Глава 14.

Первый урок прошёл. Можно было даже сказать — достаточно неплохо. В классе всё ещё пахло озоном от только что разрядившихся палочек и лёгкой горечью дыма. Драко стоял у учительского стола, перебирая пергаменты, и старался не смотреть в ту сторону, где только что хлопнула дверь. Перед глазами всё ещё стояли их лица. Конечно, они спрашивали. Эти дети, которые во время войны сами были младенцами или только учились ходить, смотрели на него с жадным, почти неприличным любопытством. Им было всё равно на теорию заклинаний. — Профессор Малфой, а это правда, что вы были Пожирателем смерти? — А шрам остался? Можно посмотреть? — А Волдеморт правда был зелёный? Последний вопрос задал какой-то гриффиндорец с развязанным галстуком, и Драко на секунду замер, сжимая мел так, что побелели костяшки. Но ответил. Спокойно. Коротко. Перевёл тему. Заставил их писать «Экспекто Патронум» до тех пор, пока у них не заболели запястья. Он справился. В классе было тихо. Солнце уже клонилось к закату, и косые лучи золотили пыль, танцующую в воздухе. Драко провёл рукой по лицу и вдруг почувствовал, как дрожат пальцы. Он просто устал. Или ему показалось? Шаги за спиной были почти бесшумными — характерное, знакомое с детства скольжение мантии по каменному полу. — Неплохо, — раздался низкий, бархатистый голос. — Для первого раза. Я ожидал, что ты сбежишь после второго вопроса. Драко резко обернулся. В дверях, опираясь плечом на косяк, стоял Северус Снейп. В руках он держал две дымящиеся кружки. Чёрные глаза, казалось, видели всё: и эту мелкую дрожь в пальцах, и слишком прямую спину, и застывшее лицо. — Северус, — выдохнул Драко. Голос предательски дрогнул, и он прокашлялся. — Ты… следил? — Разумеется. — Снейп бесшумно приблизился и поставил одну из кружек на стол, прямо перед Драко. — Травяной чай. С мёдом. Ты не завтракал. Драко хотел возразить, сказать какую-нибудь колкость, но вместо этого просто обхватил кружку ладонями. Тепло разлилось по пальцам, поднимаясь выше, к запястьям. Запах мяты и меда щекотал ноздри, перебивая химическую вонь от уроков. Снейп встал напротив, спиной к окну, и в полумраке его лицо казалось высеченным из камня. Но в уголках глаз, у переносицы, залегла едва заметная мягкость, которую Драко научился читать за долгие годы. — Они спросили про метку, — тихо сказал Драко, не поднимая глаз от чая. — Один наглый пацан спросил, осталась ли она. — И что ты ответил? — Правду. Что это шрам, как и любой другой. И что невежливо спрашивать людей о шрамах. Снейп хмыкнул. Это прозвучало почти одобрительно. — Умно. Повисла тишина. Где-то в коридоре прокричала Полная Дама, созывая учеников на ужин. За окном проплывала стая сов. Обычная, живая, мирная жизнь Хогвартса. — Северус, — голос Драко сел, стал совсем тихим. — Она зудит. До сих пор. Особенно когда я волнуюсь. Я думал, после войны пройдёт, но иногда… иногда я чувствую, как она горит. Снейп медленно обошёл стол и встал рядом. Он не прикоснулся к нему — они оба не были созданы для объятий, — но его присутствие было ощутимо физически. Как стена. Как защита. — Она будет зудеть, Драко. Это часть тебя. Но ты только что выдержал час перед двадцатью любопытными детьми, которые смотрели на тебя как на экспонат в музее. Ты не сбежал. Ты не сорвался. Ты научил их заклинанию. Снейп сделал глоток из своей кружки, и в тишине этот звук показался Драко невероятно громким. — Я горжусь тобой, — просто сказал Снейп. Драко зажмурился. К горлу подкатил ком, но он справился с ним, запив горячим чаем. Чай действительно был вкусным. Мятным, сладким, правильным. — На ужин пойдём вместе? — спросил он, спустя минуту, стараясь, чтобы голос звучал обычно. — Я слышал, эльфы сегодня приготовили тушёную баранину. — Если ты обещаешь не рассказывать мне о политике Министерства за десертом, — сухо ответил Снейп, но в чёрных глазах мелькнул тёплый огонёк. Драко усмехнулся. Впервые за весь день по-настоящему. — Договорились. Он допил чай, поставил кружку и, прежде чем выйти из класса, окинул его взглядом. Закат догорал, тени стали длиннее. Пыль всё так же танцевала в воздухе. Первый урок прошёл. Достаточно неплохо.

