Часть 29

Все, что происходило в больнице, напоминало китайскую пытку водой: капля за каплей на темя, пока не поедешь крышей. Джон вспоминал об этом каждый раз, когда за дверью начиналась возня: треск раций, глухой стук сапог, скользящие по матовому стеклу сломанные тени. Кто-то всегда стоял на посту, вооруженный до зубов — почти смешно, учитывая, что он едва мог сидеть прямо. Кап-кап-кап. Китайской пыткой были и визиты Блума. Этот клоун заявлялся по несколько раз в день, жевал печенье, ляпал ерунду с видом старого друга. На коленях папка. Многозначительно сообщил, что в бытность Супером умел разговаривать с животными — будто это как-то их сплочало. Иногда приносил пульт от телевизора — по великой милости — и щелкал новости, пока Джон лежал и слушал, как в эфире гремело полное безумие. Одни снова называли его героем, искали доводы, будто видео с Рейса 37 — подделка. Другие орали до хрипоты, тыча в свежую документалку. Fox News осторожно намекали, что его могли оклеветать. Кто-то снова дергал за струны, заставляя мертвеца танцевать. Кап-кап-кап. А потом пришел Хоумрекер — с официальным уведомлением и соглашением о признании вины. Сел у кровати, улыбнулся так, будто Джон был его любимым сыном, и сунул ручку Montblanc. Уговаривал, хлопал по плечу, напоминал: адвокат прилагается. И адвокат действительно был: предоставленный государством, потный, нервный тип, с длинными ногтями, в несвежей рубашке, умоляющий принять сделку, будто от этого зависела его жизнь. Тот еще подарок судьбы. Кап-кап-кап. Но все это было цветочками. Настоящей пыткой было его собственное тело. Крошечная дырка в легком — и все. Ни силы, ни достоинства, ни возможности самому даже на бок повернуться. Только обуза. Только ожидание. Он терпел. Когда медсестры подходили к койке, чтобы разминать его конечности, чтобы переворачивать его каждые два часа, как манекен. Когда приносили спирометр и заставляли втягивать воздух через пластиковую трубку, рвущую легкое изнутри. Молчал. Потому что альтернатива была хуже. На пятый день наконец убрали катетер. Вид пластикового мешка с его мочой, болтающегося на каркасе кровати, и молоденькая медсестра, буднично проверяющая его наполненность, вызывали у него такое бешенство, что он едва не орал. Сам катетер был отдельной пыткой: ложные позывы, и стоит чуть дернуться — уретру царапало так, что в глазах темнело. Примерно тогда же заработал кишечник. И пытка вышла на новый виток. Он наотрез отказался от судна. Ему «пошли навстречу» — подозрительно легко. Альтернативой оказался туалетный стул. Это означало: приставленные конвоиры отстегивали его от кровати, но оставались рядом, руки на кобуре, пристально наблюдая, как две медсестры пыхтят от натуги, пытаясь поставить его на ноги. Означало: приходилось сидеть прямо, когда каждый нерв вопил от боли. Означало: приходилось просить об этом. Каждую чертову минуту унижаться. Потеть, кусать щеку от напряжения, ждать, пока принесут стул, пока снимут с кровати, пока посадят, пока дадут обделаться под холодными глазами охраны. Кап-кап-кап. Больничный халат был издевательством: тонкая тряпка, завязанная на шее, раскрытая на спине, словно приглашение на очередную казнь. Сначала он пытался прикрыться. Потом бросил. Прятаться было не от кого. Не после того, как его обтирали губкой прямо на койке — быстро, механически, перекидывая полотенце через пах так, будто кого-то еще парило его достоинство. Еда стала очередным кольцом пытки. Первые дни его кормили с ложки — бульон, йогурт, как младенца. Он захлебывался кашлем, глотал через силу. Даже пытался голодать — лучше смерть, чем это. Но тело не принимало бойкот. Оно хотело жить. Когда он, наконец, смог держать ложку сам, рука тряслась так, что яблочный соус стекал по пальцам, по простыне, по чертову наручнику, привязывавшему его к кровати. Кап-кап-кап. А медсестра, сияя, как дура на конкурсе красоты, только приговаривала: — Какой вы молодец. Через неделю тягот Джону казалось, он почти обрел духовное прозрение. Череда унижений вдруг перестала его волновать. Разум затуманился, эмоции стерлись. Его накрыло оцепенение. Почти