Глава третья Душанбинская линия

("Ты не обязана прощать — но обязана помнить.")

       .....Москва. Шереметьево.....              Туфли Пчёлкина цокали по мрамору, как отсчёт упущенного времени. Цветы — алые, как кровь, — сжимались в его левой руке, правая нервно пощупывала карман с папиросами "Столичные". Но закурить он так и не решился.       Он бежал. Он опоздал.       На табло уже горело:       «Рейс HY240 Москва—Душанбе. Посадка завершена. Вылет по расписанию».       Пот стекал по виску. Он огляделся.       Нигде её — ни в кафе, ни у стойки              обмена, ни у ворот.       — Катя... — выдохнул он в никуда.       На экране телевизора рядом бодрый диктор с наигранной серьёзностью объявлял:       "Взрыв на Котельничной набережной квалифицирован как теракт. В организации подозреваются члены группировки «Военное крыло Родины» — молодые люди 17–20 лет. Следствие ведёт оперативная группа под руководством старшего оперуполномоченного Каверина..."       — Сучонок Каверин, — зарычал Пчёлкин, бросая букет в урну. — Везде успевает, гнида.       За его спиной отрывались колёса от асфальта.       Самолёт Москва — Душанбе уносил с собой женщину, которую он не успел попросить прощения. Не удержал.       Теперь — пусть Бог держит её, или, как              она говорила — «Аллах разберёт».              Душанбе.....              Фархад Джураев сидел у окна бизнес-класса, рука его лежала на подлокотнике вяло. Крепкий, как корень шелковицы, он казался уставшим. Но рядом с ним — Катя Синицкая, в кожаном пальто, с прямой спиной и тяжелыми глазами, в которых отражался не Восток — а Москва.       Она держала в руке пачку документов.       — Всё по Белову. Контракты, телефоны, маршруты. Братишка твой будет доволен, — ответил Фархад, посмотрев в иллюминатор. Только ты готовься. Душанбе не Москва. Там другие законы. Там слово важнее подписи.       Катя усмехнулась.       — Я родом из Худжанда, Фарик. Я знаю, где «зашиты» ковры, а где прячут              автоматы.       Он взглянул на неё уважительно.       — Вот за это я тебя и забрал с собой. Чтобы ты увидела, что за спинами мужчин в горах стоят женщины, которые не падают. Даже под пулями.              Москва....              Тем временем в "Метелице" Пчёлкин сидел один за столом. Стол — у сцены, где раньше Синицкая пела под минус. Перед ним — "Казёнка", закуска, сигареты.       Он смотрел в пустой микрофон.       — И кто теперь мне споёт, а? Кто глаза закроет перед бурей? — бормотал он.       В зале играло что-то из шансона.       Голос надтреснутый, как лампа в прокуренном бардаке.       "Вышел в ночь, где никого нет рядом...       Жду, кого забыл спросить прощенья..."              Космос подошёл и бухнулся рядом.       — Вить... мы нашли, кто гранату поставил.       — Кто?       — Парень с общаги на Алма-Атинской. Тот, оказывается, у Артура самого начала под жопой сидел. Он же и заявление под Белова писал. Всё пошло через "Родину". Через тех шакалов…       Пчёлкин закрыл глаза.       — Надо его выковырять.       — Кого?       — Артура. К чёртовой матери. В Монголии он или в Махачкале — найти и привезти. Целого — но с одним лёгким.              Душанбе, вечер....              Катю и Фарика встретили люди в чёрных жилетках, с огромными              рукопожатиями и аккуратными бакенбардами.       — Салам алейкум, Катерина, — сдержанно поклонился дядя Фарика, Абдулла Джураев. — Мы слышали, ты не просто приехала — ты работаешь, как мужчина.       Катя улыбнулась:       — Я работаю лучше, чем мужчины.       — Тем интересней будет посмотреть, что ты решишь, когда узнаешь, за чей счёт гуляет Москва. И за чью душу продаётся героин.       Фарик посмотрел на неё:       — Ты не обязана прощать. Но обязана помнить, зачем мы здесь.       Катя молча кивнула. Её ждали встречи, сделки, ковер-самолёт под названием «контрабанда».       Но главное — вопрос: кто она теперь?       Шпана с вокзала?       Голос с «Метелицы»?       Или человек, который держит Москву              за горло, держа в руках папку с маршрутом героина и схемой перекраски вагонов?       