***

После ужина. Директорское крыло встречало тишиной. Оливия любила этот час — когда коридоры пустели, портреты начинали тихонько похрапывать, а в высокие стрельчатые окна заглядывала чернильная ночь. Она толкнула дверь своей комнаты и выдохнула. Маленькая, но её. И до чего же уютная. Оливия аккуратно сняла мантию, расправила её на вешалке — привычка, въевшаяся в кровь с детства. Отец терпеть не мог небрежности. Рубашку — на соседнюю вешалку, брюки — следом. Форма должна висеть ровно, без единой складки, как учил Северус Снейп, который даже в мелочах требовал идеального порядка. В комнате было тепло. Камин, хоть и маленький, отлично справлялся с вечерней прохладой. Узкая кровать застелена пледом, который связала тётя Джинни, — нелепым, цвета гриффиндорского золота, но таким мягким, что Оливия не променяла бы его ни на какие сокровища. Письменный стол завален пергаментами, чернильница криво стоит на стопке книг по трансфигурации, а на подоконнике дремлет в горшке маленький алоэ — подарок профессора Долгопупса: «Чтоб воздух чище был, Лин». Она уже протянула руку к шкафу, чтобы убрать последнюю вещь, когда в дверь постучали. Три коротких стука. Потом ещё два. Условный сигнал. Оливия улыбнулась, отложила форму на кровать и отворила дверь. На пороге стояла Панси Паркинсон, дочь той самой Панси Паркинсон, — та же стрижка каре, тот же острый носик и та же хитрая улыбка, что и у матери на старых фотографиях. — Привет, — выдохнула Панси. — Привет, — Оливия прищурилась, уперев руку в бок. — Ты чего явилась? Уже почти отбой. — Ой, не начинай, — Панси бесцеремонно отодвинула её плечом и скользнула внутрь. — Во-первых, я твоя подруга. Во-вторых, смотри. Она эффектным жестом раскрыла сумочку. Из неё, поблёскивая тёмным стеклом, показалась узкая бутылка. Этикетка с серебряным зимним кроликом тускло блеснула в свете свечи. — Я принесла вина. С зимним кроликом. Настоящее, из погребов матери. — Панси! — Оливия округлила глаза, но уголки губ уже предательски поползли вверх. — Ты с ума сошла? Если отец узнает... — А он не узнает, — отрезала Панси, уже скидывая туфельки у порога. — Твой папочка сейчас в подземельях, варит свои зелья и даже не подозревает, что его драгоценная доченька будет дегустировать благородный напиток. И вообще, у тебя тут какая-то особенная аура. Маленькая норка, но уютная. Прямо создана для посиделок. — Не норка, а комната, — фыркнула Оливия, но дверь всё же закрыла. Щеколда мягко щёлкнула. — Ладно. Только тихо. Чтобы ни звука. — Договорились, — Панси уже хозяйничала, усаживаясь на пушистый ковёр у камина. Из сумки появились два изящных бокала. Вино разлилось по стеклу тёмным рубином, пахнуло яблоками и корицей. — Ой, ну и холодина в коридорах. А у тебя тут благодать. И плед этот... Джиннина вязальщина? — Ага, — Оливия плюхнулась рядом, забирая бокал. — Она считает, что в Хогвартсе вечно сыро и надо утепляться. — Правильно считает, — Панси чокнулась с ней. — Итак. За новый учебный год. За седьмой, мать его, курс! — За седьмой, — рассмеялась Оливия. Они сделали по глотку. Вино было тёплым, чуть терпким, с долгим сладковатым послевкусием. По телу разлилось приятное тепло. — Слу-у-ушай, — Панси подалась вперёд, поставив бокал на пол. В глазах заплясали бесята. — Сплетничаем. Как тебе наш