Часть 27

Джон размахнулся и швырнул телефон в карьер. Где-то внизу, на самом дне, едва слышно плеснуло — а может, ему это просто послышалось. Устройство исчезло в темноте. Он не хотел знать, что последует дальше. Наверняка Райан возненавидит его еще сильнее — если такое вообще возможно. Может, ответит резко: «Как ты смеешь? Оставь меня в покое». Может, промолчит. Заблокирует его номер и забудет. А может — и это было бы хуже всего — ответит совсем иначе. Может, напишет: «Папа? Где ты? Ты вернешься?» И этим окончательно добьет его. Может. Все может быть. Все, блять, возможно. Но это уже не важно. Джону больше не была нужна его любовь. Хотел ли он ее? О да. Хотел отчаянно, жалко — но не заслуживал. Райан должен быть свободен. Он должен вырасти в стороне от всего этого. Пусть у него будет настоящая семья — люди, способные его защитить, воспитать, не сломать. Пусть играет в свои видеоигры, учит тупую псину еще более тупым трюкам и поет свои болезненно-искренние песенки под пентатонические аккорды на дешевой гитаре. Пусть смеется над идиотскими кошачьими мемами, жрет холодную пиццу в боулинге и разделяет эти простые, дурацкие моменты с теми, кто рядом. Пусть живет в мире, где никогда не было ни Хоумлендера, ни Эрика Камински, ни любой другой его ипостаси. Пусть живет. Этого достаточно. Просто любить его — достаточно. Потому что вот она, простая, голая, неизбежная правда: он — огонь. А Райан — мальчик под платаном. И если огонь подберется слишком близко, мальчик сгорит. А значит, если он и вправду любит его — по-настоящему — у него остался только один правильный выбор. Отпустить. Джон застыл на краю оврага, всего на секунду, чувствуя, как ветер свистит сквозь пустоту — там, где раньше что-то жило. Что-то важное. Теперь — дыра. Ветер был соленым на губах. А может, это был не ветер вовсе. Он обернулся. Кэсси стояла в нескольких шагах — неподвижная, молчаливая, рот чуть приоткрыт. — Сядь в машину, — сказал он. Ровно. Без угрозы. Без эмоций. Она моргнула — словно не была уверена, правильно ли расслышала. Потом, медленно, подчинилась. Выставила руки вперед, как будто ощупывала воздух, и пошла в сторону машины. Он не помог ей. Не сказал ни слова. Ни зачем, ни как, ни почему. Ты знаешь, что случится, если поедешь туда. Двигатель взревел. Колеса рванулись, выдирая из грязи длинные борозды. Он не твой сын. Тебя это не касается. Деревья мелькали за окнами в лихорадочной пляске, сливаясь в сырой карандашный набросок — как те, что рисовал Илай. Машину трясло на кочках. Джон крепче сжал руль. Ты все еще можешь сбежать. Все еще можешь быть свободным. Он переключил передачу. Машина с ревом прорезала туман, рванулась сквозь серые тени. Какая-то «Ауди» взвизгнула клаксонным протестом, когда он вылетел на главную дорогу. Джон только вдавил педаль газа глубже — выжимал из жестянки Бон Джови последние остатки жизни. Плевать на правила. Плевать на скорость. Он не боялся разгона. Раньше он пробивал звуковой барьер. Когда школа показалась на вершине холма, он уже слышал знакомые звуки: рокот вертолетов, прерывистые сирены, крики, отголоски переговоров по рации. Вся эта какофония сплеталась в одно: «ты опоздал». Илай позвонил ему двадцать минут назад. Слишком поздно, чтобы все остановить. Но, может, еще не слишком поздно, чтобы не допустить самого страшного. Как только войдешь — пути назад не будет. Шины взвизгнули, когда он завернул на стоянку. Выскочил из машины, хлопнул дверью. Кэсси окликнула его вслед — тихо, растерянно, по имени, которое никогда ему не принадлежало. Он не обернулся. Не ответил. Снаружи все было так, как он и ожидал. Он уже видел это десятки раз. Одно и то же, каждый раз. Черно-желтая лента натянута как витрина приличия — толку от нее, как от зонта в пожаре. Репортеры читают с телесуфлера, ни одна интонация не выходит за рамки допустимого. Родители визжат и бьются о кордон, будто могут пробить его криком. Зеваки смотрят в экраны, не мигая — жрут чужую боль в прямом эфире. Полицейские в броне орут друг на друга короткими командами, пальцы уже легли на спусковые — ждут