Часть 12

Осеннее солнце золотило каменные стены, медленно скользя по чёрно-жёлтым покрывалам на кроватях. Зажигало искры в стеклянных флакончиках на тумбочках и пускало солнечных зайчиков по стопкам учебников, небрежно брошенных рядом с подушками. Лучи играли на полу, выхватывая из полумрака то забытую туфельку, то край пушистого пледа, то лепестки цветов, неизменно стоявших на подоконниках в глиняных горшках. В спальне девочек стоял тот самый шум, который может быть только в субботу днём, когда впереди свободный день, а Хогсмид так и манит своими огнями. Разливался такой гомон из смеха и радостных возгласов, что Присцилла, как староста, чувствовала себя просто обязанной вмешаться. — Ну сколько можно! — ворчала она, то и дело закатывая глаза. — А ну прекратили бардак! Её, впрочем, особо никто и не слушал. Все давно привыкли к тому, что когда у Присциллы что-то шло не так, лучше было держаться подальше. В такие минуты она превращалась в настоящую гарпию: язвительную, громогласную и опасную для окружающих. Кто-то неосмотрительно запустил подушкой в ответ, и Присцилле пришлось ловко увернуться, чтобы не получить по голове. — Между прочим, я это запомнила! — пригрозила она, оттопыривая указательный палец. — Попросите у меня потом помощи с экзаменами! — Ой, Прис, — фыркнула одна из девчонок, кивая на гору вещей, поглотившую половину её кровати. — Ты бы для начала с собственным хаосом разобралась. А то учишь нас порядку, а сама вон что устроила. Присцилла высокомерно вскинула бровь. — Старосте всё можно. И это не хаос, а творческий процесс. Кто-то снова потянулся за подушкой, намереваясь запустить её в блондинку, но та грозно прищурилась: — Только попробуй! Переглянувшись, девочки хмыкнули и, подхватив сумки, гуськом выскользнули из комнаты, оставив Присциллу наедине с зеркалом и грудой тряпья, возвышающейся на её кровати. Раздражённо вздохнув, блондинка отправила очередной свой наряд вслед за остальными — небрежным, полным отчаяния жестом. Ворох юбок, блузок, различных кофточек рос, превращаясь в текстильный Эверест, но хозяйка упрямо продолжала сверлить убийственным взглядом огромное зеркало, которое занимало добрую половину свободного пространства и являлось главным сокровищем комнаты. Эту махину Присцилла выпросила у родителей перед самым отъездом в Хогвартс. Канючила до тех пор, пока глава семьи не сдался и не организовал доставку фамильной реликвии прямиком в подземелья Пуффендуя. Два разгневанных домовика, одолженное у профессора Флитвика увеличивающее заклинание, несколько крепких слов от смотрителя и зеркало заняло своё законное место у стены, прямо напротив кроватей. Если остальные девчонки относились к нему с трепетным почтением, то для Присциллы зеркало было главным инструментом, советчиком и беспристрастным судьёй в ежедневной битве за совершенство. Сегодня эта битва, впрочем, разворачивалась совсем не в её пользу. Устало вздохнув, Присцилла переключила всё внимание на главное своё оружие — волосы. Тяжёлые, платиновые, они струились по плечам холодным металлическим водопадом. Она зачесала их назад строго, открывая высокий лоб и бледные скулы. Из зеркала на неё глянула ледяная королева, собравшаяся на казнь. Нет, не то. Взмахнула палочкой и волосы послушно взвились в воздух, сплетаясь в замысловатый высокий пучок. Торжественно. Слишком торжественно. Будто она собралась на приём к министру, а не таскать в «Сладком королевстве» лакричные палочки. — Чушь какая-то, — выдохнула Присцилла в конец обессилив. Она тряхнула головой, разрушая колдовство. Пряди упали вниз, легли мягкой волной, тронутой у висков небрежным узором. Чуть наклонив голову, так, что одна прядь соскользнула на лицо, касаясь накрашенных помадой губ, Присцилла наконец-то довольно улыбнулась. Это выглядело просто, но живо, так, будто она вовсе не мучила себя перед зеркалом битый час. Отступив на шаг, Присцилла окинула себя оценивающим взглядом с головы до ног. Платье сидело, как влитое. Приглушённый серо-голубой, словно отражение недавнего пасмурного неба в спокойной воде. Мягкая, струящаяся ткань, квадратный вырез, обрамлённый нежным кружевом, длинные рукава, слегка