стал гребаным Далай-ламой по уровню спокойствия, с которым все сносил. Только его буддизм продлился ровно до того момента, как один из охранников вдруг привел ему посетителя и остался стоять у стены. Марвин Милк. Во плоти и крови. Джон едва не подавился ложкой желе. Отставил стакан в сторону. По привычке растянул губы в ухмылку, попытался приподняться — и лицо жалко перекосилось от боли. — Какие люди… блять. Вот уж кого не ждал. Если пришел добить — обломаешься. Похоже, у них тут на меня свои планы. Он говорил — и сам не узнавал свой голос. Слабый. Надрывистый. Жалкое хрипение. Марвин смотрел на него мрачно, в упор, как на нечто едва теплое. Не огонь — грязный уголек, доживающий последние минуты. Наконец он сказал — холодно, коротко: — Я здесь, потому что Райан хочет тебя увидеть. А я его законный опекун. Так что решать мне. — Пауза. — Честно? Особо не обольщайся. Что-то треснуло у него внутри. Второе легкое, наверное. Или задетое ребро наконец приказало долго жить. — Райан здесь?.. — голос Джона сорвался, тонкий, жалкий. Это не могло быть правдой. Не после его сообщения. Не после финишной черты, которую он провел ценой собственной крови — лучшей вещи, которую он когда-либо сделал. Отрезал себя от жизни ребенка, как опухоль. Оставил после себя пустоту — чистое место для чего-то лучшего. Его глаза рванулись к двери. Райан был там. Может быть. Может, стоял прямо за дверью, прислонившись к стене, прислушиваясь. Если бы у Джона еще были силы — он бы знал наверняка. Он бы уже слышал сердце. Чувствовал запах, от которого всегда кружилась голова — странное животное притяжение, химическое и древнее. Зов крови. Его. Говорят, все родители так устроены. Эгоистичный ген. Выживание рода. Но он больше ничего не чувствовал. А Марвин стоял перед ним, как живая стена. Непробиваемая. — Ага, — сказал он. — Прилетели прошлой ночью. Из Нью-Йорка. Вытянул пару старых связей. Продавил нужных людей. — Пожал плечами: — Если бы ты сыграл в ящик по дороге, я бы сильно не расстроился. Было бы проще. Джон не ответил. Ему было плевать. Все его внимание пожирал коридор за дверью. Он вслушивался, надеясь уловить шаги. Голос. Дыхание. Может, Райан там спрашивает что-то у медсестры. Может, просто стоит, переминаясь с ноги на ногу. — Так что, — Марвин подался вперед. — Давай. Удиви меня. Назови хоть одну вменяемую причину, почему я должен впустить его сюда. Джон уставился на дверь. Воздух резал грудь. Он с трудом выдохнул: — Ты и сам знаешь. Он мой сын. Марвин скривился. Без радости. — Маловато будет. Джон выдохнул, хрипло: — Что ты от меня хочешь, гребаный питч? Ты же должен понимать. У тебя есть дочь. Марвин кивнул коротко. — Есть. Только разница в том, что для меня она всегда была на первом месте. А у тебя на первом месте был ты. Джон сжал зубы. — Это не правда, — выдавил он. — Я хочу для него лучшего. Марвин склонил голову вбок, задумчиво, будто взвешивая, стоит ли вообще отвечать. — Ты хочешь для него лучшего? — спокойно переспросил он. — После всего, что с ним сделал? — Тон был ледяным. — Ты убивал у него на глазах. Ты сделал его убийцей. И это даже не худшее. — Я знаю, — прохрипел Джон. — Знаю. Я все проебал. Но… если он все еще хочет… Марвин отрезал коротко: — Это не про его хотелки. — Он смотрел на Джона жестко, не моргая. — Это про то, что для него правильно. Джон закрыл рот. Челюсть сжалась до боли. Марвин заговорил глухо, почти устало: — Он винил себя в твоей смерти. Плакал в подушку. Говорил, что если бы вернулся тогда, все было бы иначе. Комната закачалась. Не от лекарств. — Я не сразу понял, — продолжил Марвин. — Думал, это просто горе. Потом нашел ему нормального терапевта. Из тех, кто знает, что делать с такими детьми. С такими отцами, как ты. — Его рот дернулся в подобии усмешки. — Сейчас, наверное, сам могу читать лекции про нарциссическое насилие и травматическую привязанность. Джон молчал. Не двигался. Не дышал. — Он шел на поправку, — сказал Марвин. — Начал спать. Начал смеяться. Заниматься музыкой. Пока ты снова не объявился. — Его голос стал грубее. — Что, не смог вынести, что тебя могут забыть? — Я