Часть 4

Присцилла порхала по коридору так, будто её ноги не касались каменных плит. Обычно спокойный серые глаза, теперь сияли, как отполированные сикли, вбирая в себя мягкие отсветы факелов. Казалось, каждая частица её существа была заряжена энергией. Девушка воодушевленно жестикулировала, повторяла отдельные фразы после лекции Гарри, и казалось, готова была опробовать все услышанные заклинания подряд. -Ты представляешь, Эл? - её голос звенел, эхом отдаваясь под сводами. - Полное воплощение принципа «закон - это сила, а сила - это ответственность». Магия, основанная не на древних рунах или силе крови, а на воле. На чистой, осознанной воле и необходимости защищать! Это же гениально! Будущий аврор впитывала знания, как сухая земля дождь. Эллина устало ей улыбнулась. Подавляя зевоту,она едва волочила ноги за восторженной подругой, кивая в такт её речи скорее по инерции, чем от понимания. Блестящие умозаключения Поттера о прикладной этике в оборонительной магии, и том, как доброе намерение формирует заклинание, оказались для неё непостижимыми лабиринтами. Каждое слово требовало такой концентрации и внутренней работы, что к середине выступления её сознание начало отключаться, уставшее и перегруженное. Магия, основанная на столь жёстком самоконтроле и подчинении эмоций, была ей глубоко чужда. Она бы давно ушла, если бы могла. Но сияние в глазах Присциллы и её железная хватка на локте не оставляли выбора. Единственное, что по-настоящему владело её мыслями в тот вечер, был не закон сохранения магического импульса, а призрачный образ, рождённый из линий графита на бумаге, и пара карих глаз, внимательно наблюдавших за этим процессом. И как она могла так вляпаться! Вот же дура! Хотя… была вероятность, что ей всё это показалось и Нотт вообще ничего не заметил. Проходя мимо кухни, где слышалось мягкое позвякивание посуды, девушки свернули в сторону гостиной своего факультета. За круглыми оконцами у самого потолка виднелась тёмная полоска неба. Часы над камином неумолимо приближались к одиннадцати. Пожелав сладких снов немногочисленным однокурсникам, которые уже расходились по своим комнатам, девушки вошли в уютную, пахнущую сушёной лавандой спальню. Не сдерживая усталый стон, Эллина рухнула на свою кровать прямо в в одежде. Налившиеся свинцом веки тут же прикрылись. Тело расслабилось, готовое в любую секунду унестись в объятия сновидений. - Эллина Роман! - прозвучал над ней властный голос, привычная теплота которого уступила место строгим интонациям старосты. - Разве мама тебя не научила в детстве элементарным правилам гигиены? -Прис, отстань. Это же моя кровать. - Эллина только глубже зарылась лицом в подушку, в душе надеясь, что Присцилла смилостивится. Но та стояла непоколебимо, скрестив руки на груди, и её молчаливый, требовательный взгляд буквально жёг затылок. Со вздохом, в котором было всё: и усталость, и безропотное принятие, Эллине пришлось подняться снова. Она слишком хорошо знала свою подругу: когда Присцилла входила в роль ответственной, спорить с ней было бесполезно. Спать хотелось так сильно, что каждое движение давалось с невероятным усилием. Эллина стянула с себя свитер, затем, сгорбившись, сняла гольфы и юбку, свалив всё бесформенной грудой на пол. Она сидела на краю кровати в одной блузке, лениво зевая во всю ширину рта, чувствуя, как от усталости ноют кости. Мысль о том, чтобы доплестись до ванной, казалась подвигом, достойным самого Годрика Гриффиндора. - Эл, дай, пожалуйста, свой конспект по Травологии, - возникла перед ней Присцилла, вновь искрящаяся, как светильник.- Кажется, я забыла дописать про действия капли, которую мы сегодня добывали. Не переставая зевать, Эллина безропотно притянула к себе сумку. Засунув руку внутрь, нащупала знакомую твёрдую обложку и вытащив протянула её подруге. Но что-то щёлкнуло в её затуманенном сознании. Какая-то деталь не сходилась. Она снова заглянула в сумку, медленно водя по ней ладонью. Затем ещё раз, уже с нарастающей тревогой. Её глаза, только что слипавшиеся от сна, вдруг неестественно округлились. Не говоря ни слова, она схватила сумку за дно и вытряхнула всё содержимое на белоснежную простынь. Посыпались карандаши и перья, вывалился ещё один конспект, несколько леденцов «Берти Боттс» и маленькое круглое зеркальце. - Ты… ты не брала мою тетрадь? Ту, с зарисовками?