Часть 14

      Утро в «Пике Надежды» начинается с планёрки в спортивном зале.       В аудиторию, скрипя дощатыми полами, постепенно стекаются люди. Среди них ученики и персонал, Совершенные и резервный курс, гости, вызвавшиеся помочь. Приходит явно не так много человек, как того хотелось бы для наилучшей организации, но Макото, увидев, что людей всё же достаточно для собрания, оповещает классных руководителей и даёт поручение — сообщить ученикам своих классов о том, что надо делать для подготовки фестиваля. И тем не менее, постепенно спортзал заполняется людьми, некоторые же, кому не хватает стульев, либо берут их из соседних кабинетов, либо, что чаще делают обучающиеся, садятся на пол.       — Всем доброе утро! — обращается он, когда в аудитории стихает гул и все занимают места. — Сегодня, как мне кажется, идеальный день для того, чтобы провести нашу первую встречу, которая посвящена ежегодной ярмарке талантов «Пика Надежды»!       Кируми и Корекиё успели занять место поближе, примерно во втором-третьем ряду: ради этого девушка разбудила фольклориста достаточно рано. Отсюда господина Наэги достаточно хорошо, при этом они сами не особо выделяются из толпы.       — Так совпало, — продолжает директор, — что в этом году наша традиционная ярмарка проводится тогда же, когда и памятные мероприятия, посвящённые концу Второй Трагедии. И для того, чтобы их все провести, мы должны работать сообща. Если нам получится выручить достаточно много денег, мы сможем обеспечить лекарствами от метеоритной чумы большую часть малообеспеченных жителей Токио. И сюда, само собой, будут входить и некоторые из вас…       Зал внимательно слушает Макото, и в помещении стоит тишина — лишь эхом по стенам отражается его речь.       — В первую очередь, нам надо определиться со спонсорами и заинтересованными сторонами. С одним из инвесторов, выпускником «Пика Надежды», я уже обсудил данный вопрос, но мне потребуется помощь юридического крыла нашей академии. Ребята, могу рассчитывать на вас?       Пара учеников и один взрослый негромко отвечают согласием.       — Отлично, тогда мы встречаемся с вами сразу после планёрки. Что же касается всего остального — нам нужен порядок проведения фестиваля. Сначала, как полагается, будет возложение цветов памяти жертв Охоты и метеоритной чумы. Прошу сегодня определиться тем, кто будет участвовать в церемонии, и отписаться вашим кураторам, а завтра мы начнём репетиции.       Несколько учеников решают откликнуться сразу, и Наэги просит записать добровольцев, вызвавшихся принять участие. Прокашлявшись и поправив галстук, директор указывается на нескольких учеников в зале:       — Помимо этого, не могу не поблагодарить наших Совершенных скульпторов, архитекторов и дизайнеров, поскольку мы также наконец откроем памятный центр, который будет хранить историю обеих Трагедий! Этого бы не случилось, если не ваш посильный вклад — не только тех, кто непосредственно конструировал и строил, но и тех, кто приносил экспонаты, делился своими историями и идеями. Ваш труд будет увековечен в этом центре, и ваша память останется здесь на долгие годы!       Слышатся робкие, как будто неловкие аплодисменты. Такую реакцию можно было бы встретить в любой школе, вне зависимости от её престижности и известности — по крайней мере, Кируми не удивляется этим скромным хлопкам.       — И после открытия, именно в этой точке фестиваля, мы совместим нашу ярмарку талантов и благотворительные мероприятия, в общей сложности они продлятся неделю, вплоть до конца. В спортивном зале, то есть здесь, а также у нас на стадионе мы организуем открытые соревнования: ограничимся забегами и поднятием тяжестей, за участие необходимо будет отдать символический взнос, но за первые три места мы также придумаем награды. Кто поможет?       — Мы найдём, кто, — низкий голос доносится с одного из ближних рядов; руку поднимает Хоши. — Вы ещё говорили, господин Наэги, что на третий день фестиваля будет этап студенческих соревнований по теннису.       — Да, это тоже будет!       — Тогда мы этим и займёмся! — кричит с места другой известный спортсмен, Нидай Некомару, и вместе с ним соглашаются и другие ученики; среди резервного курса тоже оказывается немало желающих: ученики поднимают руки, желая помочь либо с участием, либо с организацией. — Ещё можем сверху добавить мастер-классы, а какие — мы уж придумаем.       — Спасибо вам, Нидай-сан! Пусть Овари-сан тоже вам поможет, — приободрённо смеётся Макото. — В один из дней фестиваля мы также можем подготовить соревнование по спортивному ориентированию… Гокухара-сан, что скажешь?       — Гонта всегда готов помочь!       — Соревнования будут проводиться всю неделю, но последний день — особенно важный. Поэтому второе, что нам надо организовать в лучшем виде, — это благотворительный концерт… Уж от этого, я думаю, вряд ли кто-то откажется, не так ли?       Наэги слабо хихикает, прикрывая рот кулаком, но в учениках, пусть и слабо, но зажигается энтузиазм: уж на концерт, ещё и в стенах школы, ещё и где среди выступающих — их сокурсники или даже одноклассники, уже имеющие славу как минимум на национальном уровне, — они готовы положить все свои силы.       — Госпожа Миода Ибуки уже приглашена, — добавляет Каэде, вставая со своего места и обращаясь к аудитории. — Как и некоторые другие наши выпускники!       