Часть 3. Боги хранят молчание.

Первый месяц 130 года от З.Э.

Дни идут. Неумолимо и безжалостно. Вестей от Эймонда всё нет и нет. Как и его самого. Дейра была уверена, что брат явится за ней, как только у него появится такая возможность. У неё не было никого ближе Эймонда. И она отчаянно цеплялась за тени их прошлого, также крепко, как за его письма, которые бережно хранила и перечитывала перед сном. Ни долгая разлука, ни поцелуи Гвейна Хайтауэра не заставили её забыть любимого брата. Так отчего он не спешит к ней? «Рейнира перекрыла пролив Глотку. У Эймонда сейчас много забот», успокаивает она себя. Рука дрожит, и вместо ткани игла впивается в её собственную плоть. — Боги, отложи шитьё в сторону, нечего портить зрение! — септа Мадж решительно вырывает пяльцы у Дейры, — Иди лучше полетай на драконе. Или поохоться. Поди, забыла уже, как арбалет держать. Принцесса впервые за день находит силы улыбнуться: — Разве такому должна учить септа благородную девицу? — Нет, конечно. Хочешь, чтобы я начала учить тебя терпению и кротости? Или почитала вслух Семиконечную Звезду? — Лучше скажи мне, не было ли новостей из Столицы. Мадж тяжело вздыхает, бросая на Дейру снисходительный взор. На её полном, приятном лице появляется то выражение, которое принцесса мечтала бы увидеть у своей матери. Понимание, смешанное с сожалением. — Дорогая, если бы пришли вести из Столицы, я бы тут же дала о них знать. Вот только боюсь ничего хорошего для тебя, моя девочка, они не сулят. — Отчего же? — хмурит брови принцесса. Она не боится отправиться защищать Королевскую Гавань. Если её родным потребуется её помощь, Дейра тут же сядет на спину Тессарион и направится к ним. Она была и остаётся Таргариен, страх неведом дракону. Да и что хуже: погибнуть, как драконья всадница, в пылу сражения? Или всю оставшуюся жизнь пылиться в этом так и не ставшем ей домом замке? — Милая моя, — тяжело вздыхает септа, — думаешь, твоя мать и твой брат вспомнят о тебе, потому что у тебя есть дракон? Нет, моя девочка. В этот раз война коснулась одного дома. А значит, обе стороны будут искать союзников. Понимаешь, что это значит? Дейра понимает, но отказывается в это верить. Нельзя сравнить дракона и племенную кобылу. Нельзя растрачиваться пламенем в обмен на копья. — И что же это значит? — она старается говорить спокойно, будто во рту не пересохло от волнения. — Не успел твой старший брат взойти на престол, как младший тут же заключил помолвку. Думаешь, ему так нужна была девица из дома Баратеонов? Он сделал это, чтобы заручиться союзниками. Дейра знает. Знает и прощает Эймонда за это. Конечно, это всего лишь договорённость. Пока война не будет окончена, о свадьбе и речи быть не может. А потом никто не остановит Эймонда от того, чтобы разорвать помолвку. И тогда они смогут наконец–то пожениться, стать мужем и женой в глазах людей и богов… — Сейчас твоя матушка и дед ломают головы, кто из лордов Вестероса будет полезнее более других. Как только определятся, ты и глазом моргнуть не успеешь, как будешь стоять перед септоном. — Глупости! — Дейра вскакивает со стула, не желая более слушать эти бредни, — Какой им прок от меня в замке простого лорда, если я могу сгодиться на поле боя верхом на драконе?! Ни одна армия не стоит Тессарион. — Не стоила бы, будь то война Таргариенов против кого–то другого. Но теперь драконы вынуждены противостоять драконам. И твоему брату нужны союзники не только в небе, но и на земле. Хорошо, что вышивание у неё забрали. Потому что руки Дейры начинают трястись. Она не желает замуж. Ни за кого, кроме Эймонда. Она от крови дракона. Кто решил, что её судьба быть проданной, словно кусок мяса на рынке? Почему её старшая сестра всегда получает, чего хочет, а участь Дейры во всём повиноваться? «Потому что Рейнира не дочь Алисенты Хайтауэр». — Иной участи мне не уготовано? Разве матушке не нужен мой дракон, чтобы защитить права Эйгона? — Моя девочка, — септа обнимает Дейру за плечи, усаживая обратно на стул, — Твоя мать и старшую дочь выдала замуж. А ведь она, насколько мне известно, тоже драконья всадница. — То другое. Хелейну выдали за Эйгона. По традиции нашего дома. — Ох, я бы согласилась с тобой, если бы речь шла о ком–то другом. Но то ведь королева Алисента. Она ярая сторонница Веры и уж точно не приветствует кровосмешения. Единственная причина, по которой твою сестру выдали за брата — это необходимость