расклешённые у манжет, и подол, обрамлённый тонкой кружевной каймой — как изящный штрих, завершающий композицию. Из зеркала на неё смотрела девушка, готовая ворваться в сегодняшний день и разорвать его в клочья одной лишь своей улыбкой. Присцилла уже собралась подмигнуть своему отражению, как вдруг краем глаза уловила движение в глубине спальни. Вздрогнув от неожиданности, она вгляделась в своё отражение. Позади неё, у самого порога, стояла Эллина, нервно теребя пушистый рукав своего безнадёжно огромного кардигана. — Прис, ну долго ещё? — голос подруги звучал растерянно и нетерпеливо одновременно. — Джереми уже двух сов отправил. Боюсь, третья будет с навозными бомбами. Присцилла недовольно закатила глаза и резко обернулась, готовая выпалить колкость про мужскую нетерпеливость и понятие идеального образа, который, между прочим, не рождался по щелчку пальцев но застыла, скептически разглядывая внешний вид подруги. Она моргнула, надеясь, что ей мерещится. Но нет. Наваждение не рассеивалось. — Ты что… — прочистила Присцилла горло. — Ты в этом идти собралась? Эллина растерянно пожала плечами, бросив в зеркало короткий взгляд. Сегодня у неё не было ни сил, ни желания наряжаться, но выглядело, вроде, всё, как обычно. — Плиссированная юбка до колен? Ты шутишь? — приподняла бровь Присцилла, окидывая подругу оценивающим взглядом. — Она же болтается на тебе бесформенным колоколом! А кардиган и вовсе безнадёжно большой! — она перевела взгляд выше и поморщилась. — И что за гулька у тебя на голове? — А что? — Эллина нервно одёрнула юбку, перемещаясь с ноги на ногу. — Нормально же. Вполне себе удобно. Под пристальным взглядом Присциллы она вся скуксилась, чувствуя, как щеки медленно начинают заливаться краской. Рука сама потянулась поправить выбившуюся из небрежного пучка тёмную прядь, но от этого жеста стало лишь хуже. — Можно подумать, ты каждый день ходишь развлекаться, — фыркнула Присцилла, скрестив на груди руки. В голосе сквозило привычное раздражение, а глаза всё ещё сканировали Эллину с ног до головы, цепляясь за каждую деталь безнадёжного образа. — Можно подумать, я вообще хотела туда идти! — огрызнулась Эллина неожиданно зло.— Можно подумать, это была моя идея! Они впились друг в друга глазами. Напряжение готово было вот-вот перерасти в ссору. Повисла долгая, тягучая пауза. Присцилла сдалась первой. Она шумно выдохнула, с каким-то обречённым присвистом, и сквозь пелену собственного раздражения вдруг увидела то, что пряталось за этой резкостью. Тени под глазами. Нервно поджатые губы. Бледность, которую не скрыть никакой магией. Амулет. Конечно же всё дело было в нём. Присцилла знала, что за этой показной бравадой и нежеланием идти в Хогсмид стоят вовсе не лень и капризы. Сегодня утром они снова шарили под окнами, выискивая треклятый амулет, но снова ушли с пустыми руками. Два часа по траве, на коленях, с перепачканными грязью мантиями. И ничего. Ноль. Пусто. Будто он сквозь землю провалился. У Эллины были причины злиться. Все до одной. — Эл, — позвала Присцилла шагнув ближе. Серые глаза рассматривали больше не наряд, а саму подругу. — Можно я хотя бы сделаю юбку твою чуть короче? Эллина подняла на неё растерянный взгляд и уголки её губ непроизвольно дрогнули. Даже на смертном одре, или посреди катастрофы вселенского масштаба, или когда всё летит в тартарары — Присцилла оставалась самой собой. Придирчивой, капризной, невыносимой. И от этого почему-то становилось легче. — Ну пожалуйста, — добавила Присцилла с лёгкой, почти виноватой улыбкой, заглядывая прямо в глаза. — Совсем немного. Чисто символически. Чтобы у меня глаз не дёргался, когда я буду идти рядом. Закатив глаза к потолку с таким видом, будто подписала себе смертный приговор, Эллина медленно кивнула. — Только быстро, — буркнула она, отводя взгляд. — И давай без фанатизма. Без фанатизма? С таким то гардеробом? Присцилла мысленно взвыла. Она с удовольствием стянула бы с подруги этот безнадёжный кардиган и утопила его в Чёрном озере, и натянула бы на неё что-то из своих вещей — шёлковую блузку, облегающий свитер, хоть что-то, что не превращало бы Эллину в серую мышь. Но их комплекции... Если