В ответ на слова Совершенной пианистки поднимается восторженный гул, и все без исключения резко оживляются. Чтобы угомонить зал, приходится потратить некоторое время, но даже после этого меж стульев носятся заинтригованные шепотки.       — А вы там будете, Акамацу-сенсей?! — спрашивают другие ученики.       — Само собой!.. Р-Ребята, давайте успокоимся…       Прокашлявшись, Макото продолжает:       — Помимо концерта и соревнований, как я сказал ранее, мы будем проводить и самую обычную ярмарку талантов. На территории кампуса и вокруг него будут организованы лавки, где вы сможете продавать свои изделия, или небольшие учебные лаборатории, где за символическую плату вы можете проводить свои мастер-классы и тренинги! За это будут начислены дополнительные баллы к вашей оценке в триместре, а ученикам из резервного курса это засчитается для перевода на основной курс, однако если вы не хотите, вы можете не принимать участие: в конце концов, оно добровольно, и если вы хотите быть просто посетителями, то это тоже хорошо…       Однако «Пик Надежды» как раз отличается тем, что многие ученики, услышав о возможности показать себя, взбудоражились ещё сильнее; лишь некоторые, кто уже был известен до поступления в академию, не проявляли того же энтузиазма, что остальные. Из зала доносятся вопросы, которые из-за многоголосья практически не разобрать.       — Ха-хах, подождите, по одному! — перебивает их Наэги, но понимая, что они хотят спросить, отвечает на опережение. — Ярмарочная часть у нас традиционная, старшие курсы вам подскажут, как что делается. Кампус у нас, к сожалению, не резиновый, всех не вместит, поэтому, как обычно, мы сначала собираем ваши заявки — начиная с… уже завтра? Да, уже с завтрашнего дня. Сегодня мы определимся с составом приёмной комиссии, а пока в течение дня рекомендую ознакомиться на нашем сайте с порядком подачи заявок. Заявки будут приниматься в течение двух недель в электронном формате.       Ученики явно удовлетворены ответом и уже более активно настроены на проведение фестиваля. Кто-то громким шёпотом уже обсуждает идеи для ярмарки, кто-то роется на сайте в поисках правил отбора.       — На сегодня всё. Желаю всем удачи и прошу внимательно следить за новостями в учебных чатах!       Народ постепенно покидает спортивный зал, бурно обсуждая ход проведения фестиваля. Кто-то безумно рад возможности продемонстрировать свой талант, кто-то начинает отсчитывать дни до приезда знаменитостей-выпускников.       Дождавшись, пока поток людей не уменьшится, Кируми встаёт со стула и закрывает блокнот, испещрённый конспектом планёрки.       — Тоджо-сан, — Корекиё не мог не заметить, с какой подробностью Совершенная горничная фиксировала ход встречи, — у тебя рука не устала? Это поразительно, насколько быстро ты записывала каждое слово.       — Хм, — Тоджо с улыбкой кивает и суёт ручку между спиралью, цепляя колпачок за пружину, — на самом деле, это тоже было частью моей работы. Навыки быстрого конспектирования всяких слётов, конференций или планёрок я развила ещё задолго до работы на правительство. Теперь нам надо дождаться указаний Наэги-сенсей.       — А разве он сейчас не собирается обсудить какие-то юридические вопросы?       — О чём я и говорю, Шингуджи-сан…       Макото стоит вместе с двумя учениками и личным юристом и о чём-то спорят. Кируми слышит только краем уха, но из услышанных отрывков понимает, что речь идёт о формах благотворительности и том, как они будут организованы с точки зрения законодательства.       — Прошу прощения, что перебиваю Вас, Наэги-сенсей, — Тоджо аккуратно подходит и, извинившись, предлагает свой совет. — Мне показалось, что Вы хотите ввести смешанный тип благотворительности? Если я Вас правильно поняла, Вам стоит сбалансировать стоимость билетов…       — Да, мы этот вопрос уже обсудили, спасибо тебе, — приветливо улыбается Макото. — Тогами-сан предложил сделать билеты не слишком дорогими, поскольку и сама Ибуки-чан согласилась выступить в академии за гораздо меньшую цену — потому что она готовит коллаб с Акамацу-чан!       — К-как здорово! — глаза Кируми сияют от приятного удивления. — Наша госпожа Акамацу — птица такого высокого полёта!..       — Вы все молодцы на самом деле, Тоджо-чан. Но вообще… ты что-то хотела спросить?       — Дальнейшие действия, Наэги-сенсей. Я знаю, сейчас Вы заняты другими делами, поэтому хотела спросить, могу ли… — Кируми оглядывается на Корекиё, — можем ли мы помочь в организации фестиваля?       — Да, я вам очень признателен! Больше всего помощи пока что требуется музыкальной части: накануне Акамацу-чан сказала, что им не хватает времени и рук на то, чтобы украсить зал. Поможете?       — Конечно! А насчёт…       — А по вашей части я уже распорядился, чтобы вас могли пустить в медицинское крыло.       — Благодарю Вас, Наэги-сенсей…       Первый день полноценной подготовки к фестивалю начинается только после десяти утра: до этого с уроков дёргают только отдельных учеников, но затем завучи пытаются менять расписание под нужды фестиваля. Прогульщиков, которые решают пользоваться моментом, тут же ловят и после выговора отправляют либо обратно в класс, либо на подмогу.       Когда Кируми и Корекиё заходят в концертный зал, заводят одних из таких прогульщиков: в них Совершенная горничная узнаёт Совершенных шпиона и активистку, которые окружали её вчера в зоне кафетерия с расспросами о Белой Вдове. Их сопровождает один из более взрослых преподавателей:       — Здесь от вас хоть больше пользы будет! Миюра Цукико, ещё раз я увижу, как ты прогуливаешь уроки и лезешь со своим сбором подписей, следующий разговор будет с самим господином Наэги! — с этими словами педагог удаляется обратно на свой урок.       — Ах, ничего толком и не поменялось, — хихикает Корекиё, прикрывая рот кончиками пальцев.       — Кажется, как-то раз так поймали Момоту-сан вместе с Сайхарой-сан и Харукавой-сан, — вспоминает Кируми. — Конечно, они были не здесь, а в секции по лёгкой атлетике — вместе тренировались… По-моему, они тоже тогда угодили к Наэги-сенсей, но всё обошлось воспитательной беседой! Хм… Не помнишь, на «Ковчеге» они тоже этим занимались?       — Да, на удивление, они во время проекта «Гофер» особо и не поменялись… Я только пару раз видел, как они бегали заниматься перед общежитием по ночам, дальше не знаю и сказать не могу — по понятным причинам…       Вдалеке они замечают, как Каэде, размахивая руками, словно опытный дирижёр, указывает своим подопечным: куда поставить инструмент, как работают механизмы сцены, как правильно настраивать свет. Ученики, среди которых оказываются и двое знакомых прогульщиков, тренируются и пробуют под присмотром Совершенной пианистки.       — Миюра-чан! — Акамацу слетает по ступенькам вниз к активистке. — Хах, ха-ах, Миюра-чан, нам нужны стулья. Много стульев. Поищи ещё добровольцев, потому что нам надо проверить и оркестровую яму в том числе. Хорошо?       — Х-хорошо! — девушка, поправив клубную повязку и спрятав в сумку тетрадь с подписями, сразу бежит в сторону школы.       Кируми пересекается с активисткой взглядом, почувствовав напряжение — возможно, активистка запомнила её вчерашнюю строгость.       — Тоджо-сан! — Каэде тут же бросается на шею горничной и стискивает её в объятьях. — Уа-а-а, Тоджо-сан, как же давно я тебя не видела! Вчера не удалось с тобой толком поговорить, но ты очень сильно помогла, спасибо тебе огромное!       — Ах, н-не за что, — Тоджо аккуратно кладёт руки на плечи Акамацу, и та сразу отпускает её. — Наэги-сенсей предложил вам помочь.       — Подожди, ты ещё не сказала, — Каэде смотрит на Корекиё снизу вверх, изучая его лицо, — с кем ты это приехала? У меня чувство, что это кто-то из наших общих знакомых…       Шингуджи молча тянется в карман и одним движением надевает маску на подбородок.       — Ш-Шингуджи-кун?! — пианистка хлопает золотистыми ресницами, а затем левой рукой водит вверх-вниз от лица до ключиц. — А-а-а где-е?..       — Отрезали против моей воли, долгая история, — фольклорист одним пальцем поддевает край маски и прячет нижнюю часть своего лица. — Так, я думаю, будет привычнее, да?       — Да! То есть… — Каэде тут же извиняется и качает головой. — Я имею в виду, просто непривычно! Но тебе как будто даже идёт?..       Корекиё недоверчиво опускает край маски обратно. Кируми, прикрыв губы пальцем слегка смеётся, как Каэде виновато поправляет ход своих мыслей.       — Как вы сильно изменились, однако… Вы и так казались самыми взрослыми среди нашего класса, а сейчас совсем возмужали. Мне до сих пор не верится, что мы уже не ровесники нынешним ученикам «Пика Надежды», если честно. У каждого своя карьера, свои открытия, своя жизнь… Ну, почти у каждого.       — Я заметила, — кивает Кируми, — здесь осталось довольно много наших одноклассников. — Не знаешь, чего так?       — Ну, я у всех не смогла спросить. Гонта-кун говорит, что здесь одна из лучших лабораторий для работы с насекомыми, плюс ему самому нравится учительское дело. Тенко-сан начала обустраивать филиал своего додзё, а так она готовит нашу олимпийскую национальную команду по айкидо и смешанным единоборствам. Рёма-сан, кажется, рассказывал, что он пытался работать с олимпийской сборной по теннису, но после каких-то странных событий с министром спорта ему пришлось уйти к нам…       — Это после последнего рейда Сугимуры-сама на коррупционеров. Под его руководством провели очередное расследование, министра уличили в получении крупной взятки и арестовали, сейчас вместо него готовят другого человека.       — А ты… — Каэде смотрит на Кируми с широко открытыми глазами. — А ты откуда это всё знаешь?       — Она у нас была де-факто премьер-министром Японии, — Корекиё опережает объяснения горничной, отвечая тихим голосом, чтобы не поднять шуму. — И до сих пор помогает правительству в руководстве страной.       Акамацу вопросительно переводит взгляд на Тоджо, и она сжимает руки, держа их напротив живота.       — Это… Это правда. Я попрошу тебя не разглашать это, Акамацу-сан. Это секрет, о котором знают лишь немногие…       — По существу, все, кроме Акамацу-сан и Амами-кун, об этом и так знают, Тоджо-сан. Точнее, кроме Амами-кун.       Кируми задумчиво хмыкает, но кивает:       — Да, логично…       — Хорошо, Тоджо-сан! А ещё, если не секрет… — Каэде переходит на шёпот и приближается к Кируми слишком близко.       Вокруг них поднимается шум: мальчики и девочки вносят большое количество стульев, а один из выпускников, который, видимо, работает лаборантом у Каэде, помогает открыть оркестровую яму — углубление в полу с местом под инструменты и музыкантов.       — Зачем вы здесь на самом деле? Вы же пришли сюда не для того, чтобы только помочь фестивалю, верно?..       Кируми переглядывается с Корекиё прежде, чем ответить:       — Да. Наэги-сенсей вообще попросил меня помочь… с одним очень важным для школы делом. Боюсь, я не могу посвятить тебя в детали.       — Со мной Тоджо-сан тоже не поделилась, — Шингуджи разводит руками, — если тебя это утешит.       — Вот оно как…       Извинившись за то, что Совершенная пианистка перевела тему, Каэде объясняет Кируми фронт работ и места, где можно взять инструменты и материалы. Тоджо подробно рассматривает устройство сцены и предлагает разные идеи, как можно её украсить, чтобы совместить стили всех выступающих. Шингуджи, слегка повернув голову, замечает, что эта активистка, которую Акамацу посылала за стульями, стоит не так далеко от его одноклассниц. Миюра, заметив острый пронзительный взгляд фольклориста, тут же отворачивается, окрикивает свою одноклассницу и бежит к ней.       — Ты уверена, Тоджо-сан? Насколько будет уместно использовать такие цветочные композиции в качестве украшений?       — Я думаю всё же не только о том, чтобы украсить «Пик Надежды» исключительно к этому мероприятию, Акамацу-сан. Если оставить такие декорации на постоянной основе, можно попробовать создать соответствующий имидж. Могу позаимствовать карандаш и бумагу?       Подозвав одну из учениц, Каэде одалживает свежий блокнот и автоматический карандаш. Кируми с помощью нескольких штрихов очерчивает свою идею: небольшие переносные клумбы и вазоны обёрнуты картонными вырезками, яркими и резкими, а внутри асимметрично посажены самые разные цветы: высокие и острые, как шпаги, низкие кустики, вьющиеся по краям — всех необычных форм.       — Вот что я имею в виду.       — О-о-о, выглядит интересно! Я попробую договориться с нашим ботаническим крылом, чтобы мы могли такое провернуть!       — Ещё я попрошу проверить портал сцены. Много несчастных случаев происходило из-за нарушений целостности конструкций. Тебе это должно быть известно, как никому другому.       — Да, само собой! Я слежу за этим особенно тщательно.       — И подмостки сцены тоже не помешало бы обновить… У нас есть здесь хорошие плотники? — Кируми забирается на сцену и проверяет покрытие: в некоторых местах резиновое покрытие истёрлось, но на обновление не хватило либо денег, либо времени, либо всего сразу. — Если же нет, то можно обойтись и подручными материалами: я могу попробовать обновить некоторые участки сама.       — Т-Тоджо-сан, оно того не стоит, правда!..       — Вы хотите провести идеальный гала-концерт или нет?       — Мх… Да, я сейчас поищу!       Все в концертном зале только и были заняты, что подготовкой к фестивалю. Местные инженеры до последнего проверяют, все ли механизмы исправны: и для открытия сидений для оркестра, и для подъёма рояля на сцену, и для открытия или закрытия кулис; насколько исправно работают прожекторы, аудио- и видеоаппаратура. Ученики основного и резервного курсов вместе проверяют и настраивают музыкальные инструменты; некоторые из них дают себе волю и пробуют сыграть какие-то известные им мелодии, но их шалости тут же обрывают — чтобы они не успели ничего испортить или поломать.       Другие ученики, музыканты и певцы, репетируют неподалёку: кто-то читает нотные записи в тетрадях, кто-то устраивает мозговой штурм в поисках вдохновения и отбивает ритм на всём, что окажется в зоне досягаемости: хлопая по коленям, щёлкая пальцами, отдельные индивидуумы пробуют и через хруст костяшками найти подходящую мелодию. Солисты тренируются, выполняют упражнения на разогрев.       Из всех добровольцев и волонтёров, кого позвали помогать, остаются лишь те, кто будет репетировать, и бывшие участники проекта «Гофер». Кируми то подшивает новые кулисы быстрыми, но уверенными стежками, то собственноручно вырезает стёршиеся фрагменты резинового покрытия и заменяет их заплатками, стараясь найти совпадение не только по оттенку, но и по рисунку на нём, то рассаживает цветы, выстраивая необычные сочетания и композиции. Рядом с ней ошивается и Корекиё, погружённый в свои мысли, — надев респиратор, рабочий фартук и резиновые перчатки, он сосредоточенно красит пластмассовые вырезки, которыми будут украшены вазоны и переносные клумбы. Иногда он позволяет себе эксперименты: если Каэде объясняет, где будут стоять те или иные цветы и к какому стилю они будут отнесены, то он может добавить штрихи, точки, градацию или резкие переходы красок, где-то мазками написана какая-нибудь простенькая картина вроде заката. Глядя на поток мыслей Шингуджи, Тоджо старается влиться в это русло: добавляет растения в соответствии с их цветом, формами, силуэтом. Параллельно с этим оба гостя делятся с пианисткой историями, которые случились после их выпускного — точнее, после того, как проект «Гофер» был признан провальным, а его участники распущены. Она внимательно слушает их, удивляется, пугается, но ей довольно весело вместе с ними.       Все трое даже не замечают, сколько времени проходит за занятием полезным делом. Постепенно приближается пять вечера, и с восклицанием о том, как быстро пролетел день, Кируми и Корекиё прощаются с Каэде.       — А, Тоджо-сан! Подожди минутку!       — Что такое, Акамацу-сан? — горничная останавливается на выходе из зала, ожидая пианистку.       — Я… Я хотела кое о чём попросить тебя!       Акамацу тут же подлетает к Тоджо и хватает её за руки.       — Я вижу, насколько тебе сейчас тяжело, Тоджо-сан. На тебя столько всего навалилось, столько обязанностей, столько проблем… Ты обязательно скажи, если я могу помочь!..       — На самом деле, кое-чем ты действительно можешь помочь, — перебивает Корекиё, приближаясь к обеим девушкам. — Мы прекрасно знаем, по крайней мере, если верить словам Монокумы, что ты не являешься организатором убийственной игры на «Ковчеге»…       — Это да, мне незачем вас мучить! — отвечает Каэде, мотая головой. — Я не же садистка какая-нибудь. Но… как ты определил, что я не могу быть организатором?       — Если мне не изменяет память, Монокума при объяснении правил упоминал, что если организатор убийственной игры погибнет, то ему некому будет отдавать команды, следовательно, убийственная игра кончится и все будут свободны. Если следовать такой логике, то никто из нас троих не был виноват.       — Да, точно… — Кируми виновато смеётся. — Что-то я так увлеклась, что совсем вылетело из головы самое главное, прошу прощения, Акамацу-сан. Но если ты спрашиваешь об убийственной игре, значит, тебя всё же что-то насторожило, Шингуджи-сан?       — Ты убила Амами-кун, верно?       — Д-да… Мне жаль, что так вышло, — Каэде мотает головой. — Я всего лишь хотела убить организатора, но… но…       — Это уже в прошлом и не столь важно, — продолжает Корекиё. — И ты была единственной, кто знает об аллергии Широгане-сан. Я уже упоминал на том суде, что мне показалось подозрительным, что она удалялась в уборную и имела не настолько надёжное алиби, которое могло бы её защитить. Помимо этого, её в столовой видели я, Тоджо-сан и Ирума-сан…       — Погоди, я не думала об этом! — Кируми подхватывает озвученную мысль. — После казни Акамацу-сан убийства совершили ещё мы с тобой. А Оума-сан обратил покушение Ирумы-сан против неё же, как она сама рассказывала нам, помнишь?       — То есть… — голос Каэде окончательно теряет энтузиазм. — То есть, вы хотите сказать, что Широгане-сан могла оболгать нас с Сайхарой-кун и выставить меня виноватой, потому что после этого что-то случилось и с вами? Я… Я немного не понимаю логики.       — Я несказанно рад, что Тоджо-сан понимает ход моих мыслей, это поистине прекрасно! Я и вправду хотел озвучить именно эти совпадения, но они слишком вторичны и не имеют достаточно твёрдой почвы, чтобы служить доказательством. А если и принять эти совпадения за закономерность, то нужны ещё связующие нити, которые укрепили бы взаимосвязь этих инцидентов и Широгане-сан. Пока что это слишком косвенная улика…       — В любом случае, её лучше держать в голове, — кивает Кируми.       — Шингуджи-сан, — Каэде заглядывает к фольклористу в глаза, — тебя что-то ещё беспокоит?       Фольклорист опускает взгляд в асфальт, не решаясь задать вопрос. Спустя минуту он отвечает отказом — но горничная замечает, что какой-то вопрос остался неотвеченным.       — Тогда, Тоджо-сан, могу ли я о чём-то попросить тебя? — Акамацу слегка трясёт руки Тоджо и улыбается ей.       — Я слушаю.       — Можешь дать мне обещание? Что бы ни случилось — живи и продолжай жить! Я вижу, что ты стараешься всем во благо, но всё же не забывай о себе, хорошо? Если что-то плохое случится, ты всегда можешь обратиться ко мне — нет, ко всем нам! Пообещай беречь себя, ладно?       — Я…       Кируми в недоумении смотрит на свои немного дрожащие от усталости руки. Не найдя взгляду места, она краем глаза замечает и то, как трепетно следит за ней и Корекиё — человек, который всегда держался в стороне ото всех, как бы наблюдая за окружающими его людьми, который отстранился в убийственной игре ото всех, теперь прячет взгляд от неё, но не потому, что не хочет принимать участие в этих сантиментах, а потому, что он знает, как это странно с его стороны. И сама Тоджо тоже прячет свой взгляд, убирает руки от Акамацу и нервно стискивает их.       — Я… Я не могу гарантировать это. В конце концов, твоя просьба идёт вразрез с моим принципом бескорыстной преданности, Акамацу-сан. Однако…       — Это не просьба! — отшучивается Каэде. — Это скорее приказ. Я помню, когда мы расходились, ты не приняла мою просьбу, потому что это была просьба. Поэтому я переформулирую: береги себя и будь счастлива — ради всех нас! Хорошо?       Тоджо отвечает на неловкий смех таким же неловким смехом.       — Да, договорились.       — Ну, вот и отлично! Тогда желаю вам обоим удачи в раскрытии дела!       — Спасибо, Акамацу-сан! — прощается Кируми, пока Корекиё молча машет рукой с едва заметной улыбкой.       Следующие пару часов Совершенные горничная и фольклорист проводят в медицинском крыле. Их встретила та же самая женщина, которая вчера возмущалась политической обстановке в Японии, и поначалу она не хотела пропускать, но увидев доверенность с печатью директора, ей пришлось уступить. Проведя короткий инструктаж и рассказав об устройстве медицинского архива, куда Наэги дал доступ, женщина удалилась по своим делам.       — Помнишь ли ты эту девушку? — Тоджо показывает Шингуджи портрет очередной его жертвы, указанной в его деле             — Да, она была немой и увлекалась каллиграфией, — рассказывает Корекиё, внимательно изучая черты девушки. — Это была одна из первых, если не самая первая… из подруг сестрицы. Я как раз забирал вещи сестрицы, а её саму собирали в крематорий, там мы и познакомились. Она лежала с ней в общей палате незадолго до того, как сестрицу перевели в отдельную. Мы встретились вновь уже спустя несколько месяцев, и тогда… Случилось то, что случилось.       — Хм, «лежала с ней в общей палате», говоришь? Значит, какое-то время твоя сестра лечилась здесь?       — Да, но это было не так долго, как могло бы показаться. Мы перевелись в «Пик Надежды», когда меня пригласили сюда как Совершенного ученика старшей школы. Сестрица пролежала полгода, может, чуть дольше — потом нас принудительно выписали из-за Охотников.       — Мне жаль, Шингуджи-сан… Мало того, что наверняка она жила с целым букетом болезней, так ещё и вечный стресс из-за Охоты и переездов сказался на ней.       Корекиё прикрывает рот рукой и тяжело выдыхает.       — Но пока я вот что нашла: та немая девушка была убита, вероятнее всего, в твоё отсутствие, — Тоджо называет дату смерти несчастной и уточняет алиби.       — Где я был в тот день?.. Кажется, именно в тот день я посещал наш с сестрицей дом в Токио и проверял, как она там поживает. Урна была цела, из дома ничего не украли, но нашу скромную квартирку никто бы толком и не нашёл — мы прятались ото всего мира, когда за нашим классом пришла Охота. Когда очередной рейд прошёл мимо, я посетил храм, в котором мы часто молились о её здоровье, и я просил помянуть её…       — Может ли это кто-то доказать?       — Та мико, которая записывала посетителей и их молитвы, возможно, хранит записи и о моём визите. Если тот храм ещё не закрыли, разумеется.       — Просто тут вот какое дело…       Кируми протягивает Корекиё записи из его дела: немая пациентка, о которой шла речь, действительно погибла не по своей воле и даже не из-за болезни, однако из тех эпизодов, которые Тоджо уже рассмотрела, это был первый, но не единственный, где указаны признаки изнасилования.       — Несмотря на то, в каких местах ты бывал и какие, скажем так, практики ты применял, я не верю в то, что ты бы на такое пошёл. По крайней мере, мне… не хочется в это верить.       — Зачем мне совершать нечто подобное? — изумлённо отвечает Корекиё. — Хм, да, я как-то рассказывал, и не только тебе, буду честен, что я пробовал разные сексуальные практики, где согласие ставилось под сомнение, причём как с моей стороны, так и со стороны тех, с кем я таким занимался. Однако на такое у меня бы вряд ли поднялась рука…       — Из-за неё, верно?       Шингуджи молча кивает.       — Давай посмотрим вот что…       Тоджо открывает браузер в планшете и ищет события, связанные с указанной датой:       — «Накануне в медицинском крыле «Пика Надежды» побывал бывший министр здравоохранения… Делегацию приняли тепло, директор Наэги Макото поблагодарил за поставку новейшего оборудования для разработки лекарства от метеоритной чумы…».       Кируми перебирает статьи одну за другой в поисках связанных событий. Но Корекиё мельком замечает в заголовке знакомую фамилию — Амами. Имя разглядеть он не успевает, но то, что иероглифы не совпадают с именем его бывшего одноклассника, он может сказать наверняка.             — «После визита министра здравоохранения… в медицинское крыло несколько пациенток были найдены мёртвыми с признаками насильственной смерти. Директор академии Наэги выразил опасение, что визит делегации и смерть девушек могут быть взаимосвязаны, и готовность к сотрудничеству с полицией, чтобы раскрыть истинную причину трагедии…». «Новейшее оборудование, поставленное от министерства здравоохранения, было изъято у академии «Пик Надежды» за халатное и неэтичное использование…». В новости, кстати, не упоминается, что под этим подразумевается, но я уточню. Однако…       — …Как минимум одно дело оказалось записано на меня, — Корекиё продолжает мысль за неё.       — Ловишь мысль, — Кируми вновь открывает сканы с его уголовным делом. — «Как минимум» — это преуменьшение. Мне кажется, сюда записаны все девушки, пострадавшие в этом инциденте. Можешь достать вот эти карточки?       Шингуджи выписывает фамилии пятерых девушек, находит их амбулаторные карточки и передаёт Тоджо. Горничная листает сразу к концу, чтобы изучить записи судмедэкспертизы. В каждой из карточек вклеено по листку, в которых в качестве причин смерти указаны либо передозировка лекарствами, либо удушье, либо метеоритная чума. При попытке сорвать «заплатку» на её месте обнаруживаются лишь сплошные чёрные линии маркера, которым тщательно провели поверх ранее написанного текста.       — Могу помочь, — вызывается Корекиё и проводит пальцами поверх замазанных строк, но через несколько попыток отрывает руку и сдаётся. — Хм… Они и такое предусмотрели?       Прочитать текст наощупь тоже не удаётся: человек, который корректировал эти записи, вероятно, догадывался, что нужно принять как можно больше мер, чтобы текст остался неузнаваем при попытке сорвать «заплатку», — и грубо начертил случайных, но выразительных глубоких чёрточек, чтобы иероглифы стали белибердой.       — С другой стороны, — отчаянно вздыхает Кируми, — отсутствие знака — тоже знак. Если этот человек так тщательно скрыл истинные причины смерти, значит, причины, указанные в итоговом варианте, ненастоящие. А среди них указаны только те, которые можно легко списать на суицид или на пандемию, от которой в то время погибло очень много людей.       — Хорошая попытка, к-к-к. Даты смерти всё равно одни и те же.       — Не совсем, но тут манипуляции более бесхитростные: сверху изначальной даты прошлись коррекционной лентой, затем очень аккуратно подрисовали разные числа.       