Глава 11

Библиотека уже закрылась, и Гермиона торопливо шла по тёмному коридору третьего этажа. Шаги гулко отдавались от каменных стен, где факелы давно погасли, оставив лишь редкие островки тусклого света. Она прижимала к груди тяжёлую стопку книг по теории чар, но мысли были далеко от учёбы. Последние дни она ловила себя на том, что постоянно думает о нём. О том, как он смотрел на неё у камина в тот вечер, когда Малфой толкнул её в озеро. О том, как осторожно накинул плед на её дрожащие плечи. О том, как в его глазах, обычно холодных и пустых, тогда мелькнуло что-то тёплое. Почти нежное. Она тряхнула головой, прогоняя эти мысли. Глупости. Он профессор. Ей семнадцать. Это невозможно. Это неправильно. Это... — Добрый вечер, профессор. Она вздрогнула, когда из тени арочного проёма бесшумно выступила высокая фигура в чёрной мантии. Снейп, как всегда, появился внезапно, словно соткался из темноты. Факел неподалёку мигнул, и тени на его лице на мгновение сделали его похожим на статую. — Мисс Грейнджер, — его голос звучал необычно. В нём не было привычного сарказма, не было яда. Только глухая, напряжённая серьёзность. — Мне нужно с вами поговорить. В укромном месте. Сердце Гермионы пропустило удар. Она подняла на него взгляд, пытаясь прочитать хоть что-то на этом непроницаемом лице, но оно было подобно маске. — Хорошо, — ответила она тихо, и голос её не дрогнул, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. Она пошла за ним. Они свернули в пустую нишу за старым гобеленом с изображением танцующих троллей — место, куда даже привидения заглядывали редко. Здесь горел только один тусклый факел, и тени плясали на каменных стенах дикий, безумный танец. Снейп резко развернулся и шагнул к ней. Гермиона не успела опомниться, как оказалась прижата спиной к холодной стене, а его руки упёрлись по бокам от её головы, замыкая ловушку. От него пахло дымом камина, сушёными травами и чем-то терпким, мужским, от чего у неё перехватило дыхание. — Что ты творишь, Грейнджер? — прошипел он, но в этом шипении не было привычного яда. Только растерянность, смешанная с каким-то отчаянным напряжением. — О чём вы? — выдохнула она, чувствуя, как часто забилось сердце, готовое выпрыгнуть из груди. — О том, что ты влюбилась в учителя, — тихо и отчётливо произнёс он, впиваясь в неё взглядом. Гермиона замерла. Краска медленно залила её щёки, поднимаясь от шеи к вискам горячей, обжигающей волной. — Что? — прошептала она одними губами. Снейп вытащил из-за пазухи сложенный лист пергамента — тот самый, мятый, с неровными краями. Тот, что выпал из её тетради днём в коридоре, когда она спешила на занятие по трансфигурации и столкнулась с Парвати. Она тогда не заметила пропажи. А он заметил. Он развернул лист и начал читать, не сводя с неё глаз. Каждое слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами отчаяния. — «Дорогой дневник... Сегодня я увидела Северуса немного другим. Он очень заботливый мужчина. Я влюбляюсь с каждым днём всё сильнее и сильнее». Тишина повисла в нише, густая, почти осязаемая. Гермиона чувствовала, как горит лицо, как земля уходит из-под ног, как стены сдвигаются, грозя раздавить её. — Это выпало из вашей тетради, — закончил Снейп и опустил руку с пергаментом. Его голос звучал глухо, без обвинения. — Чёрт, — выдохнула она едва слышно. Мысли заметались в панике, как птицы в клетке. — Это... это шутка! Розыгрыш! Лаванда заставила меня написать, это всё дурацкая игра, мы просто... — Почему покраснела тогда, раз это шутка? — перебил он, и в его голосе неожиданно появилась мягкость, которой она никогда раньше не слышала. Ни на уроках, ни в коридорах, ни даже в тот вечер у озера. Гермиона опустила голову, пряча глаза. Слёзы стыда защипали веки, и она изо всех сил пыталась их сдержать. Тонкая преграда рухнула бы от одного слова. — Профессор... — голос её дрогнул, сломался. — Давайте сделаем вид, что вы ничего не видели. Пожалуйста. Я прошу вас. — Нет. Это короткое слово прозвучало твёрдо, как удар молота, но без жестокости. Гермиона подняла взгляд, не веря своим ушам. Снейп смотрел на неё — и в его глазах больше не было маски ледяного безразличия. Там горело что-то