он встряхнул ее за плечо. Жестко. Голос сорвался. — Почему ты это сделала? Почему? Я думал, мы… — Друзья? — она горько усмехнулась. — Ты мне никогда не нравился. Даже до того, как я узнала, кто ты. От тебя всегда пахло гнилью. Как от трупа, который пытается быть человеком. Он молча сжал ей горло — сильно, резко, как захлопывают дверцу. Поднял почти полностью. Носки ступней царапнули землю. Пальцы слабо вцепились в его запястье. Удар крови стукнул в уши. Она захрипела, а его лицо залила волна жара — или это ее дыхание било по щекам? Он прижал дуло к ее виску — медленно, как будто просил прощения заранее. — Не смей. Я спас тебе жизнь. Я сидел с тобой в больнице. Я возил тебя туда. Я не должен был — но сделал. Что это говорит обо мне? — Что бы ни говорило, — прохрипела она, — сейчас ты сам все перечеркиваешь. Он ослабил хватку, поставил ее на ноги, но не отпустил. Большой палец медленно скользнул по ее шее. Она закашлялась — резко, глухо, с мокрым звуком. Он брезгливо отвернулся. — Ты слепая, Кэсси. Тебе-то какая разница? Может, я тебе сейчас одолжение делаю. Увидишь наконец своего Бога. С ангелами, крылышками, озером вечного блаженства или как там. Она попыталась выпрямиться. Капля крови выступила на губе — прикусила, чтобы не закричать. — Моя жизнь не стоит меньше твоей. — Правда? И что ты с ней делаешь? Долбишь по клавишам? — А ты? Что ты делаешь? Он замолчал. Вдох. Выдох. Плечо немело от того, как крепко он держал пистолет. Пульсация уходила вверх, в челюсть. Сводило зубы. — Может, я и был чудовищем, — сказал он. — Раньше. Но не теперь. Я пытаюсь все исправить. Его дыхание — тяжелое, рваное. Он слышал его словно со стороны. Рукоятка пистолета вспотела в руке, металл скользил, будто пытался вырваться. — Убивая меня? — У меня нет выбора. — Есть. Предстать перед судом. Ответить перед законом. — И гнить в клетке? Это, по-твоему, «исправить»? — Тогда что ты исправляешь? Он отвернулся. Туман пробирался под воротник. Сосны шептали над головой. Когда он обернулся — Кэсси уже не была Кэсси. Призрак. В халате и пижаме. С волосами, липнущими к лицу. Ноги босые, пальцы в серой грязи. Вся белая, как соль. Как будто ее вымыло сюда изнутри самого болота. Ветер поднимал пряди с ее висков, словно готовился сорвать ее с уступа. Она дрожала — не от страха, от сырости, от ожидания. Не слушай. Не думай. Тик-так, тигр. Ты знаешь, что делать. — Мой сын. Я ему нужен. — Никакому ребенку не нужен убийца. Ты это знаешь. Ты — его бремя. Джон попытался вдохнуть, но воздух застрял в горле. Туман стал гуще, проникал под одежду, лип к коже. Пальцы онемели, пистолет чуть качнулся вниз. — Ты не понимаешь… — выдохнул он, срываясь. Голос дрогнул, провалился в тишину. — Ты не знаешь, каково это — быть такими, как мы. Стоять выше всех. Так высоко, что рядом никого. — Выше всех? — она фыркнула. — Не смеши. Ты просто монстр, которому страшно, что больше никто его не боится. Он хохотнул. Горько. Потряс пистолет. — Точно. Лучше и не скажешь. Вся сила, весь пафос — и вот он я. Жалкий выродок среди деревьев. Который еще почему-то продолжает надеяться, что все это хоть что-то значило. Ее голос стал мягче. Тихий, почти просящий. — Значило. Все значило. Пусть и это значит что-то. Позволь мне жить. Покажи, что у тебя остался выбор. Он закрыл глаза. Туман щекотал ресницы. Воздух был гнилой, вязкий. Он не мог вдохнуть нормально — что-то сидело на груди, сжимало ребра, тяжелое, старое. Он чувствовал, как по ноге стекает пот — ледяной, липкий, будто он обоссался от страха. Тело знало, что будет дальше. Ум — еще спорил. — Поклянись здоровьем отца, что будешь молчать. Кэсси чуть качнула головой. Не в знак упрямства — скорее… с жалостью. — Ты не можешь просить меня об этом. Джон отвел взгляд. Губы скривились, что-то кислое заполнило рот. Он шагнул назад — глина хлюпнула под подошвой. Выровнялся, стиснув зубы. Воздух казался густым, с привкусом железа, словно он стоял не в лесу, а в чреве чего-то живого, ржавого. — Да… — хрипло выдавил он. — И я бы тебе все равно не поверил. Ты бы, не раздумывая, отдала меня тому