Часть 30

Мгновения, что последовали, пронеслись слишком быстро — невыносимо быстро. Он едва за них зацепился — за ту жаркую точку на груди, за остаток прикосновения, за дыхание в волосах. Он должен был греться в нем неделями. Жить в нем. В том моменте. В том невозможном, невозможном объятии. Но тело быстро напомнило: пора спуститься обратно. Восстановление оказалось тем еще сучьим дерьмом. Как будто изнутри кто-то отрывал мясо по кускам. Снова учиться дышать. Сидеть. Стоять. Держать спину. Ходить. Каждые полшага по больничной плитке — победа, выцарапанная у собственного бесполезного тела. Прошло две недели с выстрела — и его рекорд: шесть жалких, дрожащих шагов. Мертвой хваткой вцепился в ходунки, как младенец за бортик. Пот — ручьем по спине. В легких — пламя, будто он вдохнул бензин, и кто-то чиркнул спичкой. А на десятый день решили, что с него хватит. Убрали капельницу. Перевели на таблетки. И все стало только хуже. Таблеткам нужно было время. А значит — боль приходила волнами. Острая. Изматывающая. Тошнотворная. Желудок скручивало, кишечник протестовал. Все раздражало. Абсолютно все. Ад начинался по ночам. Спазмы. Суставы будто ломали клещами. Все тело липло. Все тело было чужим. Он просыпался каждый час. В панике. В бреду. В крике. Дышать — пытка. Двигаться — пытка. Он ныл, шептал, молил — верните капельницу. Хоть что-нибудь. Лишь бы сбежать из тела. Прогресса почти не было. Или он его не замечал. В какой-то момент начал верить, что и не будет. Что он останется здесь. На этих белых простынях. В этом больничном застое. И почти хотел этого. Потому что больница — не тюрьма. А Райан — все еще рядом. Чудо. И мучение. Одновременно. Марвин заглянул к нему после того визита. Притормозил у кровати, уселся на стул и уставился так, будто был в одном шаге от того, чтобы вырвать трубки и забить его насмерть стойкой от капельницы. — Ну что, добился своего, да? — Голос был ровный. Слишком ровный. — Не знаю, что ты ему там наплел. Прикинулся умирающим? Постанывал? Бормотал напоследок? Без разницы. Сработало. Слова пролетели мимо. Джон не двигался. Не мог. Щеки были мокрые, глаза — пустые. Все еще горел от прикосновения Райана — будто тот выжег в нем клеймо. Все еще вдыхал его запах. Будто стоило моргнуть — и он исчезнет. — Я ясно сказал: не делай это о себе, — в голосе Марвина не было злости. Только разочарование, глухое, безысходное. — Я, блять, и правда подумал, что ты изменился. Купился. Но ты не удержался, да? Он наклонился вперед. Уперся локтями в колени. — Ты не солнце, чувак. Мне плевать, что тебе там вбивали в этой ебучей башне. Мальчишка — не планета. Он не должен вращаться вокруг тебя. Молчание. Густое. Режущее. — Знаешь, что он меня спросил? — Марвин почесал подбородок, взгляд все еще в сторону. — Спросил, может ли остаться. Пока тебя не выпишут. Шепотом. Будто боялся, что я откажу. Он поднял глаза. Острые, трезвые, без тени жалости. — Понятия не имею, как ты это делаешь. Но ты делаешь. Подбрасываешь мысль, подкармливаешь — и даешь ему поверить, что она его. Как эмоциональный карманник. Тошнит от этого. Джон не нашелся, что ответить. Потому что ответа не было. Потому что, скорее всего, Марвин был прав. И его самого от этого тошнило. У Райана не было ни одной веской причины хотеть остаться. Ни одной — не завязанной на боли, травме или на том дерьме, которое он сам в нем вырезал. Пусть и ненамеренно. Он что-то исказил. Что-то нарушил. Заставил мальчишку поверить, что его можно любить. Взрастил эту связь, зная, чем она закончится. Зная, что для Райана она станет еще одной раной. Паразит. Вот кто он такой. Паразит, кормящийся на желании ребенка почувствовать хоть что-то настоящее. Все — лишь бы заткнуть дыру внутри. Любовью, которую он не заслужил. И даже на то, чтобы все это остановить, у него не хватило смелости. Он не хотел думать. Но мысли ползли, как рой под кожей. Если Райан останется — что тогда? Что он скажет? Что сделает? Как долго продлится эта иллюзия? День? Неделю? Пока Джон не сделает что-то не то? Не взорвется? Не прижмет слишком сильно? Он знал, как это будет. Уже проходил. Сначала — взгляд снизу вверх. Потом — осторожное