А в Москве Саша Белый смотрел на карту столицы.       На ней были три точки:       Котельничная набережная,       Алма-Атинская       и Аэропорт.       Он положил руку на сердце и тихо сказал:       — Кто играет с нашей семьёй — тот подпишет себе приговор.       Потом посмотрел на Фила:       — Собери всех. Завтра — кровь за кровь.              Незаметно как прошёл год настал 1991 год. Вот и стало незаметно возвращение Синицкой который было 30 лет.              Катя сняла кожаное пальто, повесила на спинку стула — как будто вешала оружие. Волосы распущены, глаза колки, губы тронула лишь сигарета, не помада. На ней тёмный свитер, юбка ниже колен, туфли — простые, не боевые. Но каждый её шаг, каждый взгляд был с вызовом.       Белов подался вперёд, как будто не верил.       — Катя… Тебя ж... в Душанбе занесло.       — Занесло, — спокойно сказала она. — Но вернулась. Москва у меня под ногтями. Знаешь, как чешется?       Пауза.       Фил сел на край стола, отхлебнул коньяку. Космос присвистнул.       Пчёлкин молчал. У него в глазах мелькнула смесь вины и облегчения, но лицо оставалось спокойным.       Катя оглядела всех по очереди.       — Интересно тут у вас: войска в городе,              магазины пустые, бензина днём с огнём. А вы, значит, сидите, коньяк пьёте, за здоровье будущего отца. Молодцы.       — Мы думали… — начал было Белов.       — Вы думать начали поздно, Саня, — перебила она. — Иншаков в нищете, консерватория под замком, мои маршруты без крыши, Фарик — под порошком. Я тут глотку за вас рвала, пока вы за родину коньячите.       Космос поднял брови:       — Ты же пропала. Ни звонка, ни письма, ничего.       — А ты мне почтовый адрес на гранате оставлял? — холодно ответила Катя. — Мне в Душанбе дядя Фарика сказал: «Русские — хорошие, когда нужно, чтобы их женщины кровь за них проливали». Он прав.       Белов поднялся.       — Катя, ты вернулась — и это хорошо.              Только не надо сцены. Ситуация сложная. СССР трещит. Мы тут всем держим строй. Понять можно?       Она усмехнулась медленно.       — Понять? Да я, Саша, за тебя убивала, за твоё имя сделки подписывала, когда ты в Америке с Кабаном деньги считал. Понять? Я всё понимаю. Поэтому я здесь. Потому что Москва — не твоя. И не Горбачёва. Это город тех, кто за него платил кровью.       Пчёлкин впервые заговорил.       Голос у него был глухой, почти севший:       — Катя… Я... пытался тебя найти. На радио говорили, что ты сгорела на Котельной. Я…       — Не ври, Вить, — резко бросила она. — Ты пытался забыть. В водке. В тишине. С чужими бабами. А я... я не сгорела. Я выгорела. И теперь вернулась, чтобы вернуть себе имя.       Она поднялась наклонившись над              столом Белова.       — У меня на руках остались документы по двум маршруткам из Душанбе, одна партия уже на границе, вторая в Самарской области. Плюс пара "паровозов" под Афган. Всё ещё можно спасти. Но я ставлю условия.       Все замолчали. Даже Космос перестал хрустеть огурцом.       — Я беру под контроль всю логистику. Маршруты, контакты, документы. Курс Инвест — это теперь не только Пчёлкин, это и я. Ты, Вить, или делишься, или теряешь всё.       Ты, Саша, — если не хочешь, чтобы весь город пошёл на героин без тебя — доверяешь мне.       Пауза.       Белов посмотрел на Пчёлкина. Тот молча кивнул.       — А ещё, — добавила Катя, — я вернулась не как девочка из клуба, а как человек, который держал в руках              карту транзита через Среднюю Азию. И у меня за спиной больше, чем Фарик с дядей. У меня — память. А у вас, пацаны... совесть.       Она поправила пальто.       — Подумайте. А я пока схожу на кладбище к Елисеевой. Там, знаете, никто не врёт. Там честно молчат.       Катя вышла.       Стук её каблуков по кафелю был ровный и уверенный. Как приговор.       Пауза в кабинете затянулась.       — Ну, пацаны, — сказал наконец Филатов. — Королева вернулась.       Космос присвистнул.       — Нам теперь только кольцо на палец и трон под зад.       Белов смотрел в окно.       Он понимал: игра усложнилась.       Но, чёрт побери,       Москва снова зашевелилась.....                     «Точка возврата».....              Москва. Январь 1991 года.              В городе стоял пронизывающий мороз. На улицах — очереди, пустые полки, озлобленные лица. Советский порядок начал трещать по швам. Люди тащили домой по одной банке тушёнки, словно спасение.       Но на другом конце города — в кабинете «Курс Инвеста» — кипела совсем другая жизнь.       Катерина Синицкая, теперь уже не просто певичка из «Метелицы», а человек с настоящими полномочиями, впервые брала на себя серьёзную сделку — партию груза через порт в Астрахани. Это было не просто поручение от Белова. Это был экзамен. Первый настоящий.              Сделка шла по тонкой грани — металл, прикрытие, откат, деньги в наличке, часть — через банк в Гамбурге. Она решала на месте: кому дать, кому прижать, кого запугать. Голос её звучал спокойно, но за ним стояла женщина, пережившая взрыв, предательство и эмиграцию. Синицкая больше не играла роль — она ею стала.       К вечеру того дня в офис зашёл новый человек.       Высокий, в сером пальто, с чёлкой и дерзким взглядом. Он зашёл, будто давно тут свой.       — Макс Карельский. Хочу работать на Белова, — бросил коротко, словно этого было достаточно.       Космос приподнял бровь, Филатов фыркнул. Но Саша Белый просто смотрел на него, пока не сказал:       — Работать? За кого себя держишь?       — За солдата. Но с головой, — ответил              Макс. — У меня были дела в Чечне, потом в Польше. Я знаю схемы. Людей. Я не стану задавать вопросов. Главное — работа.       Белов кивнул. В нём было что-то от Дона Вито. Он чувствовал людей мгновенно. И если оставлял кого-то в команде — это значило, что человек уже сдал экзамен. Остальное — вопрос времени.       Тем временем...       Москва, роддом на Пречистенке.       Оля Белова рожала.       — Молодец, давай, милая, ещё чуть... Тужься, давай!       И вот — первый крик.       — Мальчик. Иван Александрович.       Слёзы на глазах Оли. Победа. Любовь. Тепло. На фоне холода, лжи, улиц и разборок. Один честный момент. Один честный день.       На другом конце города, в Бутырке, у              сидели Пчёлкин, Космос, Филатов, Фарик... Облава прошла жёстко. Гребли всех подряд. Автозаки, дубинки, холодные камеры.       Пчёлкин вышел молча. Помятый, с фингалом под глазом. Его первым встретила Катя. И не в слезах, а в пальто, с жёстким лицом. Глаза её были холодны.       — Надо поговорить, — сказала она, не моргая. — Ты меня предал тогда. Но у нас больше нет времени на обиды. Если не сыграем вместе — нас просто смоет.       Их разговор длился недолго, но был как выстрел в упор. Он просил прощения. Она ставила условия.       — Или ты мой союзник, или никто.       Пчёлкин понял: перед ним не женщина. Перед ним боец.       Позже, когда новость о рождении сына Белова дошла до всех, Метелица              ликовала.       — У Белого пацан! Иван Александрович! — кричали в зале.       Шампанское лилось рекой. Космос и Фил подняли тост, и даже Макс Карельский, стоя в тени, кивнул. Появился ещё один смысл — у всех был свой фронт, своя битва, но теперь они знали: за спиной есть кто-то, ради кого стоит возвращаться живым.       Москва, конец января.       Первые вагоны из Душанбе встали на разгрузку. Товар шёл под контролем. Первая партия — без проколов. Катя проверила всё сама, от счетов до перевода доллара по внутреннему курсу. Даже без знания таджикского она заключила сделку, смотря в глаза, не опуская взгляд.       И когда Саша Белый вернулся из Штатов, он сказал только одно:       — Умница.       Катя лишь кивнула.               Всё только начиналось.       За окном моросил дождь, Катя, сидя в кресле, курила. В комнате было полумрак и тишина, время от времени до нее доносились звуки города, которые были в унисон с музыкой от стоящей рядом радиоприборной колонки. Сигаретный дым медленно плыл вверх к потолку, Кате казалось в эту ночь город умирает.       За окном всё так же моросил дождь. Город тонул в своих сломанных проводах, в неработающих лифтах и разбитых лицах. Где-то на севере Москвы отключили свет, а где-то на юге — убили человека. Всё — как обычно.              