появления на свет среброволосых детей, — септа Мадж ласково заправляет локон Дейры ей за ухо, — Участь же младших отпрысков королевы заключается в союзах с великими домами Вестероса. Но поверь, моя девочка. Это не так уж и плохо. Ты можешь стать женой лорда и получить свободу. — О какой свободе может идти речь? — Мужчины не так умны, как им кажется. Поверь, женская хитрость и умение обольщать способны сделать их мягкими и кроткими, — Мадж заговорщицки подмигивает Дейре, — Спроси об этом у Гвейна Хайтауэра. Семеро, неужто от проницательной септы не ускользнул их с дядей секрет?! Но ведь они были столь осторожны. Никогда не вели себя хоть сколько–то раскованно при посторонних, виделись вдали от любопытных взоров и не переходили черту. Увидев замешательство на лице принцессы, Мадж рассмеялась, трепля её волосы пуще прежнего: — Ох, да не смущайся ты так. Я хоть и септа, но женщина. И могу сложить два и два, когда ты улетаешь на Тессарион аккурат во время охоты или прогулки своего дяди, — затем голос становится более вкрадчивым, — Мне ведь не о чем волноваться? — Нет, септа. Моя честь при мне. — Вот и славно. Не пойми меня неправильно, но… если вы зайдёте дальше, дай мне знать. Иначе можешь навлечь на себя беду. Дейре становится любопытно. Она давно уже заметила, что Мадж не соответствует тому образу септы, который сложился у неё во время жизни в Королевской Гавани. Кем же была эта женщина до того, как посвятила себя Вере? — Ты знаешь способ сделать из женщины девицу? — Ну, уж как выдать её за девицу точно знаю. Будь ты простой крестьянкой или дочкой купца, сложности бы тут не было. А вот девицу из знатного дома могут и осмотреть перед свадьбой. Так что обратиться за помощью к мудрой повитухе лишним не будет. — Почему повитухе? — Уж кому, как не им, знать о женском теле. Конечно, никто об этом не говорит. Но некоторые за звонкую монету способны обставить всё так, что женщина вновь станет девой, — затем тон женщины с весёлого вновь сменяется на серьёзный, — И всё же, я рассчитываю на твой разум, Дейра. Не позволяй мужчинам создавать тебе лишние хлопоты. Хочешь наслаждаться поцелуями Гвейна — сколько угодно. Но не спеши радовать его своим девичеством, этот пройдоха его не заслуживает. В сердце Дейры появляется луч надежды. Конечно, она не готова смириться и перестать бороться за своё счастье с Эймондом. Но вдруг станется так, что иного выбора у неё не будет. Сможет ли она рассчитывать хотя бы сама выбрать себе супруга? — Септа, как думаешь, насколько корона будет заинтересована в моём браке с домом Хайтауэров? Если лорд Ормунд сватался ко мне, отчего бы и Гвейну не попытать судьбу? Улыбка на лице Мадж грустная и полная материнской нежности. Ей явно не понаслышке знакомы переживания Дейры. Ровно, как и то, что женщинам редко удаётся избежать уготованной для них судьбы. — Дом Хайтауэров и без того предан твоему брату. Ему куда более нужен союз с другими великими домами. Полагаю, сейчас твоя матушка и лорд Отто выбирают меж Эльмо Талли, Амосом Бракеном, Бенджикотом Блэквудом и Далтоном Грейджоем. Дейры сжимает кулаки от сдерживаемого негодования. Ни один из перентендов не вызывает у неё интереса. А уж последний и вовсе внушает ужас. — Я скорее посвящу себя Вере, чем стану женой Красного Кракена. — Ну и дура, — снисходительно осаживает её Мадж, — Раз считаешь, что похоронить свою молодость и красоту лучше, чем выйти замуж за лорда Жнеца. Поверь, ты его будешь видеть нечасто, ибо сердце его принадлежит морю. К тому же, он всяко достойнее сира Гвейна. Если это кровожадное создание достойнее её нежного, любезного, острого на язык дяди, то Дейра скорее приходится роднёй Рейнире, чем Эйгону. Она наслышана о деяниях Дальтона Грейджоя. Нельзя отрицать его доблести. Однако он также известен, как жестокосердный пират и насильник. Не пристало принцессе, в жилах которой течёт драконья кровь, соединять себя узами брака с подобным отребьем. Септа неожиданно становится задумчивой. А после признаётся Дейре тихим голосом, наполненным печалью: — Знаешь, я каждый день молилась, чтобы твоя мать не догадалась сделать тебя служанкой Веры. И теперь я даже рада, что ты нужна ей для заключения союза с Великими Домами. Так у тебя хотя бы остаётся надежда почувствовать себя любимой. Дейра не желает чувствовать себя любимой никем, кроме как Эймондом. И возможно, Гвейном Хайтауэром. Самую малость.