тепло. А потом… страх. Отстраненность. И в конце — отвращение. Он не знал, выдержит ли это еще раз. Нет. Знал. Не выдержит. Но где-то внутри уже зашевелился другой голос — тот, что он ненавидел. Тот, от которого открещивался, как от заразы. И все же слышал, ясно, как шепот под кожей: Ты победил, Джон. Просто заткнись и возьми свое. Так что теперь Райан ошивался где-то поблизости. Обычно приходил с утра, оставался до обеда, потом возвращался ближе к вечеру — как будто у него не было других дел. Как будто не существовало приема по часам. Как будто Джон не был федеральным заключенным. Как будто за дверью не дежурили маршалы. Джон не знал, кто подмазал эти шестеренки. Первым делом он, конечно, подумал на Марвина. Но вряд ли. Скорее всего, это был долбаный Хоумрекер. Решил, что если закроет глаза — если даст мальчишке проводить время здесь — Джон станет сговорчивее. Смягчится. Подпишет бумаги. Старый хрыч и не догадывался, что решение уже было принято. Джон собирался все подписать. Просто тянул время. Накидывал себе цену. Не хотел продешевить. Двадцать семь лет в тюрьме? Щедрое первое предложение? Нет, спасибо. Он лучше отсидит по максимуму — сдохнет честнее. Это было странно — видеть Райана здесь. В палате. Сгорбившимся на стуле над тетрадью с квадратными уравнениями, как будто сидит в школьной библиотеке, а не рядом с полуживым отцом. Джон не мог отвести глаз. Хотелось ущипнуть себя. Хотелось сказать что-то остроумное. Или мудрое. Или важное. Хотелось хоть чем-то оправдать его присутствие. Хотелось его заслужить. Он боялся, что Райану быстро станет скучно. Что ему надоест слушать его нытье — а Джон не мог не ныть, особенно в те бесконечные минуты до следующей таблетки, когда старая уже переставала действовать. Он боялся, что Райан в конце концов осознает: остаться было ошибкой. Что поймет это — и уйдет. Может, он уже начал это понимать. Кто знает. Но пока еще приходил. Несмотря на все. Несмотря на колкие реплики. Сидел, занимался своими делами. Спокойный. Молчаливый. Как еще один надзиратель — только не снаружи, а изнутри. И Джону понадобилось всего несколько дней, чтобы заметить перемены. Райан стал резче. Язвительнее. Быстрее на сарказм. Джон не знал, в чем дело. Просто стал старше? Терапия стерла ту его мягкость? Или жизнь вывалила на него слишком много, слишком рано? А может, все проще. Может, он просто больше его не боялся. Вскоре Джон уже позволял ему присутствовать на сеансах физиотерапии — хотя сперва отказался с пылом, близким к панике. Решил, что ни за что на свете не позволит своему сыну видеть, как он корчится, пытаясь просто усесться на краешек койки. Как дергается во время дыхательных упражнений. Как покрывается потом от каждого движения. Как еле ползет с ходунками по коридору, под взглядами терапевта и медсестер, готовых подхватить его, если ноги подогнутся. С трубкой, впаянной в бок. С лицом, блестящим от боли. Как валится обратно на кровать, бормоча проклятья, едва не теряя сознание. Ни под каким предлогом его сын не должен был это видеть. Нет. Ни за что. Он бы скорее предпочел, чтобы тот увидел, как его жарят на электрическом стуле. Там хотя бы была поза. Здесь — сплошное разложение. И все же он позволял. И Райан сидел в углу или стоял в стороне, у стены, наблюдая за всем этим унижением. Иногда подавал неуверенный голос, обращаясь к медсестрам — не стоит ли сделать перерыв? Из чего Джон делал вывод, что выглядел он еще жальче, чем сам себе представлял, несмотря на все попытки держать спину и не терять лицо. Райан подшучивал над ним, когда он хрипел в спирометр. Вскакивал со стула каждый раз, когда Джон терял равновесие. Блять. Это было невыносимо. Унизительно. И все же — он терпел. Потому что хуже было, когда Райан уходил. В какой-то момент Джон перестал понимать, что бесит его сильнее — час, когда Райан сидит в углу, или час, когда его нет. Потому что это не выглядело как отвращение. А ведь должно было. По всей логике — должно. Но, может, Райан просто научился хорошо прятать мысли. Причиной, по которой Джон в итоге согласился, были вовсе не уговоры Райана. И даже не изнеможение. Все свелось к одному имени: Блум. Сраный