- спросила Эллина приглушённо, будто боясь произнести это вслух. - Что? Нет, конечно, - отозвалась Присцилла, погружённая в чтение. - Что мне с твоими художествами делать? -Твою мать… Присцилла! Лицо Эллины резко побелело. Вспышкой люмоса в памяти возникла отчётливая картина её позора. Грохот падающих книг, неловко задетых её магией. В тот момент она деже не вспомнила, что спрятала под них свою тетрадь. Хватая учебники второпях, она не проверила, была ли тетрадь на месте. Она не проверила её. Не проверила! Блядь! -Мои записи… Кажется… кажется, я оставила тетрадь в теплице. - Ну и ладно, - улыбнулась Присцилла, не отрываясь от конспекта. - Заберёшь завтра с утра. - Завтра не выйдет,- тихо прошептала Эллина. В её голосе прозвучала такая неподдельная тревога, что Присцилла наконец подняла на неё глаза. - Там… Она даже не знала, как описать то, что значила для неё эта тетрадь с зарисовками. В ней была заключена не просто часть её жизни - а вся её жизнь. Винтажные открытки с пляжа, где стоял отель её родителей. Смешные каракули, изображавшие верного пса Бакстера. Трогательные портреты родителей, сделанные перед отъездом в школу. Заметки о друзьях из старого мира, чьи письма она хранила между страниц. И… и его портрет. При одной мысли о том, что она, словно заворожённая, выводила на бумаге черты этого наглого, заносчивого слизеринца, у неё в животе скрутило тугим, болезненным узлом. Какого тролля её занесло? То, что кто-то найдёт её тетрадь, казалось ей теперь не вероятностью, а неизбежностью. На ней не было даже элементарных защитных чар, ничего, что могло бы скрыть содержимое или сделать его недоступным для чужих глаз. Любой, кто откроет её, всё увидит. Её прошлое, её самые сокровенные воспоминания… и этот нелепый, рисунок. «Вот дура», - простонала Эллина себе под нос, сжимая виски кончиками пальцами. Присцилла всё ещё смотрела на неё с недоумением, явно не понимая масштаба катастрофы. Но Эллине было уже не до объяснений. Ей позарез нужна была эта тетрадь. Сейчас же. Не говоря больше ни слова, она резко встала и начала натягивать на себя только что сброшенную юбку. - Эл, стой! Что это ты собралась делать? -Я схожу за тетрадью.- Выпалила Роман, натягивая чулок. Осознав, что подруга не шутит, Присцилла подбежала и схватив её за предплечье с тревогой заглянула в её лицо. Выглядела Роман встревоженной и бледной, но в широко раскрытых глазах горел упрямый, почти отчаянный огонь. Этот взгляд говорил яснее слов: она уже приняла решение, и никакие уговоры его не изменят. -Ты сдурела? - Убедившись, что их никто не слышит, прошептала Присцилла сдавленным от бешенства голосом. Видеть, как с таким бесшабашным упрямством игнорируют правила, было для неё невыносимо. - Ты хочешь, чтобы нам с тобой влетело? Эллина смирила её тяжёлым взглядом. Она знала, что сейчас в подруге говорит староста. Ответственность, вбитая в неё, как аксиома, долг перед факультетом, перед правилами, которые существуют не просто так. - В тетради… там был точный порядок ингредиентов для приготовления зелья, - заговорила Эллина вкрадчиво, стараясь чтобы голос не срывался, на ходу сочиняя ложь. - Для Слизнорта. Для завтрашнего занятия. Оно должно быть идеальным, а без этих расчётов я… я получу «Плохо». Очередное «Плохо». Ты хочешь, чтобы меня выгнали? Эллина до безумия не любила врать своим близким и тем более манипулировать ими. Но сейчас у неё не было выхода. И эта ложь, как она пыталась себя убедить, была ложью лишь наполовину. В тетради и правда были заметки по зельеварению для завтрашнего урока, формулы и пропорции, которые она аккуратно выписала с доски. Единственное, мягкосердечный профессор Слизнорт вряд ли поставил бы «Плохо» лишь за их отсутствие - максимум, пробурчал бы что-то недовольное и велел бы переписать у соседа. Но это был единственный аргумент, который мог сработать, пробраться сквозь броню ответственности Бренстоун. Нацепив тряпичные кеды, Эллина уверенно поднялась с кровати. Присцилла вскочила следом, как будто её подбросила невидимая пружина. - Эллина, не неси ерунду! - Попыталась Присцилла заблокировать ей путь к двери. В её голосе теперь зазвучала настоящая тревога. - Уже почти ночь! Тебя поймают, и проблемы будут куда серьёзнее потерянной тетради! Но Эллина лишь помотала головой. - Отойди, Присси. Вырвавшись из хватки подруги, она выскочила в общую гостиную Пуффендуя, где в камине уже догорали угольки. Присцилла тут же бросилась следом. - Я тебя не пущу! Как староста, запрещаю! - её голос дрогнул, но она встала между Эллиной и выходом из гостиной, широко раскинув руки. - Подумай! Нарушение после отбоя - неделя отработок с Филчем или того хуже! Отчаянный взгляд Эллины метнулся по комнате, ища выход, и замер на ряде окон под самым потолком. Проследив за её взглядом Присцилла побледнела. - Нет. Нет-нет-нет, Эллина. Даже не вздумай... Это безумие! Но Эллина уже подошла к стене под нужным окном. Её сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно по всей комнате. Она нацелила палочку на маленькую железную задвижку. - Алохомора. Заклятие сработало с тихим щелчком. Задвижка отскочила, и, как в былые годы, створка окна с протяжным скрипком подалась внутрь. В гостиную, пахнущую тёплым хлебом и сушёными травами, ворвался холодный ночной воздух, неся с собой запах сырой земли. Присцилла нервно оглянулась по сторонам. В гостиной не было ни души. Тишина была звенящей и казалась почти подозрительной. За распахнутым окном зияла непроглядная темень. Ночь была густой и вязкой: редкие звёзды тонули в промозглой дымке, а луна скрывалась за бегущими облаками, лишь изредка бросая на землю призрачные серебристые пятна. Очертания знакомых крыш и башенок терялись, превращаясь в угрожающие, неясные силуэты. Оттуда веяло не просто холодом, а чем-то древним и бдительным, что дремало в камнях Хогвартса после заката. Было страшно. - Если ты сделаешь хоть шаг в ту сторону, Эл, то клянусь, я запущу в тебя остолбеней!