***

Новость о смерти Джейхейриса словно гром посреди ясного неба. Дейра не верит, отказывается верить, что кто–то способен на такую жестокость. Что её сестра способна на неё. Она плохо помнит племянника. То был совсем крохотным, когда принцесса покинула Королевскую Гавань. Но Джейхейрис помнится чем–то светлым, родным и невинным. Не заслуживающим смерти. Бедная Хелейна, как она справится с подобным горем! Её хрупкая, нежная сестрица, совершенно непохожая на дракона. Такое горе если не убьёт, то сломает её. А Эйгон? Какого жить с мыслью, что корона на голове стоила жизни сына? Пусть братец не испытывал трепета от раннего отцовства, всё же был живым человеком, чутким и добросердечным. Как гибель ребёнка отразится на нём? Как скажется на их браке с Хелейной? Они всегда были скорее братом и сестрой, нежели супругами. Но Эйгон не оставит так просто случившегося. Слёзы Хелейны обойдутся дорого их врагам. Ведь брат искренне любит её, ровно как любит Дейру и Эймонда. Дейра облокачивается спиной о стену и поджимает ноги, обнимая собственные колени. Лорд Ормунд наверняка счёл бы такой вид неподобающим. И был бы послан прямиком в Пекло. Потому что сейчас у принцессы не осталось терпения выслушивать его нотации и очередные мечты о том, как Рейнира Таргариен преклонит колени. Поэтому она и сбежала из чертога, едва услышав вести о горе, постигшем её семью. Слёзы падают на ткань платья, делая её темнее. Из зелёного в чёрный, надо же. Дейра давится нервным смешком и понимает, что воздуха становится мало. Она задыхается в огромном замке. Задыхается в своём одиночестве и отчаянии. Задыхается мучительным бессилием, оттого что ничем не может сейчас помочь своей семье. Семья. Можно ли назвать их семьёй после всего случившегося, когда пролилась кровь невинных детей? Гвейн Хайтауэр не говорит ни слова, опускаясь рядом с Дейрой. Где же ваши манеры, сир? Всегда так боялись помять плащ и испачкать дублет, а теперь не брезгуете сидеть на холодном камне. Он притягивает Дейру в свои объятия. Совсем не так, как делал это ранее в лесу. Сейчас он с ней не в качестве пылкого любовника, а в качестве родного дяди, пришедшего к племяннице в тяжёлый час. Руки его прижимают голову Дейры к своей груди, пальцы нежно перебирают волосы, а губы касаются лба. Гвейн дарит ей своё тепло и поддержку. А Дейра хочет разреветься от горькой обиды, потому что ждала их от совершенно другого мужчины. Того, с кем её разделяют вёрсты и десятки припрятанных писем. — Будет война, да? — она первая находит в себе силы заговорить. Потому что тишина сводит её с ума. — Будет, принцесса, — Гвейн не лжёт, и уже за это она благодарна ему, — Кровопролитная война. Такая, какой Вестерос ещё не видывал. Конечно. После такого удара Эйгон взберётся на своего дракона и потребует уплаты долга. Вот только, как бы ни было прискорбно Дейре это признавать, в этот раз зелёные первыми развязали пламя вражды. И всё же, такой поступок Рейниры кажется чем–то странным, совершенно несвойственным ей. — Почему она так поступила? — Дейра задаёт этот вопрос в пустоту, не рассчитывая получить ответ. Однако Гвейн неожиданно снова удивляет её. — У неё погиб сын. Твой брат убил его. — Какая женщина, пережив такое горе, решится на убийство младенца? Рука Гвейна даже на миг не замирает, продолжая перебивать её локоны, пока сам он отвечает совершенно собрано: — Когда Люцерис лишил Эймонда глаза, моя сестра потребовала уплаты долга. Так что смею заверить, Дейра, твоя мать вполне способна на такое. Верить его словам нет никакого желания. Вот только и отрицать их было бы глупостью. Дейра не забыла, с какой колкой жестокостью её мать выплёвывала имена детей Рейниры, не забывая напоминать денно и нощно о злобной натуре, свойственной всем бастардам. — Пусть так. Но ведь это Эймонд убил Люка. А Джейкейрис даже не был его сыном, лишь