Глава 16

Кабинет директора встречал сумерками. Оливия толкнула тяжёлую дубовую дверь и замерла на пороге. В камине догорали угли, отбрасывая на стены дрожащие рыжие тени. Портреты бывших директоров тихонько посапывали в своих рамах — кто-то уткнулся носом в подушку, кто-то прикрыл лицо шляпой. Стол отца был пуст. Пергаменты сложены стопкой, перо лежит ровно, чернильница закрыта. — Пап? — позвала Оливия тихо, хотя уже знала ответ. Тишина. Она вздохнула и направилась к стеллажам. Отец обещал оставить ей учебник по продвинутым зельям — тот самый, с пометками на полях, которые она любила разглядывать с детства. Его аккуратный, острый почерк всегда казался ей зашифрованным посланием. — Мисс! Мисс! Оливия вздрогнула и обернулась. Из-за кресла, где только что никого не было, вынырнул Добби. Его огромные глаза в сумеречном свете казались двумя фонарями, а уши трепетали, как крылья перепуганной бабочки. — Добби! — выдохнула она. — Ты меня напугал. — Добби просит прощения, мисс, — домовик прижал уши и часто закивал. — Добби не хотел пугать мисс Оливию. Добби просто хотел сказать, что хозяина нет. Хозяин в подземельях, хозяин варит зелье, хозяин... — Да вижу я, — перебила Оливия мягко. — Добби, я просто заберу учебник и... Она замолчала. Взгляд упал на стену, туда, где между двумя высокими шкафами всегда висело что-то, накрытое чёрной тканью. Оливия видела это покрывало сотни раз. С детства. Оно висело там всегда, сколько она себя помнила. Как старая картина, которую забыли повесить. Как дверь, которую заколотили. Почему-то раньше она не задумывалась. А сейчас задумалась. — Добби, — голос прозвучал хрипло. — А что там? Домовик дёрнулся так, будто его ударили током. — Там? Там ничего, мисс! Там просто... там стена! Добби думает, там стена, да, точно стена, мисс не нужно туда смотреть, мисс лучше взять учебник и... Он залепетал, засуетился, забегал на месте, пытаясь заслонить собой проход. Но Оливия уже не слушала. Ноги сами понесли её вперёд. — Мисс! — Добби кинулся наперерез. — Мисс, не нужно! Хозяин сказал, мисс нельзя! Она остановилась перед тканью. Чёрный бархат, тяжёлый, плотный, скрывающий что-то размером примерно... с портрет. Примерно с человеческий рост. Сердце забилось где-то в горле. — Добби, — выдохнула она. — Уйди. Домовик вцепился в край её мантии. — Хозяйка, не нужно этого делать! — взмолился он, и в его огромных глазах блестели слёзы. — Пожалуйста, мисс Оливия! Добби просит! Хозяин накажет! Хозяин будет очень сердиться! Хозяйка будет плакать! — Уйди, Добби. — Нет! — он повис на её руке, цепляясь крошечными пальцами. — Хозяин накажет хозяйку! Хозяин... — Я СКАЗАЛА УЙДИ! Оливия рванула руку так сильно, что Добби отлетел в сторону и кубарем покатился по ковру. А она уже схватилась за край ткани и дёрнула. Чёрный бархат сполз на пол бесшумно, как вода. Оливия замерла. С портрета на неё смотрела Гермиона Грейнджер. Живая. Настоящая. Тёплая, какой она была при жизни — с этими её густыми волосами, разбросанными по плечам, с умными карими глазами, в которых застыла улыбка. Беременная. Счастливая. Так счастливая, что у Оливии перехватило дыхание. Внизу портрета, на маленькой золотой табличке, было выгравировано одно слово: «ЛИВИ» — Гермиона... — прошептала Оливия, и голос её сорвался в хрип. Она обернулась к Добби. Тот сидел на полу, прижав уши, и трясся мелкой дрожью. — Добби? — голос звучал чужим, не её. — Что это значит? Почему портрет Гермионы Грейнджер висит в кабинете моего отца? Домовик замотал