- Осознав, наконец, что её подруга не отступит, Присцилла встала в боевую стойку и направила в её сторону свою палочку. Эллина тяжело вздохнула. Преодолев расстояние между ними в два шага, она на ходу отодвинула направленную ей в грудь палочку и схватив подругу за ладони посмотрела в её влажные глаза. - Присци, послушай, - Эллина говорила быстрым шепотом, её пальцы дрожали, но в голосе звучала стальная решимость. - Отсюда до оранжерей - всего пять минут быстрым шагом. Я вылезу и пробегу через аптекарский дворик. Там никогда никого нет в это время. Я вернусь обратно быстрее, чем Филч успеет позвать свою кошку. Клянусь. Максимально быстро. Присцилла смотрела то в её полные отчаяния глаза, то в темноту за окном. Её собственная здравомыслящая часть кричала, что это безумие, самоубийство и нарушение двадцати пунктов устава сразу. Но она чувствовала, как трясутся руки Эллины, как в её взгляде горит невыносимая тревога. Эта тетрадь значила для неё что-то гораздо большее, чем просто черновик. - Хорошо. Тогда я пойду с тобой. Присцилла сказала это твёрдо, без колебаний. Эллина нервно улыбнулась. - Ни за что! - вырвалось у неё почти криком, и она тут же понизила голос до резкого шёпота. - Ладно я - меня и так уже не ждёт ничего хорошего. Но если поймают тебя? Это же конец. Прощай, карьера аврора, прощай, лучший балл на факультете, прощай, всё! Эллина была права. Длинный, тяжёлый вздох, полный обречённости и непоправимой слабости, вырвался из груди Присциллы. Она отступила на шаг, сдаваясь под грузом этой жестокой логики. - Тем более будет заметно, если мы пойдём обе, - быстро, убеждая уже себя саму, добавила Эллина. - А так, ты будешь здесь. Моим прикрытием. Договорились? Губы Присциллы сжались в одну тонкую, неодобрительную линию. Она смотрела на подругу, в её глазах боролись страх, злость и бессилие. - Ладно, - наконец прошептала она хрипло. - Ладно. Но пятнадцать минут, Эллина. Если ты не вернёшься через пятнадцать минут… я… я сама пойду к мадам Стебль и всё ей расскажу. Ты поняла? Пятнадцать минут. Ни секунды дольше. В порыве ликования, обняв подругу и расцеловав её в прохладные от волнения щёки, Эллина сунула палочку за пояс юбки, чтобы та не выскользнула. Её взгляд привычно упал на небольшую деревянную стремянку, стоявшую в углу и служившую подставкой для горшков с цветами. Не раздумывая, она привычным жестом перетащила её под окно. - Тише!- шикнула Присцилла, снова озираясь на дверь. Кивнув, Эллина ловко забралась на ступеньки, почувствовав, как конструкция слегка качнулась под её весом. За эти два года отсутствия, она явно набрала пару лишних кило. В следующий миг её руки ухватились за холодный каменный обод круглого окна, и она, собравшись с силами, ловко перекинула ногу через низкую раму. На мгновение её силуэт застыл в проёме, очерченный снаружи непроглядной ночью. Затем она скользнула внутрь, прямо на прохладную, влажную землю и растворилась в темноте, будто её и не было. Оказавшись снаружи Эллина тут же вскочила на ноги и вздрогнула, когда её кожу облизал холодный ветер. После уютной гостиной Пуффендуя холод обжёг ей лицо и руки. Она на миг пожалела, что не накинула поверх кофты что-то тёплое, но мысль о том, чтобы карабкаться обратно, тут же была отметена. Новый порыв ветра внезапно взъерошил её волосы и зашуршал листвой где-то в темноте, прежде чем так же внезапно стихнуть. Воцарилась звенящая, плотная тишина, нарушаемая лишь далёким шумом воды в фонтане и её собственным учащённым дыханием, вырывавшимся белыми клубами в ночной воздух. Ночь была тёмной и пронизывающе холодной, полной незримого, настороженного присутствия. Узкий, бледный серп луны всё ещё прятался за остроконечными силуэтами высоких сосен, и его света едва хватало, чтобы выхватить из мрака скользкий склон, ведущий вниз, к озеру. Сама чёрная гладь воды внизу была неотличима от берега, сливаясь в одно сплошное, пугающее, бездонное пятно. Зато небо, уходящее в бесконечную высь, раскрылось во всём своём суровом великолепии. Оно было чернильно-синим, бездонным, усыпанным мириадами невероятно ярких, колючих звёзд. Млечный Путь тянулся через весь небосвод широкой, светящейся рекой, подчёркивая своей бледностью абсолютную, почти осязаемую темноту, сгустившуюся между деревьями и стенами замка. Цель была проста и ясна, как узор Большой Медведицы, сверкавшей над её головой: незаметно добраться до Второй оранжереи, где днём проходила