племянником. Зачем Рейнире понадобилось убивать его? — Рейнира сидит на Драконьем Камне, оскорблённая и отвергнутая. Она окружена со всех сторон и не может решиться нанести первый удар. Полагаю, убийство Джейкейриса — это попытка выманить Эйгона на открытое противостояние. Заставить его покинуть Красный Замок. Гвейн рассуждает здраво, будто бы только и делал, что строил военные планы на досуге, а не предавался охоте и веселью. Он мог казаться сколь угодно легкомысленным и разбалованным, но всё же оставался воином. А ещё сыном своего отца и братом Алисенты Хайтауэр. — Я не верю, что Рейнира это сделала, — продолжает упрямиться Дейра, — Она никогда не была столь жестока. — Милая, а когда ты видела свою сестру в последний раз? — вопрос Гвейна звучит мягко, учтиво. Но оглушает, словно пощёчина. И правда. Доводилось ли Дейре хоть раз говорить по душам со своей старшей сестрой? Как могла знать она, что скрывается в мыслях Чёрной Принцессы, о чём та думает, трогая кольца на своих изящных пальцах; какие тайны скрывает под покровом своей притягательной улыбки? Рейнира всегда казалась ей далёкой, сильной и невероятно прекрасной. Такой, какой мечтала однажды узреть себя сама Дейра. В старшей сестре кипела кровь дракона, делая её решительной, гордой и величественной. Рейнира всегда высоко держала голову, сколько бы злых слов ни неслось ей в спину. Она отчаянно любила своих детей и готова была вырвать язык каждому, кто ставил под вопрос их законнорождённость. Вместе с тем, она была добра по отношению к младшим сёстрам, одаривая их нежной улыбкой при встрече. Будто бы не были они дочерьми женщины, с которой у Чёрной Принцессы была давняя вражда. И всё же… быть может, не зря по коридорам Красного Замка бродили слухи о гибели сира Лейнора? Могла ли Рейнира убить первого мужа ради того, чтобы связать себя узами брака с дядей Деймоном? Пошла ли она на такое преступление ради желаемого? И смогла ли бы Дейра поступить также ради того, чтобы стать женой Эймонда Таргариена? — Возможно, ты и прав, дядя, — как бы ни было горько признавать, но времена детства и невинности остались позади. Противостояние двух женщин, одна из которых приходилась ей матерью, а вторая сестрой, обернулась войной. Нельзя недооценивать противника, иначе это может дорого стоить. — Я же просил не называть меня так, — ну вот и старый добрый Гвейн Хайтауэр, искуситель и балагур, — Ты заставляешь меня чувствовать себя старым. — Ты не старый, — Дейра ласково накрывает его ладонь своей рукой. Жест одновременно трогательный, но не способный вызвать подозрения у окружающих. — Меня вызывают в Столицу. Скоро я покину этот замок и тебя. Дейра не любит Гвейна Хайтауэра. Точно–точно не любит. В её сердце есть место лишь для Эймонда. Но почему–то оно начинает биться куда медленнее после этих слов. Словно не хочет мириться с мыслью, что единственный человек, ставший для неё отрадой, скоро оставит её томиться в одиночестве и ожидании. Его губы скользят вдоль ушной раковины Дейры, заставляя кожу покрыться мурашками. Он украдкой кусает мочку, а потом прижимается к шее трепетным поцелуем. Лёгким и почти невинным, но заставляющим кожу пылать огнём. Пальцы, до этого ласково перебиравшие волосы, неожиданно куда более уверенно зарываются в них. Из горла Гвейна вырывается болезненный стон, когда он крепче прижимает Дейру к себе: — Как бы я хотел назвать тебя своей. Жаль, не успею, — звучит так, будто он прощается с ней. — Ты не можешь быть в этом уверен, Гвейн, — называть его дядей сейчас кажется кощунством, — Ты ведь ещё даже не пытался. — Думаешь, твоя мать допустит этого брака? — усмешка горькая, но искренняя, — Нет, моя милая принцесса. Ты была нужна им для куда более далеко идущих планов. Спасибо Семерым, что Алисента не нуждается в поддержке Веры. Иначе она не пощадила бы твою молодость и красоту. — Ты слишком жесток