Часть 31

Каникулы в больнице перевалили за третью неделю. Дренажную трубку наконец убрали, но боль осталась. Уже не острая — глухая, вязкая, будто синяк под кожей, который откликался при каждом резком вдохе, кашле, повороте или смехе. Повязка то душила, то съезжала, как чужая рука. Он начал машинально держать там ладонь, поверх шва — как будто мог не дать чему-то внутри снова разойтись по швам. От трубки избавили — а чувствовать себя лучше он не стал. Без нее не осталось ни одной наглядной причины быть беспомощным. А значит — марш на выход. Только он не был готов. Ни к боли, ни к заключению. Но система была глуха. Под зад — и лети, надломленный, с крыльями на шпильках. — G-два, — сказал Райан. — Мимо. Райан хмыкнул, сунул фишку в ячейку. Сидел, поджав ногу на пластиковом стуле. Расшнурованные кроссовки валялись на полу, как после авиакатастрофы. — А-десять. Вы в это с Марвином шпилите? — Мимо. С Джанин чаще. В «Уно» еще бывает. Или в «Марио Карт». I-десять? — Попал, — Джон скривился, сдвинулся на подушке и глянул на часы. Пот стекал по спине. Медсестра все не шла. Фишки перед глазами расплывались — пластик дрожал в мареве боли. — С ММ еще иногда играем на гитаре. — Райан говорил вполголоса, больше себе. — У него под кроватью гробовая акустика. Старинная. Типа память об отце. Тот, вроде, выступал даже. — Пауза. — ММ сам толком не умеет, но пару аккордов показал. Я и подумал — почему бы и нет. H-десять? — Есть. — Джон сжал зубы. — Значит, вы с ним норм. Не лезет в мозги? — J-десять. Нет, он чил. И Моник тоже. Утопил? — Утопил, — пробормотал Джон. Райан покрутил фишку между пальцами. Потом посмотрел на него — в упор. Джон поймал выражение, от которого его выворачивало: сочувственное. — Ты как? По-моему, уже пора по расписанию. Мне позвать кого-то? — Не надо, — рыкнул Джон. — Справятся. Лучше скажи, где спрятал свои долбаные корыта. — Секрет. А-четыре. — Попал. Сука. Ты мухлюешь. — Или ты просто не умеешь играть, — протянул Райан, наклоняясь вперед. — Или, как обычно, считаешь, что все в мире должно крутиться по твоим правилам. А-пять. Джон скрежетнул зубами: — Попал. Он уже открыл рот для очередной колкости, но тут в дверь постучали. Джон выдохнул: таблетки. Святой хрен, наконец-то. Медсестра вошла с подносом. Стакан воды, бумажный лоток с пилюлями. — Время медикаментов, — сказала она мягко. — Привет, Райан. — Здрасьте, — буркнул тот, не отрывая глаз от поля. — Сегодня еще кое-что для вас, — добавила она, пока Джон запивал горсть таблеток залпом. Из кармана формы она вынула распечатанный конверт и протянула ему. — Доставили утром. ФБР проверили. — Ух ты, любовное письмо? — Райан чуть приподнял бровь. Медсестра фыркнула, но не ответила, молча развернувшись к двери. — Ну, блять, облом, — хрипло пробормотал Джон, доставая из конверта сложенный лист бумаги. — А я уже подумал, может, фанатка. Или повестка в ад. Он развернул листок — и что-то дернулось в груди, резко, как будто сердце сжали пальцами. Тугим, бесцеремонным движением. Будто кто-то играл им, как антистрессовым мячиком. Внутри был рисунок. Илая. Он сам — впервые без дурацкого костюма супергероя-уборщика. Просто в форме. Без плаща, без пафоса. Лицо усталое, хмурое. Старое. Рядом Илай — тоже без маски, без героизма. Простой парень в простой одежде. И Стелла — без фейерверков из пасти, без сияющих глаз. Просто собака. Язык набок, поводок на шее. Счастливая. Наверху, размашисто, в духе уличного граффити: «Поправляйтесь, Капитан!» Джон слегка сжал бумагу. В груди поднималось тепло — медленное, липкое, как расплавленный металл. Словно это чувство нельзя было трогать, но оно уже шло вверх, расползалось под кожей. Он думал о пацане. Чаще, чем хотел себе признаться. Задумывался, как тот справляется. Что чувствует после стрельбы. Что думает о нем — теперь, когда знает правду. А Стелла… Он оставил переноску на заднем сиденье машины Бон Джови. Вместе с Кэсси. Наверное, с ней все в порядке. Она жива. Она всегда умела выживать. Но это не мешало ему скучать. До идиотской, ненужной ломоты, которая не имела права там быть — но была. Райан