Катя сидела в кресле, босая, в простом белом халате, с сигаретой в пальцах. Радио хрипло докручивало старую песню Боярского. Её голова была              набита цифрами — сделка через порт в Астрахани шла, и шла гладко, но что-то внутри подсказывало: **всё слишком чисто, чтобы быть правдой**.              **Стук в дверь.**              — Кто там? — устало, как в автомате.              — Это я, Катя. Открой. — Голос был тёплый, низкий, до боли знакомый.              **Пчёлкин.**              Она повернула ключ. Без слов. Просто — щёлкнула замок.              На пороге стоял Витя. Мокрый, будто дождь пытался его смыть. Без зонта. В чёрной куртке. С мятой пачкой цветов — явно из круглосуточного ларька.              Он молчал.              Она молчала.              — Ты чего пришёл, Витя? — голос её был не резкий. Просто уставший. Как будто он пришёл на похороны того, что между ними уже умерло.              — Я не мог больше. Я думал… ты всё забыла.              — А ты думал, что я всё простила?              Молчание. Только капли с его волос падали на старый ковёр.              Он шагнул внутрь. Снял куртку. Глаза были такими же, как тогда, когда он уходил в ту ночь, оставив её с болью, которую не лечат.              Катя стояла прямо. Хрупкая, но железная. На неё смотрели сотни мужчин в прошлом. Но только перед ним она стояла без маски, без защиты.              — Ты. — сказал он тихо, глядя ей в глаза. — Мне нужна ты.              Она медленно подошла ближе. Её пальцы дрогнули. Он коснулся её щеки — так осторожно, как будто боялся, что она исчезнет.              — Я тебя ненавидела, — шепнула она. — Месяцами.              — И я себя, — выдохнул он, прижимаясь лбом к её лбу. — За ту ночь. За всё.              И тогда **всё сорвалось с цепи.**              Она поцеловала его — не нежно, а              **жадно**, как голодная. Поцелуй был как бой, как падение. Они упали на диван, сбрасывая с себя прошлое вместе с одеждой. Витя целовал её плечи, ключицы, линию живота — будто искал путь домой.              Она обвила его ногами, впуская медленно. Без слов. Только дыхание, только дрожь. Всё было слишком реально.              Их ритм совпал с дождём за окном. Тот же глухой, тяжёлый, настоящий.              Она гладила его спину, царапала, цеплялась пальцами за прошлое, за него. А он — шептал:              — Прости меня… пожалуйста… прости…              Когда всё закончилось, они молчали.              Она лежала на его груди. Его рука обнимала её за талию.              — Ты останешься? — спросила тихо, почти шёпотом.              — До конца, если ты разрешишь. — его голос был хриплый, как у радио.              Она не ответила. Просто взяла его ладонь, положила на свою грудь — туда, где сердце билось быстро.              И впервые за год **она уснула без сигареты**.                     Новый 1992 год                     Здание обновлённой Консерватории "Сафит" сияло праздничной иллюминацией. Снег медленно падал              крупными хлопьями, оседая на ступенях, украшенных хвойными гирляндами и серебряными шарами. Новый 1992 год обещал быть другим — с музыкой, светом и надеждой, которая едва теплилась в Москве, замерзающей не только от морозов, но и от общей разрухи.              Катя Синицкая шла по коридору закулисья в шелковом чёрном платье, волосы заплетены в аккуратную косу, а в руках папка с полной партитурой за спиной, это казалась продолжением её самой. Зал был полон — Иншаков, сдержанно улыбаясь, встречал гостей лично. Белов сидел в первом ряду рядом с Олей, которая держала на руках маленького Ивана. Пчёлкин был чуть в стороне, но глаза его были прикованы к сцене.              В этот вечер Катя должна была пропеть полностью партию — Арии Франца Шуберта "Аве Мария"Op. 52 No. 6, D. 839. произведение-прощение, страсть, огонь и боль. Когда она вышла на сцену и запела вместе с, в зале наступила полная тишина. Каждая нота звенела, будто катаясь по нервам, будто воспоминание о чём-то потерянном, но ещё живом.              