не мог… оставить все вот так, — сказал Джон и тут же пожалел. Марвин пристально посмотрел на него. — Именно. Твое сообщение было не для него. Для тебя. Чтобы почувствовать себя великомучеником. Трагическим героем. — Его глаза потемнели. — А тянуть этот крест снова придется ему. Джон уставился на одеяло, сжимающееся в районе живота. Пальцы шарили по ткани, цепляясь за несуществующую нитку. — Я не знаю, что ты хочешь услышать, — наконец сказал он. Грудь взорвалась болью при вдохе. — Если решишь, что ему лучше не заходить — ладно. Делай как знаешь. — Он сжал зубы. — Ты с ним был. Ты сам все видишь. — Вижу, — устало бросил Марвин. Он развернулся к двери, потом обернулся. — Я не знаю, что хуже: не пустить его или пустить. Но ему нужно поставить точку. Может, это единственный способ. Джон кивнул, чувствуя, как горло снова сжимается. — Но, — продолжил Марвин. — Если ты взвалишь на него хоть унцию дерьма — начнешь рыдать, захочешь, чтобы он тебя утешал, — я тебя самолично прикончу. И отсидку приму как отпуск. — Он помолчал, глядя на Джона через плечо. — Последний шанс, папаша. Используй его, чтобы сказать что-то настоящее. Или просто заткнись и слушай. Он ушел. Конвоир — следом. Дверь захлопнулась у них за спиной. Джон остался глядеть на дверную ручку, чувствуя биение сердца в горле, ждал, что в любую секунду она дернется. Он не был уверен, что сможет это вынести. Не был уверен, что сможет смотреть ему в глаза. Но знал одно: выжмет из себя все, чтобы не растратить этот шанс. Когда за матовым стеклом скользнула тень, когда ручка начала медленно поворачиваться, он стиснул веки. Голос. Тихий. Нерешительный. Знакомый до боли. — Папа. Все сжалось в тугой ком. Грудь. Горло. Тело вспыхнуло болью, свежей и острой, несмотря на капельницу с фентанилом. Он держал глаза закрытыми, цепляясь за остатки самоконтроля, отталкивая этот голос, это слово. Рана, которая никогда не затянется. Ловушка. Он не готов. Он никогда не будет готов. — Папа? Он открыл глаза. Руки дрожали. Волна накрыла его целиком — боль, облегчение, ужас. Он тысячу раз прокручивал эту встречу в голове: Центральный парк, утро, солнце, луг, он добегает до него, рвет с земли в охапку — так крепко, что у обоих перехватывает дыхание. Новый старт. Новая жизнь. А вместо этого — больничная койка. Наручник на запястье. Пиканье мониторов. Трубки в носу. Трубки. Блять. Он сорвал их с лица — грудь свело резким спазмом. Дышать стало тяжелее. Плевать. Лучше задохнуться. Райан медленно двигался вперед, подошвы кроссовок шуршали по полу. Он не отрывал взгляда. Джон смотрел на него, едва веря глазам: высокий, черты те же, только острее, усталые, волосы взлохмачены, словно его вытащили из постели. Бледный. Совсем не тот улыбающийся мальчик с недавних фотографий. Джон знал, что должен что-то сказать. Хотел что-то сказать. Потому что это могло закончиться в любую секунду. Потому что это их единственный шанс. Но язык не слушался. Что ты здесь делаешь. Почему. Прости меня. Я люблю тебя. Прости меня. Прости меня. Он выдавил: — Ты пропустил пуговицу. Райан вздрогнул, как будто проснулся, взгляд устремился вниз к рубашке. Он начал возиться с пуговицами, перестегивая их. Зрительный контакт оборвался. Джон снова мог дышать. — Да-а, — пробормотал Райан. — Пришлось переодеваться в туалете. Кто-то на входе кинул в меня шарик с краской. Вопрос сорвался с губ Джона быстрее, чем он успел его обдумать: — Кто? Райан пожал плечами. — Какой-то протестующий. Неважно. Он сказал это слишком быстро, будто уже знал, что Джон захочет встать, вырваться из койки, превратить ублюдка в мокрое пятно — а заодно всю толпу. И он бы так и сделал, если бы не был намертво пристегнут к кровати. — Конечно, важно, — прошипел Джон. — Эти гребаные людишки… Под больницей уже собрались демонстранты? Со своей койки он ничего не слышал. Наверняка кто-то из персонала проболтался. Или какой-нибудь прожженный журналюга докопался до места его заключения. Райан отмахнулся: — Все в порядке. Не в первый раз. Джон сглотнул. Кулак сжался — и тут же бессильно разжался. — Прости меня, — выдавил он. Помолчал, потом