головой, зажмурился. — Я... я... — ОТВЕЧАЙ, ДОББИ! — закричала Оливия, и слёзы уже текли по щекам, обжигая холодом. — ПОЧЕМУ ОНА ЗДЕСЬ? ПОЧЕМУ ОНА БЕРЕМЕННА? ПОЧЕМУ ТАМ НАПИСАНО «ЛИВИ»? Она шагнула к нему, и Добби вжался в пол, закрывая голову руками. — Её назвали Ливи? — голос сорвался на всхлип. — Её... её так называли? Кто её так называл? — Хозяин, — прошептал Добби не поднимая глаз. — Хозяин называл. Только хозяин. Когда они были... когда они... Оливия пошатнулась. Схватилась за спинку кресла, чтобы не упасть. В голове гудело, перед глазами всё плыло. — Добби, — выдохнула она. — Она... она моя мать? Добби молчал. Только трясся, уткнувшись носом в ковёр. — ДОББИ! — ДА! — взвизгнул домовик, и слёзы брызнули из его глаз. — ДА, МИСС! ОНА ХОЗЯЙКА! ОНА МАМА МИСС ОЛИВИИ! Добби не мог сказать! Добби клялся! Добби обещал хозяину! Добби... Он зарыдал в голос, закрывая лицо лапами. А Оливия замерла. Звук исчез. Время исчезло. Осталась только картина. Женщина с её глазами — её, Оливии, зелёными глазами отца и карими, мамиными, в которых плескалась радость. Женщина, которая держалась за живот, в котором росла она. Которая смотрела на художника, а видела, наверное, его. Отца. Которая умерла. Которая всё это время была здесь. За чёрной тканью. В двух шагах от её комнаты. Скрипнула дверь. Оливия обернулась. На пороге стояли двое. Северус Снейп замер, вцепившись в дверной косяк так, что побелели костяшки. Его лицо было белее мела. Рядом с ним — Драко Малфой, с расширенными глазами, переводящий взгляд с Оливии на портрет и обратно. — Папа? — голос Оливии прозвучал тонко, по-детски. Северус не двигался. Не дышал. Смотрел на неё, на чёрную ткань на полу, на открытый портрет — и молчал. — Оливия, — выдохнул он наконец. Шагнул в кабинет. Протянул руку. — Нет! — она отшатнулась, врезалась спиной в стеллаж, книги посыпались на пол. — НЕТ! Не подходи! — Оливи... — Кто она? — закричала Оливия, показывая дрожащей рукой на портрет. — Кто эта женщина, папа? Северус замер. Медленно перевёл взгляд на портрет. На Гермиону. На её улыбку. На её живот. — Ты знаешь, кто она, — тихо сказал он. — Я знаю, что это Гермиона Грейнджер! — голос срывался, захлёбывался слезами. — Я знаю, что она героиня войны! Я знаю, что она умерла! Я не знаю только одного, папа! — она выкрикнула это слово, как пощёчину. — ПОЧЕМУ ОНА ДЕРЖИТСЯ ЗА ЖИВОТ? ПОЧЕМУ ТАМ НАПИСАНО МОЁ ИМЯ? Тишина. Драко сделал шаг назад, к двери. Добби всхлипывал в углу. Где-то в камине стрельнул уголёк. — Она твоя мать, — сказал Северус. Просто. Тихо. Без защиты. Слова упали в тишину, как камни в воду. Оливия покачнулась. — Что? — Гермиона Грейнджер — твоя мать. — Нет, — она замотала головой. — Нет, ты не... ты не мог... вы же ненавидели друг друга! Вы были врагами! Ты был Пожирателем смерти, а она... она... — голос сорвался в хрип. — Ты врёшь. — Я никогда не лгал тебе, Оливия. — ТЫ ВСЮ ЖИЗНЬ МНЕ ЛГАЛ! — закричала она, и эхо заметалось по кабинету. — ТЫ СКАЗАЛ, ЧТО ОНА УМЕРЛА! ТЫ НЕ СКАЗАЛ, КТО ОНА! ТЫ ПРЯТАЛ ЕЁ ЗА ТКАНЬЮ, КАК ПОЗОР! — Я прятал её, чтобы защитить тебя! — голос Северуса впервые дрогнул, сорвался. — Чтобы ты не знала этой боли! — А ТЕПЕРЬ Я ЗНАЮ! — Оливия ударила кулаком по стеллажу, и ещё несколько книг рухнули вниз. — ТЕПЕРЬ Я ЗНАЮ, ЧТО МОЯ МАТЬ — ВЕЛИЧАЙШАЯ ВЕДЬМА СВОЕГО ПОКОЛЕНИЯ, А Я ДУМАЛА, ЧТО ОНА БЫЛА ПРОСТО... ПРОСТО... Она осела на пол, закрыла лицо руками и зарыдала. Горько. Громко. Так, как не плакала никогда в жизни. Северус стоял, глядя на неё. В его глазах — в этих чёрных безднах, которые никогда ничего