по отношению к ней. — Вовсе нет. Просто её саму никто не пожалел в своё время. Как ты думаешь, хотела ли она быть женой больного, уже далеко не юного и не отличающегося таргариеновской красотой короля? Разве не жаждала Алисента любви для себя? Разве не мечтала она о прекрасном рыцаре, что будет любить её и дарить страсть и негу каждую ночь? Дейра никогда не думала о своей матери в подобном ключе. Алисента всегда казалась ей созданной для роли королевы. Она была умна, сдержанна, властолюбива и безупречна. Никогда не действовала опрометчиво и умела видеть на три шага вперёд. Королеве были чужды празднества и неуместное кокетство. Она считала их признаком дурного тона. Например таким, как её падчерица, купающаяся в роскоши и окружённая поклонниками. Так что Дейре сложно представить свою матушку юной девицей, мечтающей о любви. Но ведь Гвейн знает её куда дольше. Он успел застать свою сестру юной девой, а не Зелёной Королевой. Видел её детские шалости и слышал, о чём она мечтала. — Ты похожа на неё. На то, какой она была до того, как наш отец положил её под короля, — наверное, ему не стоит говорить ей этого, но Дейра не смеет останавливать его, — Алисенту продали. Отняли юность, лишили права любить того, кого она сама пожелает. И теперь, видя тебя, такую цветущую, искреннюю и добросердечную, она не может мириться с тем, что тебе выпадет иная участь. Что ты проживёшь ту жизнь, которой её саму так жестоко лишили. То, как Гвейн прижимает её к себе, разбивает сердце и заставляет воспарить в небеса. Он дарит ей одновременно родственные объятия, столь нужные ей в этот час. И в то же время шёпот его жаркий, как у пылающего желанием любовника. Тихий и нежный голос манит в свой плен, и Дейра хочет поддаться ему. Чтобы хоть ненадолго понять, какого это, быть любимой. Пусть это будет обманом. Как для него, так и для неё. Сердце Гвейна Хайтауэра не знает верности. Он ищет удовольствия, томительных мгновений страсти и неги, остывающей на углях нежности. Но он не будет любить Дейру отныне и навсегда. Как и она не сможет полюбить его. Потому что, стоит ей сомкнуть веки, как перед глазами её предстаёт совершенно другой мужчина. Высокий и статный, с полотном серебряных волос и острым взглядом единственного ока. Интересно, каким он вырос? Дейре хочется верить, что Эймонд всё такой же изящный и одновременно грозный, как во времена её детства. Но даже если он стал более мужественным, утратил былую грацию своих движений и отпустил бороду, она не станет любить его меньше. — О чём ты думаешь, Дейра? — Гвейн трётся кончиком носа о нежную кожу её шеи, заставляя плавиться от смеси удовольствия и своих фантазий. — О том, кого же мне выберут. Волка или кракена? Гвейн беззлобно смеётся, а затем оставляет деликатный поцелуй на её виске. Словно стремясь утешить и забрать с собой все одолевающие её тревоги. — Кто сказал, что ты обязана повторять судьбу своей матушки? У неё не было дракона. А у тебя, моя милая принцесса, есть Тессарион. Кто осмелится противостоять такому зверю? До сего дня все вели себя так, словно ни сама Дейра, ни её дракон не имели какого–либо значения. И лишь Гвейн произнёс заветные слова, которые так жаждало услышать её сердце. Даже септа, её милая септа, не сумела поддержать её, напомнить, что она от крови дракона, и не пристало ровнять её с простыми смертными. — Предлагаешь отправиться на поле битвы, презрев наказы лорды Ормунда? — Это как ты сама пожелаешь, моя милая. Уже за это Дейра благодарна ему. Гвейн не берётся принимать решения за неё, даруя ей свободу выбора. Ещё никто не был так щедр по отношению к ней. Забавно, принцесса, выросшая среди богатства и роскоши, хочет столь малого. Хотела ли того же её мать все эти годы, вынужденная наблюдать за столь сладостной вседозволенностью Рейниры? Если это так, Дейра впервые в жизни понимает чувства Алисенты.