добавил глухо: — Тебе не стоило сюда приходить. Глаза Райана расширились, как будто Джон ударил его. Потом он опустил голову. — Может, и нет, — сказал он тихо. — Но я решил, что должен ответить на твое сообщение. Лично. Он поднял взгляд. Его голос прорывался с усилием, как через горло, сжатое железной рукой. На губах появилось что-то вроде улыбки — перекошенной, беспомощной. Джон медленно вдохнул. Выдохнул. Он знал, что сейчас будет. Слова, которые вывернут его наизнанку. Слова, которые он заслужил. Какое извинение могло бы перекрыть все, что он натворил? Он тянул его в прожектора, когда Райан мечтал быть невидимым. Конкурировал с ним за любовь публики, которой Райан никогда не хотел. Сделал его убийцей. Наговорил жестокостей в ту ночь, когда он сбежал из Башни. Едва не убил его. Почти дал умереть от вируса. Потом втерся в его доверие через экран — и снова его предал. Он подвел его по всем статьям, по которым только может облажаться отец. Если Райан пришел сюда, чтобы перерезать последнюю нить — он позволит. Если плюнет ему в лицо — примет. Каждый укол. Каждый удар. — Я раньше много чего о тебе думал, — сказал Райан. Голос был ровный, отрепетированный, как будто слова оттачивались весь перелет. — Думал, ты был героем. Величайшим из всех. Думал, хотел помогать людям. Думал, был… хорошим человеком. — Пауза. — Оказалось, все это было неправдой. Джон коротко кивнул. Конечно. Райан сглотнул: — Но я никогда не переставал считать тебя смелым. — Он вздохнул дрожащим дыханием, лицо его резко дернулось в сторону, будто защищаясь. Из горла сорвался странный звук — то ли всхлип, то ли рычание, что-то посередине, слишком детское. — А ты оказался трусом, — выдохнул он. Он стоял, сжавшись в себе, губы дрожали, тело словно застыло на месте. В глазах — вода и огонь вперемешку. И Джону почти померещилось знакомое красное свечение в их глубине. Голос Райана дрогнул: — Прятался тут, пока я тебя оплакивал. Джон заморгал. — Нет… Ты… Нет, Райан… — Да, — перебил тот. — Я думал, ты скорее спрыгнешь с крыши, чем будешь жить без своих сил. Или наглотаешься таблеток. Думал, если бы было иначе — ты бы уже нашел способ дать о себе знать. Голос был ровным. Пустым. Как будто он проговорил это про себя сотни раз и больше ничего не чувствовал. Джон сглотнул. Он не стал говорить ему про мост, про ремень, про нож. Про то, как дважды стоял на краю — и оба раза что-то останавливало. Не страх. Надежда. — Силы — не самое главное, — хрипло сказал Джон. И сразу понял, что ошибся. Райан фыркнул. Брови дрогнули. — Нет? — тихо спросил он. — Кто ты вообще такой? Мы знакомы? Он потряс головой и шагнул назад. На секунду Джону показалось, что он идет к двери — и часть его была за это благодарна. Другая часть задохнулась в агонии. Но Райан не ушел. Просто отступил ближе к стенке и скрестил руки на груди, челюсть сжалась. — Я думал, что, когда началась пандемия, надо было тебя послушаться. Если бы я так сделал, ты бы еще был жив. Что я все испортил. И что последнее, что я тебе сказал… Джон инстинктивно попытался приподняться. Боль пронзила легкое, дренажная трубка натянулась, наручник нелепо скрутился на раме. Он скривился, заставляя себя замереть. — Я не знал, — прохрипел он. — Если бы знал… Но ты ничего не испортил. Ты все сделал правильно. Ты постоял за себя. Я горжусь тобой. — О, то есть теперь ты гордишься? — Райан зло усмехнулся. — Вот это новости. — Послушай, — выдавил Джон, с усилием держа голос в узде. — Я не дал о себе знать, потому что думал, что ты не захочешь меня слышать. Не после всего. — Не притворяйся, будто сделал это ради меня, — холодно бросил Райан, шагнув в сторону. — Ты сделал это ради себя. Ты решил, что знаешь, что для меня лучше. Решил за меня, что мне нужно. Но ты должен был хотя бы сказать. Это минимум. А ты не сделал даже этого. — Я думал, ты меня ненавидел, — прошептал Джон. — Конечно, ненавидел! — голос Райана хлестнул, как плеть. — Я тебе письма писал. Моему мертвому папе в ад. По совету терапевта. Первое сжег. Второе порвал. Третье отправил — в никуда. — Я бы хотел их прочитать, — тихо сказал Джон. Райан безрадостно