поднялся со стула и подошел сбоку, склонившись над рисунком. — Это от него? — спросил он негромко. Джон не ответил сразу. Смотрел на буквы. На поводок. На их лица — будто они держались за него с той стороны стекла. — Ага, — сказал он наконец. Пауза. Потом слова будто сами вырвались, глухо, с нажимом, без воздуха: — И если бы это был ты… — Он сглотнул. — Я бы сделал то же. Я бы сдох. Без разговоров. Даже не вздумай думать иначе. Райан чуть улыбнулся — коротко, как от боли. Осторожно коснулся его плеча. — Ты, по сути, уже это сделал. Мог остановить взрыв — но не стал. Мог бы сохранить силы. Хотя… — он кивнул на рисунок. — Это другое. Когда я увидел тебя в новостях, не знал, что и думать. Думал, может, правда, все брехня, что писали. Что, может, то видео с самолета — фейк. Монтаж. — Нет, — сказал Джон слишком быстро. — Оно настоящее. Райан кивнул. Медленно. Вернулся на стул. Джон сглотнул. — Многое из того, что пишут обо мне, — правда. Не все. Но достаточно. Райан сжал губы. Глотнул воздух. Глаза опустил на ладони, лежащие на коленях. Тишина натянулась — тонкая, зловещая. Потом он спросил — едва слышно: — А насчет мамы? Боль ударила в грудь — резко, грязно, как рвота. Они уже проходили это. Тогда он сорвался. Оттолкнул его. Насмехался. И все испортил. Теперь — тот же вопрос. Те же ставки. Только в этот раз — без лжи. — Все как тебе сказали, — выдавил он. Глаза не поднимал. Он смотрел на поле. Ждал скрипа стула. Шагов. Хлопка двери. Хотел этого. Нуждался. Потому что молчание Райана раздирало хуже любого слова. Тот вдохнул — медленно, с хрипом — и так же медленно выдохнул. — Так и думал, — прошептал он. Голос был ровный, но лицо повело. Боль — настоящая, знакомая. Джон сглотнул. Во рту — горечь. Не от таблеток. — Ты не обязан меня прощать, — сказал он. Райан покачал головой. — Я знаю. — Это не оправдание, но… если это что-то значит — я не понимал. Что ей было больно. Я не думал. Или мне было все равно. Я просто… хотел ей нравиться. А как — не знал. Только через давление. Через страх. Райан усмехнулся. Сухо. Как щелчок по зубам. — Это такое отвратительное извинение, я даже не знаю, с чего начать. Джон выдохнул. Почти засмеялся — но не смог. — Мне жаль, — сказал он. Тихо. Райан не ответил. Все еще сидел рядом, опустив глаза. Пальцы перебирали фишки. Он снова был тем самым ребенком. Тем, за которым Джон когда-то смотрел издалека. Тихим. Хрупким. Слишком хрупким. И Джон снова себя возненавидел — с той яростью, на которую только и был способен. Хотел, чтобы Райан его ударил. Накричал. Хотел боли, потому что ничего не было хуже, чем видеть это лицо. И знать, что он снова причина. — Она тебя любила, — сказал Джон. — Это я знаю точно. Очень любила. Я тоже тебя люблю, хотел добавить он. Но момент был не тот. Он знал: если скажет — Райан может отшатнуться. Может снова посмотреть на него с той же мерзкой смесью брезгливости и страха, что была тогда. В Башне. — Я скучаю по ней, — сказал Райан. Он поднял красную фишку. Застыл над ячейкой. — А-шесть. — Попал. — А-семь. — Попал. — А-восемь. — Утопил. Они быстро доиграли — Райан разгромил его, оставив четыре корабля целыми. Но победа не вызвала у него ни тени улыбки. А поражение Джона не задело вовсе. Райан нагнулся, натянул кроссовки, туже затянул шнурки. Сказал, что пойдет прогуляться — не глядя ему в глаза. В другой день Джон бы нашел предлог, чтобы его задержать. Знал ведь, что в это время суток Блум обычно ошивается неподалеку — навещает медперсонал, трет с маршалами. Но в этот раз он только растянул губы в фальшивой улыбке и выдавил: — Конечно. Он бросил взгляд на часы. Двадцать минут после таблеток. Они уже должны были подействовать. Но боль не уходила. Только ширилась. Ему хотелось заорать. Во весь голос, в полный надрыв — так, чтобы стены задрожали, чтобы треснуло стекло. Но он не мог. Снаружи — охрана. Да и легкие больше не позволяли. Хотелось идти. Просто идти — быстро, далеко, подальше от этой койки, от этой больницы. Но и это было невозможно. Он мог ходить только медленно — от койки до душевой и обратно, без ходунков. С ходунками — один