глубокое, давно спрятанное, тщательно похороненное под слоями сарказма и цинизма. Что-то живое. Его пальцы легли ей на подбородок. Осторожно, почти невесомо, словно она была сделана из тончайшего стекла. Он приподнял её лицо, заставляя смотреть в глаза. — Ты очень красивая девушка, Гермиона, — тихо сказал он, и её имя в его устах прозвучало как музыка — запретная, сладкая, невозможная. — Очень умная. Я восхищён. — Что? — выдохнула она, не веря. — Но вы же... вы всегда... вы ненавидите меня, вы снимали баллы, вы говорили, что я невыносимая всезнайка... — Я лгал, — перебил он, и горькая усмешка тронула его губы — но глаза оставались серьёзными, почти печальными. — Понимаешь, когда-то я любил. Очень сильно любил. — Он замолчал на мгновение, и в его взгляде мелькнула такая древняя боль, что у Гермионы сжалось сердце. — Но она выбрала другого. И я решил, что чувства — это слабость, от которой нужно отказаться. Что проще не чувствовать ничего, чем чувствовать и терять. Его пальцы чуть сильнее сжали её подбородок, но по-прежнему бережно, почти ласково. — А сейчас... — он перевёл дыхание, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление собственной смелостью. — Сейчас мне дан шанс снова полюбить. И я не хочу его упустить. Гермиона смотрела в его чёрные глаза и тонула в них. В голове шумело, сердце готово было разорваться. Она не могла поверить, что это происходит наяву. Что эти слова говорит ей Северус Снейп. Самый мрачный профессор Хогвартса. Человек, которого она боялась и ненавидела. И который, как оказалось, всё это время был просто... очень одинок. Северус медленно наклонился и поцеловал её. Это был нежный, осторожный поцелуй — словно он боялся спугнуть, боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, как сон. Его губы коснулись её губ, и мир вокруг перестал существовать. Гермиона, забыв обо всём на свете, ответила. Книги с глухим стуком упали на каменный пол, рассыпавшись веером пергаментных страниц, но никто из них этого не заметил. Её руки сами собой поднялись и легли ему на грудь — не отталкивая, а притягивая ближе. В коридоре было тихо. Где-то далеко ухало привидение, потрескивал факел, и снег мягко бился в высокие окна. Но для них двоих время остановилось. Когда они оторвались друг от друга, Северус прижался лбом к её лбу, тяжело дыша. Его глаза были закрыты, а пальцы всё ещё сжимали её подбородок, словно он боялся, что она исчезнет. — Ты даже не представляешь, во что ввязалась, — прошептал он хрипло, срывающимся голосом. — Представляю, — выдохнула она, глядя на него сияющими глазами, в которых больше не было страха — только счастье и удивление. — И не пожалею. Он открыл глаза и посмотрел на неё. В его взгляде смешались надежда, неверие и такая непривычная, такая неуклюжая теплота, что у неё защипало в глазах уже от радости. — Тогда нам придётся быть очень осторожными, — тихо сказал он, и в его голосе впервые за вечер проскользнула тень прежнего сарказма — но теперь это звучало почти нежно. — Я умею хранить секреты, — улыбнулась она. Северус усмехнулся — впервые по-настоящему тепло, без тени цинизма. Эта улыбка преобразила его лицо, сделав его моложе, уязвимее, человечнее. Он отстранился, наклонился и поднял с пола её книги. Собрал рассыпавшиеся листы, аккуратно сложил их внутрь и протянул ей. — Иди в башню, Гермиона, — сказал он мягко. — Уже поздно. Завтра... завтра поговорим. Она взяла книги, прижимая их к груди, как самое дорогое сокровище. Но прежде чем уйти, привстала на цыпочки — ему пришлось чуть наклониться — и быстро, легко чмокнула его в щёку. — Спокойной ночи, Северус, — прошептала она. И исчезла за гобеленом, бесшумно ступая по каменному полу. Северус остался один. Он стоял в полумраке пустой ниши, прижав пальцы к тому месту на щеке, которого коснулись её губы. На его лице застыло странное выражение — растерянное, почти счастливое, совершенно не соответствующее его обычному мрачному облику. Он медленно опустил руку и посмотрел на гобелен, за которым она скрылась. — Спокойной ночи, Гермиона, — тихо произнёс он в пустоту. Факел мигнул и погас, оставив его в темноте. Но впервые за многие годы эта темнота не казалась ему враждебной.