травология, проскользнуть внутрь, найти тетрадь и так же тихо вернуться обратно. Пять минут туда, пять - обратно. Десять минут риска, чтобы избежать пожизненного унижения. Эллина обхватила себя за плечи, пытаясь сохранить хоть каплю тепла и уверенно шагнула вперёд. Она знала этот путь, как свои пять пальцев. Даже с закрытыми глазами не заблудилась бы на этой территории. От утопавших в высокой траве окон, она двинулась на восток, вдоль исполинской стены. Её камни уходили ввысь, растворяясь где-то под звёздами. Чем дальше она отдалялась от знакомого, пологого склона, тем чаще на стенах появлялись факелы в тяжёлых кованых бра. Они пылали ровным, немигающим магическим пламенем, отбрасывая на землю трепещущие окружности оранжевого света. В их капризных бликах оживали суровые лица каменных горгулий и проступали глубокие трещины в кладке. Эти островки света были для Эллины одновременно и угрозой, и ориентиром. Она держалась от них на почтительном расстоянии, пробираясь по узкой полосе тени между дрожащим краем факельного света и начинавшейся в двух десятках шагов слева непроглядной, дышащей сыростью стеной Запретного леса. Мысль о лесных тварях, которые могли подстерегать во тьме, почти не тревожила её. После войны защитные чары вокруг Хогвартса были кардинально пересмотрены, усилены и теперь регулярно проверялись аврорами. Невидимые границы были натянуты, как струны гигантской арфы, готовые зазвенеть при малейшем касании чего-то хоть сколько-нибудь враждебного. Даже самые дикие обитатели Запретного леса инстинктивно обходили это место стороной, ощущая сдерживающую силу древней магии. Но была и другая опасность, от которой не спасали никакие, даже самые мощные чары - опасность быть замеченной. Мысль о том, что из темноты может материализоваться строгая и прямая тень профессора МакГонагалл с горящими от негодования глазами, заставляла её сердце биться учащённо и гулко. Или же, Филч с его вечно шныряющей кошкой. Одно лишь представление этой встречи - его торжествующего сиплого голоса леденило кровь пуще любого сентябрьского ветра. Влажная от росы трава уже успела промочить её обувь и холод пробрался к коже назойливыми щупальцами. Эллина не была уверена, что правильно вспомнит заклинание согрева, и боялась, что неудачная попытка лишь привлечёт ненужное внимание яркой вспышкой или странным паром. Вместо этого она лишь ускорила шаг, стараясь ступать тише. Миновав выступ кухонного крыла, откуда всё ещё доносился приглушённый отзвук посуды, она сделала плавный поворот к югу. Из угрюмой темноты, прятавшей край луга, вынырнула широкая, утоптанная до твёрдости камня дорожка. Она начиналась у массивных боковых ворот и вела прямой линией через спящий луг прямиком к тёмным силуэтам оранжерей. Их стеклянные своды слабо отсвечивали, отражая серп луны, с этой стороны окончательно выбравшийся из-за сосен. Это была «учительская» тропа, которой обычно ходила на занятия мадам Стебль. Поэтому Эллина была почти уверена, что на ней нет ни сигнальных, ни карательных чар. Однако сейчас эта уверенность мало что значила. Сердце в её груди колотилось, как пойманная птица, бешено бьющаяся о прутья клетки. Здесь, на этой открытой аллее, она была как на ладони. Втянув голову в плечи, быстрым взглядом Эллина окинула пустующую тропу, освещённую стену замка позади и тёмные поля вдалеке. Ни движения, ни звука, кроме собственного предательски громкого дыхания. Собрав всю волю в кулак, она осторожно, словно ступая на тонкий лёд, сделала первый шаг на твёрдую поверхность тропы и зашагала вперёд, подгоняемая пульсирующей в висках тревогой. Из чёрного бархата ночи постепенно выплывали очертания знакомого ландшафта: приземистые грядки с огромными тыквами, тёмный массив живой изгороди, заботливо подстриженной под гордые профили гиппогрифов, и скелетообразные, тянущиеся к небу ветви одинокого старого вяза. Наконец, впереди, во всей своей призрачной громаде, возникли оранжереи. Их огромные стеклянные купола, похожие на хрустальные пузыри, пойманные в каменные оправы, тускло отражали бледный свет звёзд, словно огромные, равнодушные глаза, наблюдавшие за её мелкой дерзостью. Сойдя с тропы, Эллина зашла в глубокую тень у стены первой теплицы. Здесь, в полной темноте, она сделала дрожащий вдох, пытаясь унять тремор в руках, и прошептала: «Люмос». Кончик её палочки озарился мягким, приглушённым светом, словно трепетное сияние светлячка, заточенного в матовый хрусталь. Дойдя до нужной оранжереи она подошла к стеклянной двери. Железная скоба под её пальцами оказалась холодной и слегка влажной от ночной сырости. Дёрнув её, Эллина услышала тихий, скрипучий протест петель, но дверь не поддалась. -Алохомора,- выдохнула Эллина почти беззвучно, приставив палочку к замочной скважине. Раздался тихий щелчок. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить её внутрь. Навстречу повеяло густым, почти осязаемым воздухом, тёплым и тяжёлым от влаги. Запах прелой земли смешивался со сладковатым, пьянящим ароматом цветущих лунолилий, чьи серебристые бутоны раскрывались только под покровом тьмы. Но прежде, чем она успела сделать шаг в сторону столов, позади послышался тихий шорох. Не плавный шелест листвы под ветром, а чёткий, отрывистый звук будто кто-то неуклюже задел ногой мелкую гальку на тропинке. Волосы на загривке тут же встали дыбом. По спине, от копчика до шеи, пробежал рой колючих мурашек. Примитивное, животное чувство - ощущение чужого пристального взгляда, впивающегося ей в спину, зажглось в груди паническим трепетом. Она замерла, не смея даже повернуть голову. Кто бы там ни был, он наблюдал за ней молча. Дыша глубоко и рвано, Эллина резко обернувшись, выставив перед собой дрожащую палочку. Слабый свет на её кончике выглядел совсем беспомощно и жалко. Его трепещущее сияние скользило по стенам соседней теплицы, прыгало по отдельным камешкам гравия, цеплялось за корявые ветки старого вяза, но никого не вылавливало. Хотя всё внутри клокотало о том, что там, в темноте у живой изгороди кто-то был. Ужас сновал под её рёбрами, сжимая внутренности ледяным комом. Ноги одеревенели, став одновременно тяжёлыми и ватными, будто вросшими землю. Мозг, отказавшись от попыток мыслить рационально, лихорадочно прокручивал чудовищные сюжеты: тёмную фигуру, возникающую из ниоткуда, вспышку зелёного света, её безжизненное тело на холодной, мокрой траве… Эллина совсем не была дуэлянтом. Даже простое «Ступефай!» сейчас не сорвалось бы с её онемевшего языка. Варианта сражаться для неё просто не существовало. Но пересилить себя и постараться убежать она могла. Девушка почти приготовилась к рывку, как из темноты, где вздымалась живая изгородь, словно тихий вой ветра, донёсся дрожащий голос. Он принадлежал женщине, звучал заунывно и скрипуче, и был до жути знаком ей. - One for death and two for birth… Свет на конце её палочки мигнул и почти погас. - Three for wind and four for earth, Five for fire, six for rain… Эллина удивлённо хлопнула ресницами, стараясь различить хотя бы силуэт той, кто это поёт. - Seven's joy and eight is pain… Но ничего не изменилось. Вокруг было статично и темно. Что-то внутри неё щёлкнуло и задрожало. Беги! Запястье резко дёрнулось в сторону и свет погас окончательно, погрузив мир в густую темноту. В тот же миг её тело сорвалось с места. Она проводила здесь так много времени, что ноги сами собой несли по знакомой земле. Ужас гнал вперёд слепым вихрем. Мысли метались, перебирая пути к отступлению. Дорога в сторону замка оказалась отрезана. Чёрная стена Запретного леса, маячившая в двадцати шагах слева, манила своим мрачным укрытием, но мысль заблудиться там в кромешной темноте или наткнуться на что-то ещё более жуткое и голодное, была страшнее самой погони. Спотыкаясь о выраставшие из ниоткуда кочки и скользя по сырой траве, Эллина неслась, отчаянно жалея, что пропустила мимо ушей лекцию про тактику и оценку угроз. Сейчас эти знания были бы просто бесценны. Один раз она сильно упала на колено, разодрав ладони об острые камни, но тут же вскочила, даже не почувствовав боли, и рванула снова. Боковое зрение поймало знакомые очертания восточной оранжереи. Отчаянным движением она дёрнула ручку калитки, и та, к её невероятному облегчению, тут же поддалась с тихим скрежетом. Эллина проскользнула внутрь, едва не зацепив плечом железный косяк, и, не раздумывая, шмыгнула вглубь, за огромный, пропахший землёй и удобрениями холщовый мешок. Опустившись коленями на влажный пол, она прикрыла дрожащими ладонями рот, пытаясь загнать обратно громкие, рвущиеся наружу всхлипы. Воздух вырывался сквозь плотно сомкнутые пальцы шипящим, прерывистым свистом. Сердце яростно колотилось где-то в горле, отчаянно пытаясь вырваться наружу. Его удары отдавались глухим, болезненным стуком в висках. Эллина зажмурилась, вжимаясь спиной в шершавую ткань, и слушала. Слушала натянутую тишину снаружи, в которой вот-вот должен был раздаться скрип открывающейся двери и тяжёлые шаги. Теперь, когда она замерла в ожидании смерти, а смерть всё никак не наступала, происходящее начало казаться ей до смешного нелепым. Кому вообще она могла понадобиться? Она была никем. Тихая, ничем не примечательная «серая мышка» из Пуффендуя, лучшие достижения которой - аккуратные конспекты и умение молчать в нужный момент. У неё не было древнего имени, не было блестящего таланта, и даже волшебная палочка в её руке казалась самой обыкновенной дубиной. Какие почести могло принести её убийство? Какой волшебник вообще бы стал тратить силы, чтобы её выследить? Это был абсурд. Чистой воды абсурд. А впрочем… Разве Василиск разбирал, кого убить, а кого оставить в живых? Разве Том Реддл останавливался перед теми, у кого не было «древнего рода»? Зло, казалось, не требовало веских причин, чтобы твориться. Оно происходило просто потому, что