круг вдоль крыла. Побег был невозможен. Ни от дыры в груди, ни от мальчишки в голове. Ни от себя. Вместо этого он вытащил подушку, опустил ее на лицо и вцепился в нее зубами, пока в челюсти не хрустнуло. Тело выгнулось, сжалось в конвульсии. Он должен был умереть. От пули. От удара Бутчера. От взрыва. От чего угодно. Если в этом мире вообще есть хоть капля справедливости — кто-то давно должен был его прикончить. Или он сам. Но нет. Гребаная шутка. Он — тот, кто заслуживал смерть больше всех — все еще был жив. Стук в дверь. Джон приподнял подушку, глянул в проем. Марвин. Тяжелый выдох сорвался с губ. — Я не вовремя? — спросил Марвин, приподнимая бровь. Джон попытался усмехнуться, но не вышло. — Зависит, с чем приперся. Марвин вошел, закрыл за собой дверь, подошел ближе, поднял футляр от «Морского боя», забытый Райаном на стуле. Повертел в руках, будто искал шифр, потом сел. — Ну что, — сказал он. — Слыхал, тебя завтра в суд катят. Большой день. Признаешься — в чем? В десятой части всего дерьма? Джон не ответил. Только коротко кивнул. — Райан сказал, что ты себе выторговал. Шестнадцать лет. С возможностью выйти через семь, если будешь хорошим мальчиком. — Марвин хмыкнул. — Неплохо. Для массового убийцы — парковочный штраф. Джон отвел взгляд. Марвин продолжил: — Я понимаю, чего они добиваются. Воут. Энни тоже даст показания. И Мэйв. Воссоединение, блять, Семерки. Селфи в коридоре не забудьте сделать. Пауза. — Но хотели-то они тебя. Тебя и только тебя. Так что, Хоумлендер… что ты им продал? Удачную нарезку? Папку со скелетами? Серебряную пулю, наконец? Джон поморщился. — Это имя больше ничего не значит. Марвин пожал плечами. — Может, для тебя. А остальным — все еще снится по ночам. Так что ты им слил? — Ты за спойлером пришел? — Джон изобразил усмешку. — Прости, премьера без предварительного показа. — Хрен с ним, — буркнул Марвин. — Мне, если честно, плевать. — Он постучал пальцем по футляру. — Я пришел сказать: если Райан захочет навещать тебя — и если ты не начнешь ему втирать про великую судьбу и прочее говно — я не стану мешать. Его решение. Джон кивнул. Осторожно. Он не был уверен, что Райан захочет. Особенно после их разговора. Но промолчал. — Только ты сам понимаешь: пока ему не стукнет восемнадцать, я буду с ним. Две субботы в месяц — буду отвозить его в бетонную коробку, в которую тебя упрячут. Сяду рядом, буду читать книжку и ждать, пока вы там держитесь за ручки. Или что вы там делаете. Джон сглотнул. — Спасибо, — выдавил он. Марвин махнул рукой, встал. Дошел до двери. Уже у порога Джон окликнул его: — Марвин. Тот обернулся. — Спасибо, что смотришь за ним. Марвин приоткрыл дверь. Сделал шаг, остановился, бросил через плечо: — Обещал нашему общему другу. Хотя, если он сейчас смотрит на все это — наверное, кроет нас обоих педрилами. Он ушел. Джон остался в постели, слушая собственное грохочущее дыхание. Медленное. Механическое. Уродливое. Он знал, что скоро должно случиться. День, которого он избегал даже в мыслях, был уже на пороге. Завтра он публично признает вину. И на этом все. Никаких апелляций. Никаких переделок. Никакого грандиозного искупления. Условия прописаны черным по белому: непредумышленное убийство вместо убийства, злоупотребление властью вместо терроризма, воспрепятствование правосудию — за то, что прикрывал дерьмо Воут. Смехотворный приговор. Легче воздуха. И все же ему не улететь. Он снова станет символом — худшим из возможных. Не героем. Не монстром. Ходячим предостережением об институциональной гнили. Типом, которого будут по-прежнему ненавидеть, как и раньше — только теперь еще с привкусом жалости. Слушания против Воут будут открытыми. Его показания — тоже. Все документы — в открытом доступе. И Вещь тоже станет достоянием общественности. Каждый чертов файл. Те, что он видел. И те, до которых так и не решился добраться. Все будет на виду — аутопсия их бывшего героя в идеальном HD. Его детство, расчлененное на вставки под тревожный эмбиент, с пыльным фильтром, слоу-мо и пафосной озвучкой. Полное вскрытие национального идола — в цвете, с таймкодами, с