В это же время, высоко над ночной Москвой, в кабине колеса обозрения в парке Горького сидел Фархад Джураев. Он ждал человека — думал, что приедет кто-то от Белова, может, даже сам Саша. Вместо этого в кабину вошёл человек в тёмной шапке и пуховике. Они молча переглянулись.              — Ты не тот, кого я ждал, — сказал Фархад спокойно.              — Зато я тот, кого ты заслужил, — прозвучал ответ.              Выстрел прогремел почти без эха. Пуля вошла в висок. Фархад рухнул на стекло кабины, а та медленно продолжала своё безмолвное движение по кругу, пока кровь стекала на обледенелое стекло.              В консерватории завершался концерт. Катя, склонившись в поклоне, не знала, что в ту же минуту с другой стороны Москвы умирал человек, которого она когда-то любила и с которым делила детское солнце Худжанда.              Иншаков подал ей руку, подведя к залу:       — Восхитительно, Катерина. Как и обещал — ты открыла Новый год.              Белов и Пчёлкин смотрели на неё с              разными чувствами. Один видел в ней будущее культуры. Второй — свою женщину, которую однажды потерял.              А где-то в ночных новостях внизу экрана побежала строка:       «На колесе обозрения в Парке Горького обнаружено тело мужчины, личность устанавливается...»                     Полночь ещё не пробила звонкими курантами, когда она лежала одна в полутёмной комнате на большой белой перине. Ночь была спокойной, только редкие пробы перехворалили воздух на дороге, и она, чуть задёрнув зантсику, легла в кровать снова, смотря в окно. Слышится звон звонка, он повторяет один за другим звонить.Она спешила, спускаясь по лестнице, она натягивает на себя плащ и открывает дверь и на её              пороге стоит Макс Карельский с чемоданом в руках.       Он выглядит устало, а на улице темнее ночи, моросящий ночной лёгкий дождь сыплет крупным сыпучим снегом.       Она не спрашивает зачем и почему, зачем же он пришёл. Может быть, ему просто хочется увидеть её? Но это не сон, а реальность, он стоит перед ней, с чемоданом Фархад Джураева в руках, как в ту ночь, много лет назад. Девушка которая была с ним в Худжанде много лет назад, медленно присев на деревянный стул, понимая каждый взгляд Макса Карельского, Катя вспоминая 83-ом год когда она пела Татьяну Буланову в Метелице песню Не плачь именно тогда Катя видела ещё живого Фархада Джураева в последний раз. Тогда он лишь мельком мечтал о том как будет ждать первую поставку наркотиков.       Он всё также держит чемодан в руках,              но не ставит его, он тихо стоит в двери, не желая делать первого шага.       Она вздрогнула поняла что Фархада больше нет, Катя вздрогнула. Осознание — как выстрел в грудь.       Фархад Джураев мёртв. Не слух, не догадка — правда, несущаяся, как поезд по рельсам, прямо в её сердце.              Она молча прошла в гостиную.       Раскрыла окно.       Холодный воздух ударил в лицо, снег мгновенно облепил её волосы, плечи. Катя сделала шаг вперёд…              — Нет! — голос Карельского, и резкое движение. Он успел.              Она закричала. Не словом — криком. Сдавленным, звериным, чужим для неё самой.       Макс оттащил её от подоконника,              придержал за плечи.       — Спокойно. Слышишь? Я с тобой. Спокойно…              Он бросился к стационарному телефону, начал набирать номер московской городской больницы.              Катя рухнула на пол. Сердце колотилось где-то в горле, грудь сжимало от боли, будто кто-то сжал её сердце в кулак. Она пыталась закричать снова — но выходили только всхлипы. Сухие, как снег под сапогами. Она просто сидела, раскачиваясь, дрожа, будто её тело больше не принадлежало ей.              В этот момент в дверь с шумом вошёл Пчёлкин.              — Где она?!              Он влетел в комнату, оттолкнув Карельского в сторону и глухо повесив трубку телефона. Прошёл в гостиную.       Катя, увидев его, не изменилась в лице. Она уже была где-то далеко — между окнами, памятью, и детством, в котором было так много потерь.              Пчёлкин сел рядом. Не трогал. Не касался.       Он просто был.              