новый преподаватель? — В смысле? — Оливия сделала непонимающее лицо, хотя прекрасно поняла. — Не строй из себя дурочку, Лин. Мистер Малфой. Драко. Блондинчик с фамильной аристократической физиономией. — Ну... ничего, — Оливия пожала плечом, уставившись в бокал. — Чего? — Панси аж поперхнулась. — «Ничего»? Ты серьёзно? Оливия, это же Драко Малфой! Сын твоей крёстной! Племянник второй твоей крёстной! У вас почти что родственные посиделки должны быть, а ты — «ничего»? — Ну, это странно прозвучит, — Оливия закусила губу, пряча улыбку. — Но да. Две крёстные. Нарцисса и Беллатриса. Представляешь, какие у меня будут Рождества? — О, Мерлин, — Панси закатила глаза. — Я бы на твоём месте уже составила список, что у кого просить на подарки. У Лестрейнджей, наверное, фамильные драгоценности сундуками лежат. — Типа того, — Оливия хихикнула. — Тётя Белла как-то показывала мне колье... Я такое только на картинках видела. — Кстати о тёте Белле, — Панси понизила голос и подалась ближе. — А она правда... ну... того? Беззубая? Как на тех старых фотографиях? Оливия задумалась. В камине весело трещали дрова, алоэ на подоконнике отбрасывал смешную тень на стену. Где-то за стеной глухо бумкнуло — наверное, отец уронил котел. Она улыбнулась. — Беллатриса... ну как сказать, — она осторожно подбирала слова. — Безумная — да. Истеричная — бывает. Может вспылить так, что люстры дрожат. Я в детстве боялась к ней подходить. — И что теперь? — А теперь... — Оливия пожала плечом. — Знаешь, она меня никогда не обидела. Ни разу. Орёт на всех, на дядю Рудольфуса орала, пока он жив был, на эльфов орёт, на портреты. А со мной... она мне сказки читала. Представляешь? Беллатриса Лестрейндж — и детские сказки на ночь. Панси округлила глаза. — Не вру? — Честно, — Оливия отпила вина. — Тётя Нарцисса говорит, она просто очень детей хотела. Очень. А с дядей Рудольфусом не сложилось. Вот она всю свою материнскую нежность на меня и выливала. Правда, нежность у неё специфическая. Могла на руках качать и одновременно проклинать портрет прабабушки за то, что косо смотрит. Панси фыркнула, зажимая рот рукой, чтобы не расхохотаться в голос. — О Мерлин, я теперь боюсь с ней встречаться. — Не бойся, — отмахнулась Оливия. — Она классная. Просто... своеобразная. Главное — не спорь с ней, если она решит, что ты недостаточно тепло одета. Она может наколдовать на тебя три слоя одеял и шапку. — Шапку?! — С помпоном, — кивнула Оливия с самым серьёзным лицом. — Я проверяла. Панси захихикала, уткнувшись носом в бокал. Вино плеснулось через край, и она торопливо слизнула капли с пальцев. — Ладно, — отсмеявшись, выдохнула она. — А дядя Рудольфус... он же того? Ну, умер? Повисла тишина. Потрескивал огонь, где-то в коридоре тихо перешёптывались портреты. — Через четыре года после... ну, после всего, — тихо сказала Оливия. — Я маленькая была. Помню только, что тётя Белла потом месяц из комнаты не выходила. А когда вышла — первым делом проверила, поела ли я и не замёрзла ли. — С ума сойти, — Панси покачала головой. — Она же его... ну, в смысле, они же... — Любили, — просто сказала Оливия. — По-своему. Как умели. Они помолчали. Камин стрельнул искрами, и Панси встрепенулась. — Ладно, нафиг мрачные темы, — решительно заявила она и снова наполнила бокалы. — Давай