повода. Две скорые стоят с задницами нараспашку, готовые заглотить тех, кому не повезло. Пресса уже встала на лучшие места. Шоу началось. «Трагедия в академии Блуотер в Твинлейкс произошла сегодня утром…» »…двое подростков ранены. Данные о погибших уточняются…» »…примерно семьдесят человек, включая учеников и персонал, все еще могут находиться внутри…» Когда-то школьные стрельбы были одними из самых выгодных вызовов. Вырвать у очередного прыщавого говнюка двустволку, сдать полиции, произнести пару утешительных банальностей трясущимся подросткам под партами, приобнять какую-нибудь полуобморочную училку. Выбрать из спасенных детишек кого-нибудь посимпатичнее — белобрысую пигалицу с хвостиками и пластинками — взять на руки как реквизит и улыбнуться в камеру. Если кто-то получал пулю — отлично. Можно было наведаться в больничку с плюшевым медведем и набором картонных фраз. Разглядывать каракули на рисунках. Делать вид, что растроган. А тем, кто не выжил — фонды, стипендии, речи под редактуру отдела PR. Он учил текст, делал лицо, кивал на похоронах. В утрате было что-то правильное. Благородное, если правильно подать. Это привлекало внимание. Укрепляло статус. Подчеркивало, зачем вообще нужны Суперы. Детская кровь всегда продавалась лучше всего. Америка жрала это с руками. Их спаситель. Их щит. Их личный святой. Все это пронеслось у него в голове за секунду и тут же погасло, как спичка в луже. Неважно, кем он был. Или чем. Проехали. Он протолкнулся сквозь толпу, бесцеремонно работая локтями, пролез под лентой, не сбавляя шага. Навстречу шагнул офицер — высокий тип с черной бородой и усталым, выжженным взглядом — вскинул руку, блокируя ему путь. — Сэр, за ограждение. Немедленно. — У меня там ребенок, — рявкнул Джон, не сбавляя шага. — Дай пройти. — Сэр, сюда нельзя, мы… Джон потянулся рукой к пистолету, заткнутому за поясом. Взгляд копа упал туда же и тут же замер, остекленев. — Подвинься, блять, — тихо, почти устало бросил Джон. Заминка. Вокруг — крики, рации, сирены. Где-то за спиной кто-то снова рванулся к заграждению — офицер дернулся на звук. Этого хватило. Джон нырнул мимо. Быстро. Узким плечом в разрез между телами, как нож сквозь ткань. Он не бежал — но двигался так, будто каждая секунда могла кого-то убить. Позади, в рации взвизгнул металл: — Восточная сторона! Вооруженный гражданский! Повторяю, вооруженный гражданский входит на территорию! Джон свернул в тень здания и прижался к стене. Он знал эту школу — каждую чертову трещину в кирпиче. Знал, что служебную дверь возле баков по пятницам оставляют открытой. Он свернул за угол. Дверь была приоткрыта. Он вошел. Внутри пахло хлоркой и порохом. Пластиком, потом — и страхом. Страхом острым, въевшимся в стены. Над головой мигали и гудели люминесцентные лампы. Где-то глубже в здании надрывно визжала пожарная тревога, ровно и невыносимо, как младенческий плач. Он ускорил шаг, почти бегом двигаясь по коридору. Под ногами — хаос. Брошенные рюкзаки, треснувшие ланчбоксы, ботинки, шарфы — все, что слетает с людей, когда они бегут в панике. Кто-то уронил телефон; экран вверх, «мама», вибрирует беспомощно по плитке. Размазанные кровавые отпечатки ладоней. Тележка уборщика завалена набок, швабра валяется рядом. Джон поскользнулся в луже воды из опрокинутого ведра, едва удержался на ногах. Огнетушитель, бесхозный и бесполезный, медленно прокатился по плитке. За следующим поворотом он увидел знакомую фигуру, скорчившуюся в дверном проеме офиса. Джон замедлил шаг, вытаскивая пистолет, чувствуя, как сердце глухо колотится в груди. Подошел ближе. Директор Уильямс. Облокотился на дверную раму, нелепо изогнувшись, словно сломанная марионетка. Одной рукой цепляется за бедро, на серых брюках — темнеет кровь, другая рука — вцепилась в дверной косяк, побелевшие пальцы дрожат от напряжения. По плитке за ним тянется длинный, кривой кровавый след — будто он полз сюда откуда-то из глубины коридора. Галстук в горошек сбился набок, очки съехали на кончик носа. Заметив Джона, он болезненно скривился и тихо, с недоумением выдохнул: — Камински?.. Из