хотело быть. Девушка тихо всхлипнула, уронив лоб на разодранные колени, чувствуя, как на глаза наворачиваются горячие слёзы. Она совсем не знала, что ей сейчас делать, но просидев так неизвестно сколько минут, она всё же смогла собрать последние, растерянные крохи самообладания. Убрав от губ дрожащие ладони, она заставила себя сделать медленный, максимально бесшумный вдох. И прислушалась внимательней. Тишина снаружи уже не казалась ей настолько зловещей. Не слышно было ни тяжёлого дыхания, ни скрипа гравия под ногами. Лишь привычный, успокаивающий шелест, возможно, ветра в кронах, а возможно, тихий, сонный гул самой оранжереи, где растения дыша тянулись к невидимому свету и вели свою вечную, неторопливую жизнь. Леденящая уверенность в чужом пристальном взгляде, впившемся ей в спину, исчезла. Растаяла, словно её и не было вовсе. Вместо этого пришло странное чувство нереальности происшедшего, будто она только что проснулась от кошмара и всё не могла понять, где заканчивается сон и начинается явь. Может быть… может, она ошиблась и это всё же было специальное заклятие?- подумала Эллина.- Охранное заклинание, призванное до смерти пугать нерадивых учеников, решивших нарушить комендантский час? Мадам Стебль, падкая на всякие пугалки, пожалуй, всё же могла такое выдумать… Мысль казалась спасительной соломинкой, и Эллина ухватилась за нее, как утопающий. Выждав ещё нескончаемо долгих минут, она осторожно выглянула из-за мешка. Привыкшие к темноте глаза распознали ряды пузатых горшков, блестящие листья гигантских растений и темные очертания стеллажей. Кроме неё в теплице никого не было. Ни странных теней, ни движения. Набравшись храбрости, девушка вышла из укрытия и на цыпочках, согнувшись в три погибели, неслышно проскользнула к двери, зачем-то держа наготове палочку. Медленно, сантиметр за сантиметром, она приоткрыла входную дверь и выскользнула наружу. Лес всё так же дышал влагой. Ночь замерла. Ветер стих. Звезды, такие яркие прежде, казалось, теперь померкли. В воздухе повисело неестественное, гнетущее спокойствие. Надо было уходить. Сейчас же. Озираясь по сторонам, она попятилась от двери, стараясь слиться с тенями. Потом, сделав глубокий вдох, рванула к спасительной дорожке, намереваясь бежать без оглядки. Развернулась и всем телом врезалась во что-то твердое и теплое. -Ай!- тихое восклицание сорвалось с ее губ. Пошатнувшись, Эллина потеряла равновесие и тяжело упала на спину, ударившись о гравий ещё и локтем. Скорее всего один из камней угодил ей куда-то в нерв, потому что боль пронзила руку так сильно, что Эллина не смогла сдержать громкое шипение. Предвкушая взгляд неведомого преследователя, она с ужасом подняла глаза. - Мандрагора тебя дери, Роман!- сдавленно прошептал возвышающийся над ней парень, одетый в походную мантию темно-синего оттенка.- Что ты здесь делаешь?! Перед ней, прижимая руку к груди, чтобы успокоить тяжёлое дыхание, стоял Захария Смит. Эллина вздрогнула и задумчиво прикусила губу. Неужели... это был он? Тот, кто за ней гнался? Кто до одури её напугал? Эта мысль тут же показалась ей несерьёзной. Заносчивый и самовлюбленный Смит, выслеживающий в ночи однокурсницу? Зачем? Чтобы отругать? Но ведь он больше не был старостой. Взгляд Эллины недоверчиво блуждал по его лицу, выискивая знакомую тень торжества или самодовольную усмешку. Но в лунном свете оно оказалось совсем бледным, как холодный мрамор, будто вся кровь разом отхлынула от его кожи. Обычно самоуверенные, чуть прищуренные глаза Захарии сейчас были неестественно широко распахнуты. Чёрные зрачки почти полностью заполнили радужку, поглотив весь цвет. Захария выглядел напуганным. Может быть, ему и самому нужна была помощь? В последнее время он вёл себя странно. Замкнуто и отстранённо. Часто бродил по территории один, с каким-то отсутствующим взглядом. Возможно его пугало то же, что и её сейчас. Какое-то мгновение Эллина хотела спросить не слышал ли он сейчас странной песни. Не встретил ли никого-нибудь по дороге. Но тут же одёрнула себя. Это было глупо. Совершенно иррационально. Возможно, её разыгравшееся в темноте воображение проецировало на него собственные страхи. Мысль показать свою уязвимость, выдать свой ужас человеку, который сам выглядел как привидение, оказалась неприятной. Эллина резко захлопнула рот, так и не решившись задать ни одного вопроса. Должно быть, всё это время она слишком пристально пялилась на его лицо, потому что Захария вдруг резко закашлялся и отводя взгляд протянул ей руку. Эллина на автомате протянула ему свою и поднялась. - А ты… Что ты здесь делаешь? - спросила она от чего-то шёпотом. Захария выглядел растерянно. Взгляд метнулся куда-то в сторону леса, затем вниз, к своим ботинкам, потом снова прилип к ее лицу, так и не сумев ни на чём задержаться. Уголки его губ подрагивали мелкой, неконтролируемой дрожью. Одна рука сжимала какой-то кулёк, точно желая его незаметно