самому ублюдку, который разрушил твою жизнь. Чтобы доказать себе что-то. Чтобы он еще одну книжку написал. Еще одну победную речь сочинил. — Это не про него. И не про меня. — А про кого, Кэсси? Он снова шагнул ближе, почти по инерции. Пальцы на пистолете побелели, как будто искали опору. Легкое пошатывание — от усталости, от злости, от холода. Ветки скрипнули над головой. — Про твоего сына. Плечи дернулись. Она продолжала: — Если бы он видел тебя сейчас… он бы все еще считал, что ты ему нужен? Пауза. Тишина. Лес отстранился, отхлынул. Только шорох ветвей над головой — и боль в груди. Джон сглотнул. Веки опустились, затем резко вздрогнули. Моргнул. Раз. Другой. Слишком сухо. Слишком поздно. Что-то сорвалось внутри. Словно нервы беззвучно лопнули. Мир сложился, как белая бумага, свернутая пополам. Он стоял — весь в напряжении, в судорогах, — и не чувствовал ног. В голове вспыхнуло — коротко, будто лампочка. На миг он потерял фокус: не видел лица, не слышал леса. Все замерло, как под водой. Рука с пистолетом дернулась, сердце пошло вразнос. Его вырвало бы, если бы он дышал. Вместо этого — только глухая пульсация в ушах, будто кто-то стучал изнутри. Он покачнулся — едва. Сделал шаг назад, будто уступая ветру. Пальцы разжались — пистолет повис, как мертвый вес. — Конечно, ты это скажешь, — прошептал он. Глаза скользнули в сторону. — Конечно. Умница. Знаешь, куда бить. — Голос дрогнул. — Думаешь, я этого хочу? Он поднял пистолет. Рука дрожала. Не от холода. Он слышал, как хрустит под ногами снег. Вдалеке щелкнула ветка. Или показалось. Лес затаил дыхание. Последний шаг. Тик… Ты клялся. Ради него. После Эймоса — никогда больше. Никогда. Но вот ты здесь. Та же пушка. Та же черта. И ты снова ее переступаешь. Это не ты. Это не ты. Это ты. Телефон завибрировал. Глухо, как чужое сердце. Джон дернулся, выругался сквозь зубы и, не отводя дула от головы Кэсси, сунул руку в карман. Взглянул на экран. Илай. Он поднес телефон к уху. — Что? На том конце — лишь прерывистое дыхание. Потом — едва слышный шепот: — Где вы?.. Что-то не так. Голос мальчика тонкий, дрожащий — как игла, вспоровшая туман. Как чужой звук в лесу, где даже птицы не осмеливаются дышать. — Я больше не работаю в школе, Илай. Я уволился. — Уволились? — Да. Мне следовало сказать тебе вчера, я знаю. Но… я говорю тебе сейчас. Я… — Что-то не так. Гейб. У него… у него пистолет. Пистолет. Грудная клетка сжалась. Все внутри сжалось. Руки вспотели. В ушах зазвенело, как в свободном падении. Мир качнулся. Глина под ногами поплыла. — Что ты сказал? — Я в подсобке. Он… он выложил видео. С вами. Сегодня утром. Что-то оборвалось — тихо, без звука, как лопнувшая связка. Это конец. — Повтори. — Мне страшно… Пожалуйста… Он не отводил дула. Кэсси застыла, ее дыхание участилось — короткие, частые вдохи. — Слушай меня внимательно. Оставайся там. Никуда не выходи. Полиция приедет. — Он меня найдет. Пожалуйста… — Илай, слышишь? Не открывай дверь. Оставайся в подсобке. Илай? Илай?! Никакого сигнала. Только белый шум. Потом — ничего. Она набрал еще раз. «Абонент временно недоступен». Еще. «Абонент временно недоступен». Блять. Лес кружился. Сосны вырастали над головой, как черные истуканы. Туман распухал между ними. Небо давило — низкое, стальное, без дна. На груди — тяжесть. Не скинуть, не вдохнуть. Гейб выложил видео. Он разоблачен. Все кончено. Нет. Нет — если поторопишься, еще есть шанс. Самолет. Билет. Исчезнуть. Чаща. Райан. Хижина. Твой последний выстрел. Выстрел. Илай — обмякшее тело на плитке. Выстрел. Кэсси — кровь на глине. Сырая земля жадно пьет. Снова. Всегда. Его вина. Почему все это снова с ним происходит? Пошевеливайся, тигр. Время на исходе. Убей ее. Тело — в карьер. Уезжай отсюда. Вибрация. Снова сообщение. Илай? Райан Бутчер: йо, хорошего полета 😎 Райан Бутчер: завтра вечером отчим везет нас в боулинг, не спрашивай Райан Бутчер: хочешь с нами? будет пицца Нет. Нет, Райан. Завтра вечером ты не будешь играть в боулинг. Не будешь есть пиццу. Ты будешь в поезде, в куртке на вырост. Будешь молчать. Будешь учить свое