всех возможных людей — Боже мой… вас я ожидал увидеть меньше всего. Он замолчал, заметив оружие в руке Джона, и тут же снова заговорил — более резко, почти возмущенно: — Что за черт? Вы спятили? Немедленно уберите оружие! Это место преступления, Камински, а не ваш личный тир. Я сейчас же… — Где он? — перебил Джон, равнодушно, не слушая его протестов. Уильямс судорожно вдохнул. Закашлялся — влажно и надрывно — и дернулся от боли, на секунду зажмурившись. Пальцы крепче сжали раненую ногу. Он часто заморгал, пытаясь снова сфокусировать взгляд. — Ушел в сторону музыкального крыла, — сдавленно произнес он. — После того, как выстрелил в меня. Он… ничего не сказал. Просто смотрел. Будто я — чертова Мона Лиза… Его голова слегка качнулась, веки опустились и снова поднялись с усилием. Уильямс вдруг прищурился, снова пристально глядя на Джона, словно только сейчас осознал нелепость его появления здесь: — Что вы здесь делаете, Камински? Вы ведь уволились. Джон не ответил. Он уже развернулся и побежал по коридору в сторону музыкального крыла, оставляя за собой мокрые, грязные следы. Где-то позади Уильямс все еще бубнил что-то про ответственность, последствия и уголовные статьи — Джон не слушал. Музыкальное крыло. Там была подсобка, его подсобка. Знакомые повороты. Знакомые двери. Быстрее. Впереди вдруг раздался голос Гейба — надломленный, срывающийся, на грани истерики: — Открывай, говнюк! Или я тебя прямо через дверь прострелю! Открывай, твою мать! Джон резко завернул за угол и застыл. Гейб стоял у подсобки, прямо напротив двери, подняв пистолет двумя дрожащими руками. Его грудь судорожно поднималась и опускалась, плечи ходили ходуном от напряжения. Лицо было разбито и опухло — под глазом темнел свежий синяк, почти закрывая веко, кровь из разбитого носа застыла темными сгустками на губе. Он резко обернулся на звук шагов, вскинув оружие. Их взгляды встретились. Джон замер. Пистолет в руках Гейба качнулся, но остался направлен прямо в грудь. Палец уверенно лег на спуск. — А вот и ты, — усмехнулся Гейб, криво, на изломе. — А я уж, блять, думал — потерялся. Он бросил взгляд на пистолет в руке Джона — потом снова на его лицо. Дыхание сбилось, плечи дернулись. — Не делай глупостей, — сказал Джон. Он не двинулся. Пистолет висел в опущенной руке. — Что теперь, прикончишь меня? — Гейб взвизгнул. — Поздно! Я выложил видео. Десятки тысяч просмотров. Скоро все узнают, кто ты такой. — Я не тот, за кого ты меня принимаешь. — Серьезно? А тогда какого хрена ты заставил меня это записывать? — Не для того, о чем ты думаешь, — ответил Джон, ровно, без защиты. — Я действительно использовал тебя. Но не так. — Ну давай. Валяй. Объясни. Удиви меня. — Брось пистолет. Я скажу. — Сам брось. Джон тяжело вдохнул. Потом — разжал пальцы. Пистолет с глухим, плотным стуком упал на пол. Джон медленно поднял руки. — Теперь ты. Глаза Гейба метнулись вниз, потом снова вверх. Все тело дрожало. Ствол в руках ходил, будто его держали на веревке. — Мой отец увидел это видео. Знаешь, что он сказал? Он сказал: если я хотел, чтоб меня трахнули, надо было не только накраситься, но и юбку надеть. Что теперь я опозорил семью. Что лучше бы я сдох. Теперь все думают, что я… — он споткнулся. — Что я… — Сам виноват, — вырвалось у Джона. Холодно. Слишком быстро. Он тут же пожалел. Стиснул челюсть. Голос стал тише: — Илай тут ни при чем. Оставь его. — Ни при чем?! — Гейб взорвался. — Кто подкинул мне траву? Кто устроил так, что меня вышвырнули? Кто мне, блять, жизнь разломал?! Джон сделал шаг вперед. Медленно. Один-единственный. — Я. Глаза Гейба дрогнули. Нижняя губа едва заметно подернулась. Пистолет поехал вниз — как будто руки выдохлись, как будто он уже готов был сдаться. — Зачем… — он выдохнул. Голос был едва слышен, словно весь воздух вылетел вместе с вопросом. Джон пожал плечом. — Потому что ты малолетний подонок, самоутверждающийся за счет тех, кто слабее. И ты это заслужил. — Он помолчал. — Потому что я сломанный ублюдок. И я лечил свое дерьмо тем, что ломал других. Гейб вдохнул резко, словно захлебываясь. Руки с