спрятать, но не зная куда. - Мне надо… передать кое-что… Хагриду. - сказал он задумчиво, разделяя слова. - А ты? Эллина и сама растерялась. Ложь давалась ей плохо, поэтому, сглотнув, она выдала то, что придумала ранее для Присциллы. -Я работу свою забыла по зельеварению в теплице. А урок Слизнорта завтра первый… Ты же знаешь, какие у меня паршивые отметки, а утром, боюсь, я бы забрать не успела… - Виновато начала оправдываться она и вдруг замерла на полуслове. - К Хагриду? Сейчас? - Эллина непроизвольно моргнула. Комендантский час уже давно наступил, а Хагрид, как известно, вставал очень рано и ложился с первыми сумерками. - Но он наверняка уже спит. Что такого срочного нужно передать ночью? Захария нервно мотнул головой. Его пальцы, непроизвольно теребящие складки мантии, дрожали теперь сильнее. Только сейчас Эллина заметила он что-то прятал в сжатой ладони. - Нет, ничего... Это просто... одно поручение… - его голос сорвался на высокой ноте. - Но почему сейчас, а не утром? - страх постепенно вытеснялся нарастающим беспокойством. - Захария, с тобой все в порядке? Ты выглядишь… Ту-дум… Она не успела договорить. Нервным жестом Пуффендуец провёл рукой по своим волосам и Эллина заметила то, что он прятал ладони. Из его пальцев, дрожащих, как в лихорадке, выскользнула и повисла в воздухе тонкая, изящная золотая цепочка. Она сверкнула в бледном лунном свете холодным блеском. Цепочка вылезала из небольшого свертка, туго перевязанного темной тесьмой. Увидев, что ее взгляд прилип к золотому блику, Захария сделал шаг назад. Лицо его исказилось. Он резко сунул руку в карман мантии, пытаясь скрыть сверток, но сделал это так неловко и поспешно, что предмет выскользнул и с глухим, металлическим звоном упал на гравий тропинки, прямо между ними. Эллина в изумлении приоткрыла рот. Перед ней лежал амулет, напоминающий кривой стеклянный сосуд с тёмно-бордовой, почти чёрной жидкостью внутри. Его прозрачный корпус вбирал в себя лунный свет, превращая его в холодное внутреннее сияние. От него исходил едва уловимый, тихий звук, похожий на биение сердца звук. Ту-дум. Ту-дум. Эллина замерла, глядя сперва на амулет, затем на лицо Захарии, который побледнел, казалось, ещё сильнее. - Это… - Эллина с трудом выдавила из себя слова. - Это что? Оно бьётся… Захария не ответил. Он просто смотрел на упавший амулет с таким выражением, будто это была ядовитая змея, готовая в любой момент ужалить. Ту-дум. Ту-дум. Эллина заворожённо смотрела на амулет. Звук, казалось, проникал прямо в её грудную клетку, навязывая ритм её собственному сердцу. Стекло манило холодным блеском, а тёмная жидкость внутри будто звала, обещая открыть какую-то странную, глубинную тайну. Почти против воли её рука потянулась вперёд, пальцы слегка дрожали. - Ч… Что это? - повторила она, неотрывно глядя, как тёмная жидкость в стекле медленно колышется в такт этому жуткому пульсу. Лицо Захарии стало маской чистейшего ужаса. Широко раскрытые глаза, белели в темноте. В них не было ни капли разума, только панический, неконтролируемый страх. Щёки ввалились, губы, поблёкшие и сухие, беззвучно шептали что-то. Каждая черта исказилась таким отвращением и страхом, будто он смотрел не на безделушку, а на саму смерть, материализовавшуюся у его ног. - Что это… Это... Это редкостная дрянь! - выкрикнул он жутким, сорвавшимся на хрип голосом, резко поднимая амулет с земли. Дрожащей рукой он протянул его Эллине, но его руки тряслись так сильно, что стеклянное сердце подпрыгивало на цепочке, а его глухой стук участился, словно встревоженный. - Хочешь, забирай! На, держи! Теперь от твой! Казалось Захария был в состоянии, близком к истерике. Дыхание его стало прерывистым и хриплым, словно он только что пробежал марафон. Казалось, он не просто отдавал вещь - он избавлялся от неё, сбрасывал с себя, как раскалённый камень. И в его взгляде почему-то читались мольба и отчаяние. Эллина стояла словно под гипнозом, её взгляд был всецело прикован к странному амулету. Пальцы, почти не слушаясь, снова потянулись вперёд и коснулись гладкой поверхности. С губ сорвался тихий вздох восторга. Она ожидала, что амулет будет холодным, словно лёд, но к её удивлению он оказался притягательно тёплым. Словно он впитал в себя вовсе не лунный, а солнечный свет приятного летнего дня и теперь щедро делился им. Сквозь эту теплоту к её коже пробивалась лёгкая, почти невесомая вибрация, ровная, плавная, словно тихий, отдалённый пульс или сонное дыхание. Амулет был словно живым. Не просто магическим предметом, а существом, заснувшим в стекле, и теперь бьющимся в такт её собственному, слишком быстрому сердцу. - Я дарю его тебе! - Голос Захарии пробрался к её сознанию, словно по голове ударили тупым предметом. Звук его голоса вдребезги разбил чары. Девушка одёрнула руку и отступила назад. Осознание того, что её пальцы уже коснулись этой жуткой, пульсирующей штуки обрушилось на неё новой, оглушительной волной. Сознание прояснилось. Она слишком много времени провела на улице. Присцилла! Она совсем забыла, что обещала вернуться как можно быстрее, но прошло уже не меньше получаса. К этому времени подруга, если ещё не сошла с ума от волнения, уже могла мчаться за мадам Стебль или, что страшнее, сама броситься на её поиски. Мысль о том, что из-за неё Бренстоун навлечёт на себя неприятности обжигала. - Мне… мне надо идти, - прошептала она едва слышно, сорванным хрипом.