Часть 28

Когда он очнулся, ему не нужно было открывать глаза, чтобы понять — это не его кровать. Свет за веками был слишком резким. Он гудел над головой, пробирался под кожу. Не солнечный — не та температура. Не софитный — не то время. Что-то давило на грудь мертвым грузом, тело обволакивал липкий жар. Дышать было больно. Воздух резал горло, легкие наполнялись с хрипом, каждый вдох застревал между ребер, как ржавая проволока, каждый выдох отзывался судорожным натяжением мышц. Что-то холодило и щекотало ноздри. Что-то инородное давило на лицо. Шумы пробивались сквозь гул в голове. Ритмичное электронное пиканье. Слабое шипение воздуха. Периодическое бульканье, будто вода уходит в слив. Войлочные шаги. Визг пластиковых колес по плитке. Шорох ткани. Эхо голосов — рваных, приглушенных. Гудение мира, который продолжал жить без него. Он не открывал глаза. Потому что если открыть, все станет реальным. Выстрел. Боль. Мгновение, когда все остановилось. И мгновение после, когда все продолжилось. Шум снова. Ближе. Осторожные шаги, замирающие у кровати. Кто-то стоял над ним. Тело напряглось, но он заставил себя лежать неподвижно. Если не двигаться — может, уйдет. Но чужое присутствие жгло кожу, тяжело нависало. Он представил, как кто-то стоит рядом с подушкой в руках, набираясь решимости опустить ее ему на лицо. Пульс участился. Аппарат запищал быстрее. Джон моргнул, прищурился сквозь свет. Веки липли, в уголках глаз засохшая корка. Все плыло: предметы размывались, утопая в флюоресцентном мареве. Пластик — провода, трубки. Тень занавески. Белый халат. Чья-то рука, поправляющая аппаратуру — женская. И голос — ближе. Медленный, поставленный. — Мистер Камински. Вы в окружной больнице. Вы в безопасности. Неправильное имя. Правильное имя. Губы разомкнулись, но не издали ни звука. Сухость, язык — ватный, горло саднит, во рту — привкус стерильности. Пальцы дрогнули. По крайней мере, хоть что-то слушалось. Он медленно сдвинул руку на дюйм в сторону, еще один — пока пальцы не наткнулись на толстую трубку. Что-то дергало там, где не должно было. На груди, сбоку — чужеродное, тянущее, издающее еле слышное всасывающее шипение, как пылесос, припаянный к телу. Снова шаги. Тяжелее. Твердые подошвы, уверенная поступь. Мужской голос. — Как показатели? — Стабильные. Он реагирует. — Скоро нам понадобится доступ. — Не раньше, чем согласует доктор Хастингс. Нам? Кому «нам»? Глаза снова сомкнулись. За ними — звук задергиваемой занавески. Скрип кожи, кликанье ручки. В воздухе висел запах антисептика, хлорки, спиртовых салфеток, латекса, разогретой электроники. Он провалился в подводную пещеру из крови и мрамора, где эхом разносился рев толпы — то ли чтобы короновать его, то ли чтобы растерзать снова. Вспышки камер. Вспышки звезд в черной пустоте. Мягкая детская рука в его ладони. Маленькая белая комната. Еще меньшая — с решеткой. А потом — медленный подъем обратно. Лицо над его лицом. Незнакомое. Полные губы. Длинные ресницы. Добрые глаза. — Вы меня слышите? Он с трудом кивнул. — Можете сказать свое имя? Имя. Это он помнил. У него было несколько имен. Одно — как инвентарный номер, штрих-код товара на полке. Другое — как маска для лица чудовища. И третье — выбранное самим. Ставшее его проклятием. — Эрик, — прохрипел он. Маска. — Хорошо. Знаете, какой сейчас день? Это он тоже знал. Пятница. Рейс в Нью-Йорк вылетает в 16:25. Может, если сейчас… — Близко, — сказала она. — Суббота. Суббота. Поезд в Чикаго, отправление в 11:47. Прибытие в 08:15. Оттуда — Гранд-Рапидс. 