пистолетом задрожали сильнее. Он оглянулся — пустота, бетон, пыль, никакого выхода. Потом снова посмотрел на Джона. — Я не хотел… — выдохнул он. Тихо. Совсем по-другому. — Знаю, — сказал Джон так, будто не в первый раз. — Ты просто ребенок. Никто не объяснил тебе, что боль — это не оружие. Тишина. Растянутая, натянутая до скрипа. Почти физическая. Гейб моргнул. Веки дернулись, как у того, кто едва сдерживает слезы. Что-то хрустнуло в его горле. Он отвел взгляд — и почти шагнул назад. Джон видел, как пистолет опускается. Видел дрожащие пальцы. И почти поверил, что этого хватит. Но Гейб передумал. Взгляд — прямо в глаза. Резкий. Обжигающий. И вдруг — все. Конец дрожи. Конец сомнений. Только пустота. Палец сжал спуск. Выстрел. И почти сразу — боль. Как сгусток пламени, пронзивший грудную клетку. Джон пошатнулся. Один шаг. Второй. И упал. Или это пол вдруг поднялся — не понять. Колени ударились о плитку. Затем плечо. Потом — все остальное. Голова упала последней. Холод плитки обжег щеку. Потолок над ним растянулся сломанными линиями. Дышать было все равно что пить жидкий металл. Воздух застревал где-то между ребер, вырываясь наружу чужим, незнакомым звуком. Он закашлялся, и что-то горячее потекло из уголка губ. Грудь сдавило тисками. В ушах зазвенело. Кровь сочилась сквозь рубашку — не быстро, не потоком, а медленно и вязко. Теплая. Липкая. Ага. Вот каково это. Джон попробовал поднять руку, но она еле ползла по полу, пальцы цеплялись за пустоту. Он заморгал. Все перед глазами расплывалось. Где-то рядом — звук открывающейся двери, торопливые шаги. Голос, тонкий, надломленный: — Нет! Нет! Илай. Парень, оставайся там. Джон попытался прогнать его, сказать хоть что-то, но слова застряли, утонули в горячей крови. Он чувствовал прикосновения его рук — на плече, на груди, на ране. Слишком слабые, чтобы остановить кровь. Слишком испуганные, чтобы успокоить. — Все будет хорошо, все будет хорошо… Твою мать, пацан трясся. Джон с трудом нашел его запястье, сжал, сколько смог, пытаясь передать ему хоть что-то — «успокойся», «возьми себя в руки». Хотел сказать это вслух, но из горла выходил только хрип. Рядом что-то громыхнуло. На плитку упал пистолет. Гейб его бросил. Джон попытался повернуть голову — не вышло. Но голос он слышал ясно, совсем рядом. Надломленный, сбивчивый: — Я не хотел… Он не был… Я не хотел… — и еще что-то неразборчивое, утонувшее в панике. Перед глазами плыло. Края зрения темнели. Все сузилось до дыхания Илая и булькающего хрипа в его собственном горле. — Ты убил его. Голос Илая. Больше не испуганный. Просто… пустой. Гейб замолчал. Послышался удаляющийся шорох подошв. Сирены снаружи. Близко. Джон закрыл глаза. Навалилась усталость. Илай крепче сжал его руку. Джон снова попытался что-то сказать. Хоть что-то. Что-то финальное. Что-то красивое. Что-то отцовское. Но снова лишь закашлялся, и горячая струйка крови потекла по подбородку на холодную плитку. Он чувствовал приближение чего-то большого, неизбежного, тянущего, как морской отлив, уносящий его с берега. Он уже ощущал это однажды. Много лет назад, когда поднялся в стратосферу и позволил себе падать — только ради секунды тишины. Тогда он думал, это принесет ему покой. Но это была агония. Как и сейчас. Это не должно закончиться здесь. Не на грязной школьной плитке, которую он чистил вчера, не с мальчиком, сжимающим его руку. Он не хотел умирать. Или хотел? Тогда, у оврага, рядом с Кэсси, прощаясь с Райаном, он ясно понимал свой следующий шаг. Спасти Илая. Потом — конец. Илай жив. Конец? Нет. Ни за что. Не так. Он хотел большего. Еще одного глотка воздуха. Еще одного шанса. Еще одной гребаной минуты. Просто чтобы узнать, ведет ли его непроглядный тоннель в тупик, или там, в конце, все-таки есть свет. Не ради искупления. Не ради наследия. А просто… так. Потому что Илай плакал рядом. Потому что лампа над головой мигала, словно приказывая ему подняться. Потому что часть его — жалкая, человеческая, упрямая — все еще хотела жить. Его пальцы вздрогнули, пытаясь зацепиться за пустоту. Еще немного. Пожалуйста. Темнота.