- Ты бы тоже уходил отсюда. Знаешь… Пока мадам Стебль тебя не застала. Не дожидаясь ответа и не глядя больше на его искажённое лицо, Эллина резко обогнула Захарию широкой дугой, будто он был заразен и понеслась в сторону замка. Ту-дум. Ту-дум. Всё тише и тише доносилось из-за её спины. Стылый воздух обжигал лёгкие, а в висках беспрерывно стучало. Проклиная себя за то, что не послушала подругу, нарушила запрет и вышла в столь поздний час, Эллина замерла в конце покрытой гравием дорожки. Твою мать! Тетрадь. Она всё ещё была в теплице. Проклятие сорвалось с губ тихим шёпотом. До нужного места, она добежала в мгновении ока. Боясь оглянуться, всё делала впопыхах. Приоткрытая ею же дверь всё ещё зияла в полумраке. Проскользнув в узкую щель, Эллина, затаив дыхание, прижалась спиной к шероховатой деревянной раме, стараясь уловить малейший звук из глубины. Было тихо. Тогда она скользнула внутрь и укрывшись за массивным цветочным горшком, прошептала: «Люмос». Мягкий свет вновь озарил знакомый мир спящих растений. Её взгляд тут же метнулся к столу, за которым они с Присциллой днём возились с болотцем. В тусклом свете на нём теперь виднелись кадки с аконитами. Их высокие, тёмные стебли венчали гроздья бутонов необыкновенной, но дьявольской красоты. Они были вытянутыми, похожими на крошечные, иссиня-фиолетовые капюшоны. Каждый лепесток, ещё не раскрывшийся до конца, был оттенён бархатистой чернотой и, казалось, светился изнутри зловещим, притягательным сиянием. Красивые, но смертельно ядовитые и готовые вот-вот распуститься - именно поэтому утром, как предупреждала Стебль, их должны были убрать в изолированный бокс до конца цветения. Но тетради рядом с ними не было. Внутри неё снова похолодело. Эллина даже не задумывалась, что её тетрадь мог кто-то взять. А что если… что если её нашёл Нотт? Боже, тогда она пропала! Мысль о том, что её глупость может стать предметом насмешек или, что ещё хуже, сплетен в коридорах Слизерина, заставила желудок сжаться. Лихорадочно пробежавшись взглядом по другим столам, по подоконникам, заглянув в тень под стойкой, она наконец заметила одинокий тёмный прямоугольник, сиротливо лежавший на полу прямо под столом. Бросившись вперёд, Эллина схватила тетрадь, прижав её к груди, как драгоценную добычу. На мгновение она закрыла глаза, чувствуя, как учащённое сердцебиение постепенно утихает, уступая место долгожданному облегчению. Нужно было спешить. Она и так задержалась дольше положенного. Затаив дыхание, Эллина снова прислушалась. Было всё так же тихо. Облегчённо выдохнув, она направилась к выходу, но замерла, когда свет палочки, скользнув по стене, выловил её собственное отражение, искажённое мутным стеклом. Это была она и в то же время нет. На неё смотрела женщина лет сорока, изможденная и серая, будто годы вытянули из неё все соки, оставив лишь сухую оболочку. В темных, когда-то каштановых волосах, собранных в небрежный узел, точно пепел, серебрились седые пряди. Между сведенных к переносице бровей, залегла глубокая вертикальная морщина. В потускневших глазах не осталось ни искорки, ни любопытства, лишь тяжёлая, бесконечная усталость. Рот на отражении медленно открылся и Эллина почувствовала, как ледяная волна поднимается к горлу. И беззвучно, лишь движением губ, отражение произнесло завершающие строфы: — Seven’s joy and eight is pain, — Nine to go, ten back again! В ту же секунду в висках взорвалась адская боль. Это не было похоже ни на головную боль, ни на удар об стену. Ощущение, будто два стальных клина вбили ей в череп с обеих сторон и сейчас раздвигают кости с нечеловеческой силой. Мир вздыбился, завертелся в вихре чёрных и алых вспышек. Звуки утонули в оглушительном гуле собственной крови. Эллина даже не почувствовала, как палочка выскользнув из ослабевших пальцев с глухим стуком упала на пол. Впилась руками в волосы, она тщетно пыталась спасти раздираемое в клочья сознание. Боль стала такой всепоглощающей и нестерпимой, что Эллина взвыла, совсем как раненое животное. Хрип сдавил горло. Спина выгнулась, выкрутив каждую мышцу. Колени подкосились и она рухнула на пол. Сознание уплывало, уже не сопротивляясь тонуло в тёмной, липкой пучине, которую прошивали лишь частые вспышки агонии. Последним, что она успела почувствовать, прежде чем тьма накрыла её с полностью, была влажная от слёз щека, прижатая к полу, и судорожный вздох. А затем её поглотила темнота.