12:27. Автобус до Болдуина. — Знаете, где вы? — Вы сами сказали, — голос был свистящим, хриплым, как радиопомехи. — Окружная больница. Он поморщился. Говорить было больнее, чем дышать. Рука дернулась, но не ушла далеко — запястье оказалось пристегнуто к кровати. Паника. Учащенное пиканье пульса. — Правильно. Я позову доктора. Удаляющиеся шаги. Дверь открылась и закрылась. Приближающиеся шаги. Те же вопросы. Имя, место, время. Теперь — месяц, не день. — Сожмите мне руку. Сильнее. Пошевелите ступнями. Посмотрите сюда. Теперь сюда. Помните, что с вами случилось? — В меня выстрелили. — Правильно. У вас огнестрельное ранение в грудную клетку. Мы провели операцию, остановили внутреннее кровотечение и установили дренажную трубку, чтобы помочь легкому снова работать. Вы были под наркозом около тридцати часов. Сейчас ваше состояние стабильное. Дренаж пока останется, он поможет избежать осложнений. — Доктор стукнул кончиком ручки по планшету. — В коридоре есть люди, которые хотят вас увидеть. Если в любой момент почувствуете, что устали или перегружены, просто скажите. Вы имеете полное право прекратить беседу в любой момент. Он задержался на мгновение, потом ушел. Медсестра последовала за ним. В комнату вошел человек. Не из медперсонала. Невысокий, с военной выправкой, в темной куртке, застегнутой до самого горла. Черные сапоги глухо громыхнули по плитке. На поясе блестел значок. На бедре — кобура, рукоятка пистолета едва виднелась из-под куртки. Он остановился в центре комнаты, и дышать сразу стало тяжелее — будто воздуха на них двоих здесь не хватало. — Заместитель маршала Куинн, — представился он. — С 08:37 сегодняшнего утра вы находитесь под федеральной стражей в ожидании расследования по нескольким федеральным обвинениям. Ваше задержание осуществляется в рамках чрезвычайных полномочий, связанных с обеспечением национальной безопасности. Вы имеете право хранить молчание. Вы имеете право на адвоката. Медицинский персонал разрешил ограниченное общение с федеральными следователями. Вопросы, касающиеся вашего дела, будут рассмотрены следственным агентом или федеральным прокурором. Он отступил к стене, став неподвижной тенью, когда дверь снова открылась. Монитор запищал быстрее. Сердце рванулось, забилось в груди, как пойманная в кулак бабочка. Джон зажмурился. Открыл глаза — и увидел, как к нему идут двое. Медленно, но по-разному: один скользил, как тень, другой шагал легко, с живой, пружинистой легкостью. Они разошлись по разным сторонам койки, как стервятники. Первый был высоким, ухоженным. Серебристые волосы, безупречный костюм в тонкую белую полоску. Двигался расслабленно, с ленивой самоуверенностью богатого игрока в гольф. На лице расцветала широкая, теплая улыбка — чуть чрезмерная, почти театральная, как у хозяина вечеринки. Джон узнал его сразу. Хоумрекер. Второй — совсем юнец. Темные волосы аккуратно зачесаны на пробор, лицо чисто выбрито, глаза светились живой, внимательной энергией. Он держал кожаную папку так крепко и естественно, будто родился с ней в руке. В нем чувствовалась искренность — тихая, теплая, цепкая, как у хорошо воспитанного щенка. Молодой заговорил первым — мягким, ясным голосом: — Добрый вечер, мистер… Камински. Надеюсь, вам здесь удобно. Джон молчал. Наручник врезался в запястье. Молодой заметил — краем глаза — но ничего не сказал. — Вас проинформировали о ваших правах? — продолжил он тем же вежливым, звенящим голосом. — Все понятно? Джон коротко кивнул. Движение далось с усилием. — Отлично, — сказал он, искренне, без тени триумфа. — Если вы уделите нам время, мы будем очень благодарны за сотрудничество. Джон хрипло усмехнулся. — А у меня есть выбор? — Конечно, — с готовностью кивнул молодой. — Все добровольно. Мы никуда не торопимся. Вы останетесь в больнице под стражей до выписки, а там — посмотрим. Времени у нас