Корекиё указывает на даты в разных карточках:       — Да, вот только разница тут во всего несколько дней. В это можно было бы поверить, если бы причиной смерти была указана только метеоритная чума: в своё время смертность от неё была высокой. Но наш хитрец решил прыгнуть через голову и намудрил так, что только всё испортил.       Помолчав, обдумав замечание фольклориста, Кируми слабо ухмыляется:       — Как будто мы чем-то лучше. Я-то уж точно, думаю, переборщила…       — Не только ты… Но-о-о это не так важно!       Совершенные выпускники фотографируют первые страницы амбулаторных карточек и заключение судмедэкспертизы и раскладывают всё по местам.       Как раз тогда, когда они заканчивают наводить порядок, раздаётся звонок на телефон Кируми:       — Я вас слушаю. Ага, да, хорошо, Наэги-сенсей, буду через пару минут. Где, Вы говорите, Вас встретить? Хорошо, сейчас буду, — она кладёт трубку и собирается к выходу. — На сегодня всё, Шингуджи-сан. Завтра тогда продолжим.       — Как угодно, — Корекиё задвигает стулья за ними обоими, но уходить не торопится. — Желаю продуктивной работы.       — Мне жаль, что я пока не могу поделиться с тобой этим делом. Я бы с радостью, но…       — Мы с тобой взрослые люди, Тоджо-сан, — со вздохом отвечает он ей. — Я всё понимаю. Я пока займусь своими делами, так что обо мне беспокоиться не нужно.       — Л-Ладно… — Кируми, опустив глаза в пол, выходит из медицинского архива. — Ты звони, если что случится, ладно?       — Разумеется, — безучастно, погрузившись уже в свои мысли, прощается Корекиё.       Когда Тоджо наконец пропадает из поля зрения, Шингуджи отрывается от спинки стула, на который он облокачивался до этого, и роется в архиве. Тонкими пальцами, с мастерством библиотекаря, привыкшего работать с крупнейшими картотеками, он перебирает одну амбулаторную карточку за другой, снова и снова, пока не доходит до своей фамилии. Фольклорист ловко поддевает обе карточки — точнее, одну тонкую брошюрку и толстую книжечку — и несёт их к столу.       На тонкой карточке указано его имя. Её молодой человек особо не читает, скорее пролистывает, цепляясь за отдельные слова и затем тут же отбрасывая их. Кроме того, что лечащие врачи заметили в его психике некие отклонения, связанные, по их мнению, с перенесением потери сестры, максимум, на что ещё Корекиё обращает внимание — это на то, что стало причиной вынужденной его разлуки с единственным близким человеком — его особую мутацию крови, которая почему-то дала ему резистентность к метеоритной чуме. Хоть и когда-то давно, незадолго до отправки «Ковчега» в космос он умолял врачей оставить его на Земле как донора, его никто не слушал. Когда это воспоминание мелькнуло в его голове, Корекиё сжимает рубашку в груди и тут же закрывает свою карточку.       Куда больший интерес представляет амбулаторная карточка куда больших размеров, раза в три толще его, — карточка, принадлежавшая его сестрице. Её он долго не может начать читать: усталое лицо, измученное, израненное, но тогда ещё живое, смотрит на него сквозь фотографию и сквозь время. Перелистнуть первую страницу стоит фольклористу больших усилий. Он читает каждый указанный симптом, каждый поставленный диагноз, и всё кажется ему таким знакомым. В конце концов, он перечитывал их когда-то снова и снова, как дневник с самыми сокровенными тайнами. Наконец, Шингуджи открывает выписки, которые в меньшей степени относились именно к заболеваниям сестрицы: заключение судмедэкспертизы, в которой указана смерть от метеоритной чумы и иных сопутствующих ей симптомов, отдельная книжечка с историей назначенных лекарств и процедур, история размещения в больничных палатах.       Но глаз цепляется за нечто менее примечательное — за историю посещений.       Вопросов к ней как будто и не должно возникать: Корекиё всегда был единственным, кто посещал сестрицу; он жил по больницам не меньше неё, оставаясь дома лишь на ночь. Остальные посетители бывали у сестры в исключительных случаях, да и то, только поначалу, когда она ещё могла свободно ходить в старшую школу и на работу и имела хоть кого-то из знакомых. В последние же годы жизни её посещал только её любимый младший братец…       …Думает так он сам до того, пока не замечает, что в то время, когда он отсутствовал, параллельно с ним сестрицу навещал кто-то ещё             «Аноним М.» — так указано в листе посетителей.       Ни одного пересечения по времени нет.       Никаких больше данных об этом загадочном человеке нет.       Фольклорист не сводит глаз с этих записей. Он ищет ответ, но среди каши из иероглифов и цифр его не найти. Снова и снова он ищет ответ между строк, пытается найти хотя бы намёк — ничего нет.       Он срывается с места, делает ксерокопию этого документа, фотографирует каждую страницу. Его рука стискивает талмуд и суёт в рюкзак             — Э-хем, — на проходе прокашливается строгая архивариус.       — Кх… Прошу прощения...             Корекиё кладёт обе амбулаторные карточки обратно на полку, откуда их взял. Он покидает архив в сопровождении холодного взгляда смотрительницы, сжимая лямку рюкзака изо всех сил.       Ноги сами несут фольклориста в неизвестном направлении. В голове — один и тот же вопрос.       Кто этот человек, который посещал сестрицу в его отсутствие?       Кто этот человек?       Кто он?       Только когда на улице становится значительно темнее, чем обычно, Корекиё отрывает себя от поиска ответов и смотрит вокруг себя.       