лучше про Малфоя. Колись, Лин. Ну правда, как он тебе? Красивый же, зараза. — Панси! — Что Панси? — подруга стрельнула глазами. — Ты видела, как он на тебя на ужине смотрел? Я всё видела. Я вообще всё вижу. — Ни на кого он не смотрел, — Оливия почувствовала, как щёки заливает жаром, и уткнулась в бокал. — Он вообще на люстру смотрел. На люстру, Панси. Она там хрустальная, красивая. — Ага, ага, — Панси довольно ухмыльнулась. — И на люстру, и на тебя. Кстати, люстра тоже красивая. Но ты красивее. — Дура, — беззлобно фыркнула Оливия. — Сама дура, — парировала Панси. — Давай, пей давай, не отставай. Мы за седьмой курс пьём, между прочим. За наш последний год свободы. — За свободу, — согласилась Оливия. Они чокнулись. Вино снова обожгло горло сладким теплом. За стеной снова бумкнуло, и на этот раз отчётливо послышалось шипение — судя по всему, зелье отца всё-таки решило взбунтоваться. — Ой, — Панси прыснула. — Кажется, твой папа сегодня будет долго. — Не в первый раз, — вздохнула Оливия. — Он вообще редко спит. Вечно эти зелья, вечно пергаменты... — Ну и правильно, — Панси развалилась на ковре, закинув ноги на пуфик. — Пусть занят. А мы тут посидим, посплетничаем. Тихонечко. — Тихонечко, — эхом отозвалась Оливия, косясь на дверь. — Слушай, — Панси приподнялась на локте. — А если серьёзно. Как оно — быть дочкой Снейпа? Ну, помимо того, что он весь из себя строгий и страшный? — Он не страшный, — Оливия нахмурилась. — Он просто... уставший. И да, строгий. Но знаешь... он хороший. Правда. Просто не умеет это показывать. — Ну да, — Панси задумчиво покрутила бокал. — Моя мама рассказывала, что в школе он был жутким типом. Все боялись. А теперь вон — директор. И дочку вырастил. И ничего, вроде не монстр. — Не монстр, — мягко улыбнулась Оливия. За окном плескалось Чёрное озеро, где-то вдалеке ухнула сова. В комнате пахло травами от отцовских зелий, которые тонким ароматом просачивались сквозь стены, и корицей от вина. — Кстати, — Панси понизила голос до заговорщического шёпота и хитро прищурилась. — Ты слышала, что Забини вчера рассказывал? Про нашего профессора зельеварения и профессора МакГонагалл? Говорят, они... И они зашептались, то и дело прыская в кулак, а вино плескалось в бокалах, и ночь за окном становилась всё чернее. Где-то в подземельях Северус Снейп ругался сквозь зубы на очередное неудавшееся зелье, даже не подозревая, что в маленькой уютной комнатке в директорском крыле его дочь смеётся так, как смеются только в семнадцать лет, когда вся жизнь впереди, а тайны прошлого ещё не успели дотянуться до неё своими холодными пальцами. Достаточно неплохо для первого вечера. В подземельях Хогвартса было тихо. Даже тише, чем обычно. Камин в директорском кабинете давно прогорел, оставив после себя лишь горсть остывающих углей, которые едва заметно тлели в темноте. Северус сидел в своём кресле — тяжёлом, старом, с высокой спинкой, помнившей ещё первых директоров. В одной руке он всё ещё сжимал перо, в другой — наполовину исписанный пергамент. Глаза слиплись сами собой. Он даже не заметил, как провалился в сон. Сначала была бабочка. Белая, почти прозрачная, она порхала где-то на границе сознания — то появлялась, то исчезала, словно дразнила. Северус протянул руку, но пальцы прошли сквозь неё, не