Катя продолжала плакать, сидя на полу. Она дрожала — изнутри, глубже, чем мог бы понять кто-то, кто не жил её жизнью.       Худжанд казался ей сейчас другим миром — городом солнца, где был Фархад, где звучала гитара, и где она ещё могла верить, что будущее возможно.              Теперь — ничего.       Сначала отец, ушедший в Афганистан и не вернувшийся.       Потом мать, пьющая самогон и умирающая по чуть-чуть каждый день.       Теперь — Фархад, её друг, её свет, её невозможное «а что если».              Пчёлкин не знал, как помочь. Он просто смотрел.       На её волосы, слипшиеся от слёз.       На пальцы, вцепившиеся в ковёр.       На плечи, сотрясаемые рыданиями.              Он не трогал её.       Он просто оставался.       И в этот момент — этого было достаточно.                     Прошёл ещё час.        Половина ночи.              Город за окном выглядел так, будто устал. Снег шёл лениво, уличные фонари дрожали в морозном мареве.       Макс Карельский стоял у окна, опершись лбом о холодное стекло. В одной руке — сигарета, в другой — зажигалка, которую он так и не щёлкнул. Он просто держал её.       В голове — пустота. Или, может быть, слишком много, чтобы выбрать хоть одну мысль.              Пчёлкин сидел в кресле у стены.       Спина прямая, взгляд усталый. Он не сомкнул глаз, не пошевелился. В комнате было тихо — только тиканье часов и еле слышное дыхание.              Катя лежала на полу, на подушке, которую кто-то принес и аккуратно подложил под голову.       Она уже не плакала.              Лицо было бледное, губы пересохшие. Веки полуприкрыты.       Но не спала. Просто смотрела сквозь всё— сквозь стены, сквозь мужчин, сквозь эту ночь.              И вдруг, совсем тихо, будто только себе       как шёпот сквозь шелест памяти:              — У меня есть… фото… Фархада… из Худжанда…              Макс медленно обернулся.       Пчёлкин приподнял бровь, не двинулся, но стал внимательнее.       Катя чуть повернула голову, глаза её были мокрые, но уже не от слёз — от пустоты.              — Там... мы стоим у воды. Он смеётся... держит в руках платок... белый. Сухой ветер. Я тогда думала — вот он, день, который не забуду никогда. Фархад              сказал: "Сфотографируй, чтобы было что на память".              Она замолчала.              Макс подошёл ближе.       — Где фото? — спросил мягко, впервые не как следователь, не как оперативник, а как человек, знающий цену памяти.              Катя медленно села.       Пальцы дрожали, когда она потянулась к комоду. Из нижнего ящика она достала старый альбом — толстый, с оторванным уголком и пожелтевшими страницами.       Перелистывала молча, пока не нашла.       — Вот...              На снимке было написано: Худжанд 1973 год , берег реки Сирдарья.              Катя — ещё девочка, лет восемнадцати, с косой и глазами, полными доверия.       Рядом — Фархад, в светлой рубашке, с той улыбкой, которую уже не вернуть.       Он держит в руках платок, и ветер играет его краем.       Светлый день, которого больше нет.              Пчёлкин наклонился.       Он взглянул на фото — и понял: он её никогда не знал по-настоящему.       Ту Катю. С тем светом в глазах. С тем Фархадом.              Макс выдохнул дым — впервые за ночь.       — Нам нужно поговорить, — сказал он, глядя на фото. — И, возможно, начать с того, кто сделал этот снимок.              Катя вскинула взгляд.       — Почему это важно?              — Потому что, — сказал Макс спокойно, — этот кадр уже был у нас в Курсе Инвесте прислали по почте без адреса. Год назад. В деле по таджикской линии. Только без тебя.       Трое друзей.       Фархад в окружении друзей, в полосатых футболках и с волосами, развевшимися на ветру.       Он улыбается. Он смеется.       Взгляд — такой же, как и на последнем снимке. В этот момент по телевизору показывали индийское кино старого болливуда, песня из известного индийского фильма 60-годов "Господин 420" ,с участием великого актера Радж Капура. Напоминая о дружбе с Фархадом Джураевым.       У него ещё все было впереди,              но он не успел....