пояснительными вставками. Все разложат по полочкам, подадут на блюде — жирным пальчикам, влажным от предвкушения. Аудитории, которая сожрала бы его сердце, если бы оно прибыло с правильным хэштегом. Миф, сваренный на детском визге и премиях за квартал. Любимчик нации — выращенный в лаборатории, как кукла из биомассы. Его боль станет контентом. Мясом под монтаж. Темкой для курсача, футажем для фестиваля. На Ютубе зальют: «Взлет и падение Хоумлендера» — трехчасовой разбор с рекламой бритв посередине. В школах напишут эссе. В TikTok сделают тренд на «Как все началось». В Каннах дадут премию режиссеру с седой бородой, который в интервью скажет: «Я хотел показать его уязвимость». А потом все уйдет вниз по ленте. И он останется. Один. Голый. Не нужный ни системе, ни публике. Разве что — как мем. Но даже когда волна схлынет — для него это не закончится. Он останется на поводке. Даже после тюрьмы. Ему приставят мозгоправа — навсегда, скорее всего. Он будет обязан прыгать по команде, как только ребята из Минюста решат вытащить его обратно. Они будут следить. Контролировать. Требовать доказательств, что он может жить как человек — даже если никто никогда уже не увидит в нем человека. Никакого побега. Ни чащи. Ни затерянного дома в лесу. Ни тихой жизни. Он прижал ладонь к груди — рубцовой, нудящей, все еще вспыхивающей при каждом слишком глубоком вдохе — и позволил тишине заполнить пустоту. Дыхание застряло внутри. Позорное. Жалкое. Он не хотел, чтобы кто-то видел его таким. Как на тех видео. Но это не имело значения. Выбора у него больше не было. Когда Райан вернулся с прогулки — а Джон уже не ждал, что он сегодня появится, — он листал страницы своего признания. Просто напоминал себе, что в этом есть смысл. Тюрьма строгого режима. Шестнадцать лет. Может выйти через семь, если будет паинькой. А он будет. Подставит щеку, если надо. Позволит им выбить зубы, если это сократит срок. Интересно, дадут ли ему гитару. Нет — найдет другое. Будет читать. Может, писать. Придумает. Выживет. — Эй, — сказал Райан, входя в палату. Голос был мягким, почти застенчивым. — Я принес тебе пуддинг. Остался только рисовый и банановый. Шоколадный разобрали. Сорян. — Рисовый сойдет. Если ты сам не хотел. — Не. Банановый вкуснее. Он протянул Джону пластиковый стаканчик и опустился обратно на стул. Содрал этикетку, облизал фольгу, не сводя с него взгляда, пока Джон так и не пошевелился. Потом покосился на бумаги, лежащие на одеяле. — Все еще сомневаешься? — Нет, — сказал Джон. — Просто прокручиваю. Райан повозил ложкой в пуддинге. — Это из-за коляски? Джон скривился. Губы чуть дернулись. — Ну, я бы предпочел на своих двоих, но доктор Хастингс уперся. Говорит, иначе точно уронюсь перед прессой. А я, знаешь ли, уже дал им достаточно зрелищ. Он закрыл папку, отложил в сторону. Сделал паузу. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Райан замер, не донес ложку до рта. — Звучит, как начало плохих новостей. — Так и есть, — спокойно ответил Джон. — Слушай. Ты знаешь, что я буду давать показания против Воут. — Ну да, — кивнул Райан. — Знаю. — Процесс будет открытым. И архив, тот самый — с записями из лаборатории… его тоже обнародуют. Райан шевельнулся в кресле. Сел ровнее. — Окей... Джон сжал челюсть. — Мне нужно, чтобы ты пообещал: ты не будешь это смотреть. Райан нахмурился. — Вообще? — Вообще, — отрезал Джон. — Если покажут по телеку — переключи. Если пришлют ссылку — удаляй. Даже не открывай. Я серьезно. Райан смотрел прямо на него. Долго. — Почему? — Потому что я не хочу, чтобы ты видел это… их глазами. Райан наклонился вперед. Говорил спокойно, но в голосе что-то щелкнуло. — А если мне важно? Не как зрителю. А как сыну? Джон сглотнул. — Тогда я сам расскажу. Все. Если захочешь — подробно. Но не через видео. Не через нарезки с озвучкой и титрами. Райан долго молчал. Потом тихо сказал: — Ладно. Но обещай, что расскажешь. Когда будешь готов. — Обещаю, — сказал Джон. — Клянусь. Он сорвал фольгу со стаканчика. Но не ел. Просто держал в руках, снова чувствуя эту невозможную смесь в груди — страх, благодарность и стыд.