не выдавали — сейчас было столько боли, что Драко, наблюдавший со стороны, отвернулся. Не мог смотреть. — Оливия, — Северус сделал шаг. Ещё один. Опустился на колени рядом с ней на ворохе упавших книг. — Посмотри на меня. — Не трогай меня! — она дёрнулась, но он мягко, почти неслышно положил ладонь ей на голову. Так же, как в детстве. Когда она просыпалась от кошмаров. Когда падала и разбивала коленки. Когда боялась темноты. — Посмотри на меня, — повторил он. Оливия подняла голову. Красные, опухшие глаза, размазанные по щекам слёзы, дрожащие губы. — Я любил её, — тихо сказал Северус. — Сильнее жизни. Сильнее всего. А она любила меня. Мы были счастливы. Один год. Один проклятый год, когда мир позволил нам быть счастливыми. А потом... — он сглотнул. — Потом её не стало. — Как? — выдохнула Оливия. — Как она умерла? Северус закрыл глаза. Драго, застывший в дверях, затаил дыхание. — Это была не война, — сказал Снейп тихо. — Это была болезнь. Проклятая магическая лихорадка, которую не смогли остановить лучшие целители Европы. Она угасла за три дня. Я держал её за руку. До самого конца. Оливия всхлипнула. — Она знала? Знала, что я... — Знала, — кивнул Северус. — Она сама придумала твоё имя. Оливия. В честь оливкового дерева — символ мира. Она сказала, что ты будешь нашим миром. Нашим примирением со всем, что было до. — А «Ливи»? — прошептала Оливия, глядя на табличку. — Я называл её так, — голос Северуса дрогнул. — Только я. Когда мы оставались одни. Когда никто не видел. Она была моей Ливи. А ты... ты стала моей Оливией. Оливия смотрела на портрет. На женщину, которая улыбалась ей сквозь годы. Которая держала руки на животе, где спала маленькая девочка, ещё не знающая, что мир будет таким больным и таким прекрасным. — Почему ты скрывал? — спросила она шёпотом. Северус молчал долго. Очень долго. — Потому что я боялся, — наконец сказал он. — Боялся, что ты станешь мишенью. Что имя Грейнджер сделает тебя целью для тех, кто её ненавидел. Или для тех, кто хотел бы использовать тебя. Я боялся, что ты возненавидишь меня, когда узнаешь правду. Что я — Пожиратель смерти, убийца, монстр — был тем, кого она выбрала. — Ты не монстр, — выдохнула Оливия. — Я думал, что для тебя — стану. Она смотрела на него. На его лицо, изрезанное морщинами, на глаза, в которых стояла непролитая боль, на руки, которые так и лежали на её голове, защищая, оберегая, не отпуская. — Я ненавижу тебя, — прошептала она. Северус кивнул. Опустил глаза. — Я знаю. — Я ненавижу тебя за то, что ты отнял у меня семнадцать лет с ней, — голос Оливии дрожал. — За то, что я не знала, что она смотрит на меня со стены. За то, что я не могла прийти сюда и поговорить с ней, когда мне было плохо. За то, что я росла без матери и думала, что так и должно быть. Каждое слово падало на Северуса, как удар хлыста. Он не двигался. Принимал. — Но я люблю тебя, папа, — выдохнула Оливия. — Потому что ты — всё, что у меня есть. Потому что ты вырастил меня. Потому что ты... ты пытался. И она уткнулась лицом ему в плечо. Северус обнял её. Впервые за многие годы — по-настоящему, крепко, как в детстве, когда она ещё помещалась у него на руках. — Прости меня, — прошептал он куда-то в её волосы. — Прости, Ливи. За всё. В дверях Драко неслышно выдохнул и шагнул в коридор, закрывая за собой дверь. Добби всё ещё всхлипывал в углу, но теперь уже тише — скорее от облегчения, чем от страха. А портрет Гермионы смотрел на них сверху. Улыбалась. И в её глазах блестели слёзы — нарисованные, но живые. Настоящие.