новое имя наизусть. Готовиться к жизни под прикрытием. К жизни с отцом. Настоящим. Тем, кто любит тебя. Тем, кто убьет ради тебя. Один последний раз. Нет. Столько раз, сколько потребуется. Что ты делаешь, Джон? Ты, правда, хочешь для него такой жизни? Вечно скрываться. Жить в страхе. Прятаться в лесу, как зверь. Только с тобой он в безопасности. Только ты его по-настоящему понимаешь. Ты никогда его не понимал. Он — мягкий. Тихий. Добрый. Ты любил это в нем. И все равно сломал его. — Я сделал, что должен был. Он предал меня. Нет. Он пытался все исправить. Даже после того, как ты чуть не убил его — он был готов дать тебе шанс. А ты отвернулся. Ты еще можешь все изменить. Еще не поздно. С тобой всегда поздно. Райан не будет в безопасности, пока ты жив. Никогда. Ты не спасение. Ты — кошмар. Это не твоя вина, Джон. Нет. Но это твоя природа. Тишина. И в этой тишине что-то треснуло. Незаметно. Где-то внутри. А из трещины просочилось то, чего он боялся больше всего — фантазия, которая раньше была убежищем, а теперь казалась уродливой. Хижина. Чистый лист. Мягкий свет. Мальчик, который когда-то звал его «папой», смотрел с надеждой… Но это было давно. Райан никогда не был его искуплением. Он был ребенком. Ребенком, который заслуживал быть в безопасности. Он опустил пистолет. Кэсси выдохнула. Медленно. Не умоляла. Не шевелилась. Но что-то изменилось — в ее лице, в позе, в воздухе. Она поняла. Может, она услышала сдвиг в его дыхании. Может, просто знала: весы качнулись. Решение принято. Единственное, что он еще мог исправить. Джон поднял телефон. Открыл чат в Инстаграм. Шестьдесят секунд. Он нажал значок микрофона — интерфейс требовал держать палец на экране. Все это время. Пока говорил. Он не знал, получится ли. Пальцы не слушались — онемевшие, чужие. От холода. От стыда. От страха. Он должен был продумать это заранее. Сколько бы это заняло? Минуту? Две? Две минуты, чтобы расчистить завалы в голове. Выстроить мысли в колонну. Сделать красиво. Его последнее сообщение сыну, мать твою. И он даже не удосужился отрепетировать. — Привет, дружок. Это… я. Папа. Он хотел сказать это. Попробовал. Слово поднялось — и сдохло в горле. Трус. — Крис Луис. Все это время. Записывается ли вообще? Он убрал телефон от уха, проверил экран. Записывается. Конечно. Теперь осталось только все проебать — по старой привычке. — Я обманул тебя. Прости. За это. И за все остальное — тоже. Поздно. Он не станет слушать. Он тебя ненавидит. — Я не мертв. Блять. Что за идиот. Конечно, не мертв. Не сейчас, по крайней мере. Завтра — может быть. Через десять минут. Через две. «Я не мертв» — звучит почти как обещание. Но это не обещание. Он не хотел ничего обещать. Не имел права. Тик-так, тигр. Время уходит. Выдави все. Пока не скис. — Я не знаю, кто сказал тебе, что я умер. Но это неправда. Хотя иногда… это ощущается именно так. Почти всегда. Давишь на жалость? Ну-ну. Поплачь еще. Поскули. Пусть знает, каким ничтожеством ты стал. — Я не должен был тебе врать. Я знаю. Просто… я хотел знать, что с тобой все в порядке. Ага. Конечно. Для этого хватило бы и Инстаграма. Ты хотел поиграть. Хотел еще разок почувствовать себя отцом. Только ты никогда им не был. Никогда. — Мне так чертовски повезло, что ты мой сын. Ты необыкновенный. Ты — моя лучшая часть. Моя единственная светлая часть. А тебе… тебе не повезло. Это моя вина. И я не смогу это исправить. Что это вообще? Исповедь? Надгробная речь? Голос мертвеца в голосовом? — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Ты этого заслуживаешь. Ты заслуживаешь всего самого лучшего, что этот гребаный мир может тебе предложить. Вот. Так. Лучше. — Я не хочу, чтобы ты нес за собой мою тень. Не хочу, чтобы ты чувствовал себя одиноким. И ты не будешь. Ты справишься. Я знаю. Глубокий вдох. Давай. Скажи. — Ты больше не услышишь от меня ни слова. Ни одного. Обещаю. Клянусь. Вот и все. Тик-так, герой. Конец сказки. Точка. Он зажмурился. Снова всплыло то, последнее: «Ты не мой отец. У меня нет отца». — Я люблю тебя. Пауза. — Слышишь? Я люблю тебя. Палец отпустил кнопку. Все.