***

Гвейн отбудет в Королевскую Гавань спустя два дня. До той поры он будет коротать каждый свободный миг с Дейрой. Она сбегает с ним в лес верхом на Тессарион, где он жарко целует её, прижав к дереву. Пальцы Гвейна путаются в её волосах, он шепчет ей, что они мягче любого шёлка. И становится так легко и отрадно, словно душу не разрывает на тысячу осколков. Дейра тает от ощущения его губ на своей коже. Млеет от его ласк, прикрыв синие глаза, и в какой–то миг забывает обо всём. Обо всех. Уже даже не хочется представлять другого мужчину на месте Гвейна. Не хочется думать, чьи руки должны расправляться со шнуровкой её платья и чьи губы оставлять тайные метки на её теле. Последняя мысль заставляет её вновь распахнуть глаза и остановить Гвейна за мгновение до того, как тяжёлая ткань платья упадёт к её ногам, оставив её в одной нижней рубашке. Негоже знатной девице, тем более принцессе, обнажаться перед мужчиной, не являющемся законным супругом, посреди леса. О чём она и говорит Гвейну, поправляя свою одежду под насмешливым взором светло–голубых очей. — Негоже. Вот только ежели делать всё так, как того ждут от тебя остальные, ты никогда не проживёшь собственную жизнь, предпочтя ей чужую. Такой ли участи себе ты ищешь, принцесса? — Я не ищу себе участи быть использованной и опозоренной. Он откидывает голову, прислоняясь затылком к дереву. В этот миг так сложно поверить, что между ними пролегли годы. Гвейн кажется совсем юным, практически вчерашним мальчишкой. Солнце играет в рыжих волосах, заставляет щурить глаза. Он так прекрасен сейчас, что Дейре почти больно от этого. — Я бы не стал позорить тебя. — Тогда к чему это? — она указывает на своё смятое платье, которое Гвейн почти сумел снять с неё. — Я хотел увидеть тебя обнажённой, — пожимает плечами так спокойно, словно сказал что–то само собой разумеющееся, — Увидеть красоту, созданную Семерыми, неприкрытую глупым куском ткани. Дейра хочет в это поверить. Но она слишком хорошо помнит наставления септы. И не собирается рисковать, доверившись всецело словам Гвейна. — Брось, милая. Если бы я желал всего лишь насладиться близостью, наведался бы в ближайший дом удовольствий, — он щурит глаза, становясь в этот миг более похожим на Таргариена, чем на Хайтауэра, — Боюсь, ты недооцениваешь мои аппетиты, принцесса. Дейра понятия не имеет, о чём он сейчас толкует. Но тело её становится мягким и податливым, что одновременно манит и пугает принцессу. В следующий раз он находит её в септе. Молящийся на коленях перед Девой. Ведь нет ничего такого, если дядя присоединиться к племяннице во время молитвы? Если не знать, что прямо сейчас Дейра взывает к богине, прося её не впускать в сердце никого другого, кроме Эймонда. Если не знать, что Гвейн Хайтауэр намерен помешать ей в этом. Поначалу он и правда всего лишь молиться. Искушая тем самым Дейру. Вид коленопреклонного Гвейна, чьи губы безмолвно произносят слова, о смысле которых ей можно только догадываться, толкает в пропасть. Но принцесса держится. Ровно до того момента, пока не может разобрать его молитвы: — Дай мне вкусить нежности её кожи. Пахнущей мёдом и страстью. Дай мне вкусить её. Всю её. От макушки до пят. — Прекрати, — шепчет Дейра. Слишком тихо, чтобы быть услышанной. Но Гвейну не нужно слышать, чтобы понять, о чём она просит его. — Дай мне познать её. Увидеть в наслаждении. Разрумянившуюся и ласковую. Щёки горят от смущения, а Гвейн и не думает прекращать. Льёт масло в огонь, будто бы они не в стенах септы. Будто боги не покарают его за такую дерзость. — О, богиня, я буду усерден. Я проведу её от начала и до конца. От нежных поцелуев её маленьких пальчиков, до пьянящих ласк между белых бёдер. Я напишу молитву прямо между ними своим языком. Вознесу её к небесам. Дейра не хочет этого слышать. Но слушает. Ловит каждое слово, пропуская через себя. Пытается цепляться за образ Эймонда, но чувствует лишь горечь на кончике языка. Почему не он, её возлюбленный брат, посланный ей Семерыми, говорит эти сладостные слова? Почему