усмехнулся. — О, тебе бы не понравилось. В основном я там расписывал, как ты мне жизнь угробил. Со всеми подробностями. Он на миг отвел взгляд, челюсть сжалась. — Но суть не в этом, — сказал он и снова взглянул на Джона, прямо, с вызовом. — Суть в том, что к черту тебя за то, что ты думаешь, будто поступил благородно. Отправил сообщение и свалил. Как будто это милость. Его голос подпрыгнул, треснул: — Это не милость. Это потому что тебе так проще. Проще, чем вернуться и разбираться с тем, что ты натворил. Потому что ты — трус. — Нет, нет, малыш, ты не понимаешь, — Джон сглотнул. — Я хотел вернуться. Больше всего на свете. Но… — он качнул головой. — Я не могу быть отцом, которого ты заслуживаешь. — Боже, я всю жизнь это слышу! — взорвался Райан. — Все твердят о каком-то идеальном папаше, который мне положен. А где он? Кто-то хоть раз захотел им быть? Или все вы только прикрываетесь этим, чтобы меня бросить? — Райан… я опасен для тебя. Райан молча скользнул взглядом по монитору, по капельнице, по дыхательным трубкам, по недоеденному стаканчику желе на тумбочке. — М-да, опасен, — сказал он. Потом поднял глаза. — Только раньше тебя это не останавливало. — Ты знаешь, что ты значишь для меня все на свете, правда? — голос Джона дрогнул, сорвался. — Кроме тебя у меня нет ничего. И никого. — Да неужели? — Райан шагнул ближе, глаза сверкнули. — Тогда докажи. Останься. Сражайся. Стань лучше. Но только не смей кормить меня этой фигней про «я тебя не достоин». Не ты. Грудную клетку жгло болью. Горло было, как запертая дверь. — Иди сюда, — хрипло выдавил Джон. Он хотел сказать ему правду: что даже без сил он остается угрозой. Что все, к чему он прикасается, рано или поздно гибнет. Он хотел смотреть ему в глаза, когда скажет это. Хотел, чтобы он понял. Но Райан истолковал это иначе. Двинулся без тени сомнения — один сплошной порыв, одно движение — врезался в него всем телом, тепло, дыхание, неосторожная сила, как будто ждал этого всю свою жизнь. И все благие намерения Джона рухнули в одно мгновение. Он прижал его к себе свободной рукой, наручник дернулся на раме. Крепко, слишком крепко. Наплевать. Все равно он больше ничего не мог раздавить. Дренажная трубка впилась в бок, ребра горели, простреленное легкое звенело от боли, но он не отпускал. К черту боль. К черту трубку, швы, капельницы, суды, мир. Он не заслуживал этого. Ни на секунду. Но этот упрямый, безрассудный мальчишка вцепился в него, будто не видел того, что было прямо перед глазами — обломков, гнили, пустой оболочки, которая когда-то называлась отцом. Так и должно было быть между отцами и сыновьями? Он не знал. У него никогда не было отца. Никто не разъяснял ему правила. Он должен был оттолкнуть его. Отстраниться. Прорычать правду: «Я тебя уничтожу, если позволишь мне». Сказать: «Уходи». Это был бы правильный поступок. Ответственный. Точка, на которую рассчитывал Марвин. Но он не сделал этого. Потому что был слабым. Потому что был эгоистом. Потому что нуждался в нем и не знал, как не нуждаться. Потому что Райан сказал «сражайся» — и в нем вспыхнуло что-то старое, что-то, что раньше было молнией под кожей. Нерв, который никогда не умер. — Я здесь. И я не уйду, — прошептал он ему в волосы, хрипло, жалко, и зарылся лицом в его плечо. Райан пробормотал что-то в ответ — тихий, смятый звук, то ли слово, то ли всхлип — и что-то в Джоне сломалось. Ребро. Стена. Цепь. Какая-то старая ржавая часть себя, которую он так и не смог убить. Не важно. Было больно. Что бы ни последовало, он станет лучше. Он не позволит этому ребенку снова плакать из-за него. Захочет — он останется. Передумает — уйдет. Без уговоров. Будет терпеть унижение, тюрьму, ненависть, одиночество — все, что потребуется, лишь бы заслужить право остаться. Будет сражаться за него — впервые по-настоящему. Когда Райан отстранился, его щеки были красными. Он шмыгал носом, отчаянно стараясь скрыть это. Джон молча дотянулся до упаковки бумажных салфеток на тумбочке и протянул ему одну. Себе он брать не стал. Давным-давно жили-были два самых сильных существа во Вселенной. Теперь — жалкое зрелище.