Даниэл Блум — федерал, который ошивался в больнице так часто, будто у него тут приемная. Вечно с этой своей вежливой улыбочкой. Вечно с печеньем. Началось это в тот день, когда Райан появился в дверях с книжкой подмышкой и недоеденным печеньем в руке. Печеньем, которое Джон узнал сразу. Он тут же почувствовал, как все внутри сжалось. — Это что за хрень? Райан обернулся, жуя. — Что? — В руке у тебя. Это Блума? — Ну да, — пожал плечами Райан, плюхнулся на стул и начал листать книжку. — Угостил. Вкусные, кстати. Как у стариков, знаешь? В таких жестяных банках, где на крышке Рождество или Венеция… Джон сжал челюсть. — Не бери жратву у федералов. Особенно от тех, кто улыбается чаще, чем дышит. Он тебя пасет, Райан. Райан приподнял бровь. — Пасет? — Хочет, чтобы ты продолжал сюда ходить. Чтобы я подписал признание. Думаешь, просто так он появляется только тогда, когда ты здесь? — Я думал, ты и так уже решил подписать. — Им необязательно знать это заранее. Мы еще торгуемся. Так что держись от него подальше. Райан не сразу ответил. Но взгляд сказал все: вот оно — «ты мне не указ». Потом — равнодушное пожатие плечами. — А мне он вообще-то норм. Рассказал кучу всего про свою работу. Кто знает… — Он откинулся назад. — Может, и я когда-нибудь пойду в силовые. ФБР, типа. Профайлинг. Думаю, у меня бы вышло. Джон замер. Слова ударили глухо, вслепую. Он не успел их проглотить — только выплюнул, резче, чем хотел: — Серьезно? Он? Райан нахмурился. — Что это вообще значит? Джон отвел взгляд. Губы скривились сами по себе. — Ничего. Один угостил печеньем — и ты уже готов надеть их пиджак. Вассальная шавка при государстве. Великое призвание. Голос Райана похолодел: — Я думаю, он делает что-то важное. И он в это верит. А ты… ты не имеешь права презирать людей, которые хотят помогать другим. Не с твоим послужным списком. Попало. Куда надо. Джон поморщился. — Это тупо, Райан, — пробурчал он. — ФБР? Может, сразу в лоб себе? Ты ведь больше не пуленепробиваемый. — Как и Даниэл. Даниэл. Охуенно. Он уже зовет его по имени? — Ага. И что ты будешь делать, когда тебе прижмут ствол ко лбу? Когда заминируют машину? Когда здание взлетит к чертям, а ты окажешься внутри? — Он осекся. Воздух застрял в горле. В глазах защипало. — Что тогда? Джон заморгал, стиснул зубы. Проклинал себя за то, что вообще начал этот разговор. Даже не понимал до конца, что именно так взвинтило. Откат от обезболивающих? Или то, что, едва сказав это вслух, он уже видел — слишком отчетливо — как все это может случиться? Или просто… то, что этот сраный федерал нравился Райану больше, чем он сам? Райан замер. Улыбка сползла. Осталась неловкость. Потом — попытка отыграть. — Эй, — он натянуто улыбнулся. — Я же не всерьез. Может, стану рок-звездой. Толпы фанатов. Мировые турне. Сам знаешь. Джон отвернулся к стене. — Это лучше, — буркнул он. — Только не с этой твоей платановой песенкой. — А что с ней не так? Ты сам сказал, что она крутая. — Крис Луис сказал. А у него вкус как у автомата с закусками. Райан закатил глаза: — Ага. Говорит человек, который переслушал весь Smash Mouth. — Тебе нравится Smash Mouth. — Я никогда и не претендовал на вкус. Джон невольно усмехнулся. Потом — тяжелый выдох. — Как бы там ни было, Райан. Держись от Блума подальше. Я серьезно. Райан напрягся: — О, только не начинай. Я же не к нему хожу. Он просто… здесь. А что мне еще делать, если ты каждый раз выгоняешь меня в коридор, если тебе нужно на бок перевернуться? Вот так Джон и сдал последнюю линию обороны. Скрепя зубами, позволил сыну видеть, как он разваливается на части. Лучше уж так, чем выслушивать, как Блум все чувствует, все понимает и вообще охуенный парень. После очередной сессии — дюжины выстраданных шагов, завершившихся позорным коллапсом — терапевт дотащила его до койки и оставила там чувствовать, как легкие поджариваются на гриле. В правом ухе звенело — высокий, металлический тон, как будто кто-то в его черепе проверял настройку микрофона. В глазах — вспышки. Воздуха — мало. Все тело откатывало назад. Она что-то сказала перед уходом — про терпение, про амбиции — Джон не уловил. Не зацепилось. Остался только