не он желает её так нежно? Она бы сберегла всю себя, начиная от первых робких поцелуев до самого сокровенного. Если бы только Эймонд хоть как–то намекнул ей о своих чувствах. Если хотя бы между строк писал о своей страсти. — Позволь мне любить её. И тогда я встречу Неведомого без тени страха и сомнения. Когда Гвейн поднимается, оставляя её на коленях со следами слёз на щеках, движения его спокойны. Будто он и правда коротал время, читая молитвы подле своей племянницы, а не соблазнял её, искушённо и грязно. Дейре кажется, что сейчас он, разочарованный её холодностью, оставит её. Но он замирает за спиной принцессы: — Я положил платье служанки под твои подушки. Скрой свои волосы, и никто не узнает тебя. Порой служанкам дозволено больше, чем принцессам. Она проскальзывает в его покои накануне его отбытия из Староместа. Мысленно клянётся, что просто попрощается с ним. Настраивается на тёплую беседу. Самое большее — поцелуй на прощание. И с треском терпит поражение. Гвейн усаживает её в кресло у камина, а сам устраивается у её ног. Кладёт голову на колени, подносит ладони Дейры к своему лицу и целует. Ничего не обещает и ни в чём не признаётся. Но кается перед ней, будто она септон, а он грешник. — Я сын великого отца и брат королевы. Но едва ли кто–то вспомнит имя Гвейна Хайтауэра, — голос тихий, лишённый привычной насмешки, — История запомнит имена Эйгона и Рейниры. Возможно, имя Алисенты. Она всегда была умнее, моя старшая сестра. Но меня запомнят, в лучшем случае, как одного из её родственников. Я погибну на этой войне во имя чужой славы. Дейра берёт его лицо в ладони: — Почему ты решил, что умрёшь? Улыбка у него такая нежная. И в то же время сломленная. Словно его рот разрезает идеальную картину безупречности лица Гвейна. — Чувствую. К тому же, — он оставляет ещё один поцелуй на её руке, — Грядёт война, какой Вестерос ещё не видывал. Одно дело — быть на стороне дома Таргариен. И совершенно другое оказаться зажатым меж двумя драконами. Дейре не верится, что происходящее с её семьёй является чем–то настолько кровавым. Гвейн говорит о славе. Но для неё и Рейнира, и Эйгон являются семьёй. Сложно уместить в голове, что обыденные для неё вещи, такие как летать на драконе, для кого–то представляют собой истинное величие. Себя Дейра величественной не чувствовала никогда. Гвейн поднимается с места и тянет её за собой. Смотрит в глаза и осторожно снимает чепец, скрывающий её волосы. Они падают тяжёлой волной, и впервые в жизни Дейра чувствует себя настолько прекрасной и желанной. — Тебе не следует думать о том, погибну ли я. Попробуй хотя бы раз подумать о себе. — О себе? — Дейра настолько заворожена его взглядом, что смысл слов начинает ускользать от неё. — Твоих брата и сестру запомнят на долгие годы. Как и твою мать, — Гвейн обходит её по кругу и быстрыми движениями расправляется с завязками простого платья, — Эймонд тоже, насколько я могу судить, войдёт в историю. Как и Деймон. Нет в мире человека более хулимого и почитаемого в народе, чем твой дядя. Гвейн вновь оказывается перед ней и стаскивает ткань вниз, позволяя ей упасть к ногам Дейры. Теперь она стоит пред ним полностью обнажённая, и не испытывает ни толики стыда. Всё происходящее кажется совершенно естественным и благословенным свыше. — Но кто запомнит принцессу, скрытую ото всех в Высокой Башне? — ладони Гвейна касаются её щёк, нежно, будто бы он в жизни своей не трогал ничего более хрупкого, — Ты можешь изменить свою судьбу, принцесса. Я — нет. Не упускай свой шанс. Губы его на вкус как горький апельсин и корица. Дейра старается запомнить. Как будто глупые слова коснулись сердца. Как будто они прощаются навсегда. Этой ночью они заходят так далеко, как только позволяют её добродетель и его совесть. Гвейн не требует и не принуждает. Лишь показывает и даёт ровно столько, сколько она готова принять. Он осыпает её тело поцелуями и позволяет покрыть ими своё. Стонет, откинув голову на подушки, пока её губы ласкают его шею. А затем подхватывает и опрокидывает на