достаточно. Он снова улыбнулся, искренне, с легким оттенком сочувствия. Джон чувствовал это тепло так, как чувствуешь дыхание собаки перед тем, как она вцепится в горло — даже если собака сама еще этого не осознала. Тонометр на руке судорожно надулся воздухом. Джон выдавил слабую, горькую усмешку. — Давайте покончим с этим. Улыбка агента потеплела еще сильнее, словно Джон только что отрезал ему кусок пирога и протянул на блюдечке. И тут вперед выступил Хоумрекер, засунув руки в карманы, лучась показушей радушностью: — Вот это разговор, — протянул он, как старый приятель на барбекю. — Ждал этой встречи целую вечность. Мое имя — Гордон Геллер. Пресса величает Хоумрекером — звучит громко, но не обольщайтесь, я все еще тот же простой парень. — Он ухмыльнулся и кивнул в сторону напарника. — А это — агент Даниэл Блум. ФБР. Специалист по делам Суперов. И сам бывший Супер, хоть по нему и не скажешь. Может, ваши дорожки уже пересекались? Джон промолчал. Монитор за его спиной отрывисто пикал, выдавая учащенный пульс. Хоумрекер весело хмыкнул: — Ох, опять бегу впереди паровоза, правда, агент Блум? — Он слегка наклонился вперед, будто делился интимной сплетней. — Ладно. Давайте по порядку. Ваше прикрытие накрылось медным тазом. Мы знаем, кто вы. Нет смысла юлить. Вас поймали. Он улыбнулся чуть шире — как охотник, закрывающий капкан. Блум поднял взгляд от папки: — Мы ценим искренность, мистер Камински, — тихо сказал он. — Это поможет всем нам. Трубка в носу подавала холодный воздух. Сбоку отсасывалась жидкость из груди. Джон не был уверен, дышал ли вообще. Хоумрекер вынул из нагрудного кармана коллекционную карточку и поднес ближе. Джон почувствовал, как пальцы сами вздрогнули. На карточке был он сам. Прежний. В небе, с развевающимся плащом и натянутой улыбкой на лице. — Висела у меня на холодильнике лет пятнадцать, — сказал Хоумрекер почти с нежностью. — С автографом стоила бы целое состояние. Но всему свое время. Он убрал карточку, потер ладони — будто у него возникла новая идея: — Кстати о коллекционировании, — его глаза весело сверкнули. — Мне наконец-то достался ваш костюм. Джон остался неподвижен. Кислородная трубка шипела у лица. Хоумрекер тихо рассмеялся. — Месяцы ушли. Пришлось потолкаться с половиной черного рынка. На нем даже кровь сохранилась. — Он покачал головой, то ли осуждающе, то ли восхищенно. — Единственная проблема — провенанс. Сейчас каждая третья реликвия — подделка. Придется попросить вас подтвердить подлинность. Но не сейчас. Потом. Когда поправитесь. Блум аккуратно придвинул к кровати папку, шелестя бумагами, будто подавал чек за ужин: — Когда-то в вас верили, — сказал он негромко. — Очень многие. Джон закрыл глаза. Не помогло. Они все еще были здесь. Хоумрекер наклонился ближе, понижая голос до почти шутливого: — Ну как оно — быть человеком? Легкие в огне? — Он фыркнул и бросил взгляд на мониторы. — Хоумлендер, истекающий кровью в школьном коридоре. Никогда бы не поверил, пока сам не увидел. — Он чуть улыбнулся. — Но даже так… черт возьми, вас все еще нелегко убить. Блум слегка улыбнулся. Вежливо. Почти мальчишески. Хоумрекер кашлянул в кулак, блеснув массивным ролексом на запястье: — Забавное дело. Местные СМИ уже провозгласили вас героем. Безымянный спаситель детей. — Он развел руками с напускной беспомощностью. — Прекрасная история. Но недолговечная. Кто-то нашел то видео, которое стрелок выложил перед атакой. Это породило самые разные спекуляции. Мы прогнали ваши отпечатки. Угадайте, что нашли? Он не ждал ответа. — Серьезная пресса пока молчит. Но сеть уже бурлит. Люди спорят, кричат, вспоминают. Фанаты лезут из всех щелей. Так что… если вас это утешает — о вас не