хруст в ребрах и гул в висках. Когда дверь за ней закрылась, он услышал шаги. Райан. Уже узнаваемая легкая поступь в резиновых подошвах. Потом — мягкий стук, когда он сел рядом. Не на стул. Прямо на пол. Где-то у его колена. Рука Джона соскользнула с матраса. Он не остановил ее. Райан поймал. Держал. Пальцы — теплые. Джон не смотрел. Не сжимал в ответ. Дыхание все еще срывалось. — Ни фига у тебя мозоли, — пробормотал Райан, чуть качнув их сцепленные руки. — Это все гитара? Джон что-то промычал — больше воздуха не осталось. — У меня тоже появились. Баррэ наконец идут нормально… — Молчание. Потом: — Ты же реально напугал того парня, да? Чтобы он записал те видео? Джон чуть приподнял бровь, не глядя на него. — Я просто дал ему понять, что он может вылететь, если откажется. — А он понял это… как? — Как хотел. Не заставляй меня это проговаривать. Райан тихо рассмеялся. Большой палец чиркнул по его костяшке — легко, почти как спичка. — Я просто вспоминаю, какие там теории были. Некоторые прям кинематографичные. Типа, ты замаскировался под ученика и шантажировал его через криптобиржу. Ну, знаешь… классика жанра. Джон чуть повернул голову, посмотрел на него косо. — Очень смешно. Приятно знать, что когда твоего отца выставляют педофилом, тебе это весело. Знаешь, если б тот мелкий утырок попал на дюйм левее, мы бы с тобой сейчас не разговаривали. — Я просто говорю: ты сам сделал это максимально жутко. Если бы какой-то долбанутый заставил меня играть на камеру, я бы тоже что-нибудь с ним сделал. — Ты бы не успел. Я бы добрался до него первым. Он бы обратно в утробу полез, заталкивая себя назад по кускам. Хохот. Короткий, взрывной. — Господи. Я и забыл, насколько ты псих. Пальцы Джона чуть сжались. Без усилия. — Я серьезно. Если кто-то тебя обидит — хоть немного — ты скажешь мне. Райан усмехнулся. — Ага. Чтобы ты потом выбил им зубы одной рукой посреди торгового центра? Нет, спасибо. Я как-нибудь сам. Джон скривился. — В жизни хватает дерьма. Не надо тащить все в одиночку. — В жизни вообще все через жопу. Люди ошибаются. Не понимают друг друга. Кто-то тебя подведет. Ты сам тоже кого-то подведешь. Даже если не хотел. Это не значит, что надо подрывать каждый тупик гранатой. Иногда просто… уходишь. Делаешь круг. Даешь людям облажаться. Джон смотрел на него, не отрываясь. Синие глаза встретились с его взглядом — спокойные, чуть насмешливые. Их пальцы все еще были сцеплены. Его ладонь вспотела. — Четырнадцать лет, а уже начитанный, моральный и терпеливый. Омерзительно. — Спасибо, я стараюсь. Это все терапия. Тебе бы попробовать. Может, вылечат от тяги убивать людей. Джон скривился. — Раньше ты себе такого не позволял. Райан фыркнул: — В смысле — дерзить? — В смысле рот открывать, не подумав. — Думаешь, я тебя боялся? Джон выдал короткий, резкий смешок. — Стоило бы. Райан поджал губы, качнул головой с притворной задумчивостью: — Не уверен. Думаю, если бы захотел, спокойно бы с тобой разобрался. Солдатик меня кое-чему научил. И, если по-честному, дрался ты… ну, средненько. Спецэффекты — да. Тактика — не очень. Джон прищурился. — Я бы распилил тебя пополам лазерами до того, как ты успел бы дернуться. Райан хмыкнул: — Угу. Только мои были мощнее. Ты бы офигел. — Да ты бы полдня настраивался. Я б успел перекусить и выпить кофе, пока ты грозно смотрел в стену. — Он помолчал. Потом добавил с другим тоном: — Но ты стал сильнее. Это видно. Райан демонстративно оглядел палату — монитор, трубки, ходунки. — Ну, как бы… сейчас девяносто девять процентов человечества сильнее тебя. Джон стиснул его руку, коротко встряхнул. — Я не про это. Я про то, что ты здесь. — Ну хватит уже. — Райан склонился ближе, чуть потрепал его по колену. — Ты мой отец. С браком. Но другого нет. Так что не выпендривайся. Джон моргнул. Под ребрами что-то дрогнуло — будто дернулся зажженный фитиль. Мысль вспыхнула ниоткуда: из влажной ладони, из саднящих ребер, из звона в черепе. Слишком хрупкая, чтобы удержать. Слишком опасная. Слишком желанная. А вдруг он ошибся. Вдруг Райан видел все — и все равно остался. Не потому что его запутали. Не потому что его сломали. А потому что сам выбрал. Его.