спину, нависая сверху. Смотрит так, будто они новобрачные. А затем касается её. Это кажется запретным и постыдным. Настолько, что Дейра глаза зажмуривает. Губы Гвейна тут же оставляют поцелуи на сомкнутых веках, стремясь утешить. Он неверно истолковывает её состояние, принимаясь тихонько успокаивать: — Тише, милая. Я не трону твоей добродетели. Удовольствие можно получить и без этого. Дейра знает это. Но от ощущений его руки, ласкающей её прямо там, где она сама себя боялась трогать, становится слишком жарко, стыдно и сладко. Хочется одновременно оттолкнуть и притянуть ближе. Дейра не делает ни того, ни другого, продолжая принимать его ласку. Позволяя Гвейну зайти так далеко, как он сочтёт нужным. Движения пальцев заставляют её живот напрячься. Она чувствует странную щекотку, заставляющую свести ноги вместе. Её трясёт, и это пугает Дейру. — Не бойся, милая. Сейчас тебе будет хорошо, — Гвейн не обманывает её. Потому что в следующий миг ей действительно становится хорошо. Настолько, как не было ни разу в жизни. Она давится стонами, выгибаясь на кровати и хватаясь за простыни. Сжимает ноги вместе, стремясь продлить яркое, но короткое удовольствие. Ловит его последние отголоски, чувствуя накатывающую сонливость и слабость. И видит довольную ухмылку Гвейна. Он не даёт ей уснуть, тянет её руку к себе, прося об ответной милости. Мягко, позволяя Дейре в любой миг передумать. Но в этот раз она позволяет вести. Ведь ничего плохого не случится, если она позволит и ему получить удовольствие? Это ведь не более того, что они уже попробовали. Его плоть твёрдая и нежная. Дейра не осмеливается смотреть, но ей нравится, как рука скользит по мягкой коже и как Гвейн стонет в ответ на это. Интересно, это можно считать большим размером? Наверное, да. Ей трудно представить, чтобы такое поместилось внутри её тела. Она плохо понимает, чем же всё заканчивается для мужчины. Гвейн в последний момент отстраняется. Стонет громко, откинув назад голову так, что кожа плотно обтягивает его шею. Отчего то вид его острого кадыка кажется Дейре невероятно порочным и одновременно притягательным. Она тянет руку, касается его тела, но он словно не замечает этого, отдаваясь своему удовольствию. Дейра думает, что останется с ним до утра. Делить эту возможно последнюю для их странной нелюбви ночь. Но к её разочарованию Гвейн говорит, что пора прощаться. Пока стража не хватилась отсутствия принцессы. — Я сделала что–то не так? Она не понимает его странной отстранённости. Только что он пылал в её руках, отдавая всего себя. А сейчас сидит с потерянным видом и старается даже не смотреть на неё. Будто само её присутствие в его комнате давит на него. — Наоборот. Ты сделала всё слишком так, — Гвейн словно только что окунулся в ледяную воду. Говорит медленно, и слова даются ему тяжелее обычного. Он наконец осмеливается поднять на неё свой взор. И Дейра находит в нём что–то новое, столь неуместное на обыкновенно насмешливом лице Гвейна Хайтауэра. Обречённость. Ей кажется, что именно с таким выражением принято идти на эшафот. А ведь ей ни разу не довелось увидеть приговорённого на смерть. «Так выглядела Хелейна в день своей свадьбы». — Уходи, принцесса, — он тянет руку, в последний раз касаясь её волос, — Уходи, пока я не поверил, что у меня есть шанс. Она, наверное, должна чувствовать себя оскорблённой и обманутой. Но, глядя на непривычно ссутулившегося Гвейна, помогающего справится с платьем, ощущает лишь странную жалость. А ещё призрачное желание забыться здесь, с ним. Сказать, что всё будет хорошо. И даже предложить сбежать, как в глупых сказках. Только они не в сказке. Да и не пристало принцессам сбегать. Особенно, если в их жилах течёт кровь дракона. Она почувствует обиду утром. Когда узнает, что Гвейн Хайтауэр покинут Старомест с первыми лучами солнца. Не простившись и не оставив даже записки. Словно насмехаясь над её наивностью. Дейра Таргариен больше никогда не увидит Гвейна Хайтауэра. Её лицо будет последним что он вспомнит перед тем, как его обезглавят.