забыли. Джон отвернулся к стене. Холодный пластик. Шипение воздуха. Наручник, плотно охватывающий запястье. Хоумрекер хмыкнул, голос стал почти ласковым: — Не грустите, дорогой. Ваше имя уже высечено в истории. Вы — легенда. Остальное… остальное детали. Блум едва заметно улыбнулся, вежливо и спокойно, но глаза его оставались настороженными. — К слову, — тихо сказал он, будто между прочим. — Мы уже поговорили с Глэдвиллом. Он признался: обвинения касательно видео были ложными. Запись удалена. Он сделал паузу, чуть опустив подбородок — наблюдая. — Все равно, — продолжил он таким же тоном, — любопытно: была ли связь между этим видео и вашим появлением в школе во время стрельбы? Джон молчал. Блум выждал еще мгновение, затем, все так же спокойно: — Просто наблюдение, мистер Камински… — сказал он мягко. — Что касается той записи… Поведенческий анализ не подтверждает версию о домогательстве. Не было признаков навязывания, манипуляции, физического давления. Все выглядело дистанированным. Ненавязчивым. Он ненадолго замолчал, затем добавил — медленно, почти нехотя: — Если ваше появление в школе не было попыткой замести следы… если вы пришли туда ради кого-то… ради чего-то… Я бы хотел это понять. Блум тепло улыбнулся, словно извиняясь за свою откровенность: — Но не волнуйтесь, — добавил он. — Мы еще вернемся к этому. — И не только к этому, — лениво подхватил Хоумрекер. — В ближайшие дни нас ждут долгие, плодотворные беседы. Он улыбнулся, заложив большие пальцы за ремень. — А пока — небольшой hors-d'œuvre. Чтобы вы лучше понимали свою ситуацию. — Он выдержал паузу, наслаждаясь моментом. — Видите ли, мы пришли сюда не для того, чтобы распять вас. Нам куда интереснее ваше возможное сотрудничество. Хоумрекер доверительно понизил голос: — Уже много лет мы пытаемся подвести Воут к ответу. Но эта машина… слишком большая. Слишком много политиков кормятся у ее корней. — Он покачал головой с притворной усталостью. — Но я верю: вы можете нам помочь. Разрушить дом, который вас создал. Он чуть склонился вперед: — Признайте вину. Выступите свидетелем. Назовите имена. Покажите, как все работало изнутри. Передайте улики — если у вас еще что-то осталось. Перед большим жюри. На слушаниях. Его голос сделался ниже, мягче, почти бархатным: — Мы вместе обсудим детали. У нас тут, знаете ли, почти кондитерская лавка: выбирайте, что нравится. Снижение обвинений. Сокращение срока. Никакой смертной казни — для начала. Двадцать лет… может, даже меньше, если окажетесь достаточно полезным. Условно-досрочное за хорошее поведение. Кто знает, может, еще встретите пенсию у озера с удочкой в руке. Хоумрекер замолчал, разглядывая Джона с ленивой, тяжелой внимательностью, как охотник — подбитого зверя. — Что еще… — пробормотал он, словно вспоминая приятные мелочи. — Улучшенное размещение. Где ваше лицо не размажут о стену в первую же неделю. Одиночная камера, если пожелаете. Семейные визиты… — Он сделал легкую паузу. — У вас ведь есть сын? Джон вздрогнул. Едва заметно. Пальцы на привязанной к кровати руке натянули манжету наручника. Слова повисли в воздухе, медленные и липкие. Хоумрекер снова улыбнулся. На этот раз — почти ласково. — Вы поможете нам, — сказал он. — А мы поможем вам. Только учтите: качество предложения всегда зависит от качества товара. Блум едва слышно хлопнул папкой. Когда за ними закрылась дверь, тишина навалилась сразу, тяжелая, вязкая. Пиканье монитора звучало громче, резче, как удары по пустой консервной банке. Дренажное устройство булькало. Воздух в палате все еще пах их одеколоном. Джон остался один. Прикованный к койке. Пойманный. Он знал цену, которую ему предлагали. И знал, что не сможет ее заплатить.