встретив сопротивления. А потом небо над ним разорвала молния. Одна. Вторая. Третья. Они били в землю с такой силой, что дрожал воздух, и каждый удар отзывался в груди глухой, тянущей болью. Северус стоял посреди пустоты — ни стен, ни пола, ни неба — только вспышки света и грохот, от которого закладывало уши. — Северус. Голос прозвучал совсем рядом. Тихий. Хриплый. Такой знакомый, что сердце пропустило удар. Он обернулся. Она стояла в двух шагах — босая, в тонкой белой рубашке, которая была ей велика. Тёмные волосы, влажные и спутанные, падали на плечи. Глаза — карие, живые, родные — смотрели на него с такой тоской, что Северус забыл, как дышать. — Гермиона... — выдохнул он. Она сделала шаг. Ещё один. А потом он рванул к ней, сжал в объятиях так сильно, будто боялся, что она снова исчезнет. Прижал к себе, зарылся лицом в её волосы и вдохнул. Дождь. Соль. И что-то ещё. Что-то холодное, чужое, мертвое. Этот запах пробирал до костей, леденил изнутри, но Северус не мог разжать рук. Не мог отпустить. — Гермиона, — его голос дрогнул, сорвался. — Как... ты... — Тише, любимый, — её ладонь легла ему на затылок, пальцы перебирали волосы, как раньше. — Тише. У меня мало времени. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо. Оно было бледным, почти прозрачным в этом странном свете, но таким же прекрасным, каким он запомнил его в тот последний день. — Я к тебе с новостью, — Гермиона говорила тихо, но каждое слово врезалось в сознание раскалённым железом. — Северус, Оливии угрожает смертельная опасность. Прошу тебя... спаси нашу дочь. Он замер. — О чём ты? — голос сел до шёпота. — Гермиона, о чём ты говоришь? — Тот, кого нельзя называть... — она запнулась, и в её глазах мелькнул древний, первобытный ужас. — Он вернулся, Северус. — Гермиона... — Защити её, — её голос стал тише, почти неслышным. — Пожалуйста. Сделай то, что у тебя получается лучше всего. Будь её щитом. Её стенами. Её тенью. Ещё одна молния. Ближе. Громче. — Мне пора, — её образ начал таять, распадаться на тысячи светящихся частиц. — Я люблю тебя, Северус Снейп. Всегда любила. И всегда буду. — Нет! — он рванул к ней, пытаясь удержать, сжать в объятиях, но руки сомкнулись на пустоте. — ГЕРМИОНА! Она исчезла. А он упал на колени посреди этой бесконечной пустоты, под безжалостными вспышками молний, и закричал. Заорал так, что, наверное, должно было рухнуть небо. Северус проснулся резко, будто его ударили. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к спине, а в ушах всё ещё стоял этот крик. Его собственный крик. В кабинете было темно. Угли в камине давно погасли. Перо валялось на полу, пергамент сполз с колен. Он провёл рукой по лицу и замер. Щека была мокрой. То ли от пота, то ли от слёз — он уже не различал. В висках стучала одна мысль, одна фраза, выжженная калёным железом: «Он вернулся. Оливии угрожает опасность». Северус поднялся на ватных ногах, подошёл к окну и отдёрнул штору. За окном была ночь. Чёрное озеро плескалось внизу. Замок спал. Где-то там, в директорском крыле, в маленькой уютной комнатке спала его дочь. Спала и не знала, что тени прошлого уже протянули к ней свои ледяные пальцы. Северус сжал подоконник так, что побелели костяшки. — Я защищу тебя, — прошептал он в темноту. — Клянусь. Чем бы мне это ни грозило.