Уже стоит глубокий вечер. Холодный осенний ветер со свистом срывает листья и уносит куда-то вдаль, они парят и следуют за потоком воздуха, то перекатываясь по асфальту, то кружась в крохотном вихре, то поднимаясь всё выше и выше к высокому тёмно-синему небу. Загораются первые звёзды блёстками по чёрной вуали, а вместе с ними из-за туч выходит серебряная луна — ещё не полная, но через несколько дней будет смотреть на мир с полностью открытым лицом. От почвы и асфальта веет влагой и гниющей листвой.       Вдалеке Корекиё слышит, как перешёптываются двое. Подойдя ближе, он узнаёт силуэты Макото и Кируми, выходивших из широкой потайной двери, которая тут же сливается со стеной, не оставляя швов после себя.       — …Я начал расследование, но Тогами-сан попытался остановить меня. Тогда я не послушал его совета и, как он и предсказал, у меня не только отобрали ту технику, которую академия ждала с начала Второй Трагедии, но и начали серию внеплановых проверок. А из-за этого уволили всех, кто разрабатывал лекарство, заменив на других, более лояльных министерству врачей. Из прошлого медицинского состава остались лишь исключительные ученики да архивариус, которая стала работать ещё и старшей медсестрой, потому что те новые врачи, как она мне сказала, ни разу в жизни не сталкивались с чем-то сложнее простуды.       — Мои соболезнования, Наэги-сенсей. Спасибо, что рассказали.       — Среди пострадавших, на которых ты указала, общих знакомых у вас не было. Более того, если Шингуджи-кун беспокоится, то этот инцидент его сестры не коснулся, мы в этом убедились при нашем внутреннем расследовании.       — Хорошо, я передам ему.       — И последнее, — Макото достаёт камень, который он нашёл внутри помещения, где они находились в прошлый раз. — Тоджо-чан, тебе получится установить, кто оставил его здесь?       — Два пересекающихся ромба, по две точки в каждом, выцарапанная надпись «Мир принадлежит мне»… — Кируми вслух изучает камень, а затем прячет его в карман. — Думаете, это связано с исчезновением схемы размещения участников в криокапсулах?       — Раз мы нашли этот камень на их месте, то вполне вероятно. Завтра тогда оценим полный ущерб от пропавшей техники.       — Принято. Наэги-сенсей, я постараюсь найти похитителя как можно скорее.       — Это было бы здорово, но сейчас гораздо важнее вернуть украденное.       — Я учту это.       — Спасибо тебе, Тоджо-чан.       — Пока меня рано благодарить. Когда я найду, тогда и поговорим.       Директор и выпускница прощаются и расходятся по своим делам. Макото направляется к главному зданию, вероятно, у него ещё остались рабочие дела. Кируми же направляется к общежитиям.       Спустя несколько минут недалеко от потайного входа шуршат кусты — не от ветра, а от чего-то ещё. Корекиё прячется за стену — из зарослей, вся в листве и ветках, вылезает активистка. Оглядевшись по сторонам, она направляется к калитке академии.       Фольклорист следует за ней, скрываясь каждый раз, когда она оборачивается, проверяя, что никто её не видит.       У калитки недалеко от базы садоводческого клуба, в слепой зоне камер наблюдения, Миюру поджидал молодой человек. Ростом он явно выше девушки, но ниже Корекиё; его белая худи с чёрными вкраплениями и длинные штаны того же цвета создают впечатление костюма химзащиты, в котором ему тяжело дышать. Холодный лунный свет отражается от его одежды и делает незнакомца похожим на призрака. Кожа его неестественно бледна, будто это краска на лице. Из-под белоснежных волос, подкрученных концами кверху, едва заметны глубокие тёмные глаза.       — Простите, что так долго!       — О, ничего страшного, всё в порядке, солнышко. Как всё прошло?       — Вот карта, — Миюра протягивает через калитку карту. — Крестиком я пометила вход на ту территорию, куда там вам надо… Кто-то похитил схему размещения кого-то там в…       — В криокапсулах?       — Да, да! Прошу Вас, это всё, что я могу сделать сейчас… Если о том, что я сейчас делаю, все узнают, меня же отчислят! Как я буду искать тех, кто поможет продвинуть Белую Вдову на выборы, если здесь мне путь будет заказан?..       — Я всё организую. Вот, как мы договаривались.       Молодой человек достаёт из кармана обычный на вид значок — только присмотревшись, фольклорист видит, что это значок с лицом незнакомца, — и передаёт активистке.       — Я завтра напишу тебе, что надо будет сделать ещё. Ты же поможешь, Миюра-чан?       — Но… Но…       — Мне не составит проблем сообщить о том, что ты сейчас совершаешь преступление, ты понимаешь это? А если ты продолжишь сотрудничать со мной, ну, я достану тебе ещё кое-что. Как думаешь насчёт, хм, плаката с той самой сценой? Сорок вторая концовка*?       — Она?.. Она же стоит целое состояние! Все фудзёси фандома раскупили мерч с этой сценой в считанные часы!       — Так что ты думаешь? Ты поможешь мне? Если ты вообще всё провернёшь идеально, я тебе достану этот плакат с автографом.       — Я… Я… Если я откажусь, вы правда всё расскажете?..       — Конечно, ты ведь уже совершила преступление, по сути дела. Если уж начала, то лучше идти до конца. Помни: это на благо Белой Вдовы тоже… Хм, Миюра-чан, ты можешь проверить тот угол? Там, кажется, кто-то есть.       Активистка направляется в сторону Корекиё, и тот тут же скрывается из виду. Подслушивать дальше нет смысла. Фольклорист перебежками добирается до общежития, боясь преследования.       Вот только как объяснить Кируми то, что он увидел сейчас?