подруга была тоненькой и изящной, то Присцилла была и того меньше. Низкой, слегка угловатой, острой в локтях и коленях, с ключицами, которые можно использовать как вешалку. Её вещи на Эллину попросту бы не налезли, а изменять их при помощи магии было невозможно. — Ладно, — выдохнула Присцилла, отбрасывая эту мысль. — Хоть что-то. Она шагнула ближе, чувствуя, как внутри разгорается предвкушение. Уверенный взмах палочки и ткань послушно дрогнула. Плиссированная юбка, секунду назад безнадёжно болтавшаяся у колен бесформенным колоколом, словно ожила. Мелкие складки зашелестели, перестраиваясь, сплетаясь в новую структуру. Подол медленно пополз вверх и остановился, когда ткани осталось ровно столько, чтобы прикрыть бёдра до середины. Новая юбка облегала плотно, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию, которую прошлый наряд так старательно прятал. Когда движение прекратилось, Присцилла самодовольно улыбнулась и пока Эллина не принялась возникать, снова взмахнула палочкой. Низкий пучок на её затылке рассыпался, высвобождая тёмные пряди. Волосы послушно стекли по плечам, укладываясь в красивые, упругие волны. Коротко кивнув, Присцилла обошла по кругу, рассматривая подругу как законченное произведение искусства. — Другое дело! — выдохнула она. — Давай ещё кофту сделаем коро... — Нет! — Эллина выставила вперёд руку, останавливая этот кошмар. — Не надо! Она резко развернулась к зеркалу, готовая продолжить спор, и замерла. От туда на неё смотрела чертовски хорошенькая девчонка. С новой причёской глаза казались больше и ярче, а губы... Она нахмурилась, вглядываясь пристальнее. Губы отливали нежным розовым перламутром, ресницы стали гуще и темнее, а на щеках проступил едва заметный румянец. — Это что, косметика? — голос Эллины прозвучал тихо, почти растерянно. Она шагнула ближе к зеркалу, поворачивая голову то вправо, то влево. — Ты что... накрасила меня?! Она резко обернулась, прожигая блондинку испепеляющим взглядом. Щёки вспыхнули самым настоящим румянцем. Присцилла виновато развела руками, пряча улыбку, и в то же мгновение метнулась к вешалке, сцапав первое попавшееся пальто. — Идём! — скомандовала она бодрым тоном, даже не оставляя времени на разбирательства. — Джереми уже заждался! Пусть совы передохнУт. Мне, между прочим, жалко птичек! *** Пышногрудая королева эльфов, дежурившая на картине у входа в гостиную Пуффендуя, терпеливо наблюдала за тем, как раскрасневшийся Когтевранец уже в сотый раз тщетно пытался отстучать кулаком верную мелодию. Простую, но строго определённую: семь ударов в ритме старой народной песенки, которую здесь знал каждый пуффендуец. Сбился хоть раз и сиди под дверью — учись терпению. Получив очередной отказ, Джереми раздражённо пнул ногой серый камень стены. — Да твою ж... Королева Эльфов, ласково наблюдавшая за ним с портрета, с некоторым сожалением поднялась со своей мягкой банкетки. Она подошла ближе к краю рамы, заложив руки за спину, и с материнской жалостью смотрела на этого отчаянного парня, который уже битый час долбил по дереву, сбивая костяшки. — Молодой человек, — донёсся сквозь дерево мягкий, но непоколебимый голос королевы. — Ну нельзя же так. Вы уже всю мою рамку истукали. Сядьте, подышите. Терпение — великая добродетель. — Да плевал я на добродетель! — взбешённо рявкнул Джереми. — Я торчу здесь уже больше часа! Он снова занёс руку, готовый обрушить кулак на несчастную раму, но замер на полпути, напрягая слух. Из-за портрета донеслись торопливые шаги. Рука так и повисла в воздухе. Шаги приближались быстрые, лёгкие, явно женские. Джереми едва успел отскочить, как дрогнув, рама отодвинулась и из образовавшегося прохода выскочила Присцилла, увлекая за собой чуть запыхавшуюся Эллину. Полная дама на картине обернулась к ним, окинула одобрительным взглядом и удовлетворённо кивнула. — А вот и ваши подруги, — пропела она довольно, поправляя пышные юбки. Сделала короткую паузу и добавила с многозначительной улыбкой: — Наконец-то. Весь взлохмаченный, злой и с таким выражением лица, будто он только что пережил войну и теперь не понимал, чья сторона победила, он открыл рот, чтобы выдать яростную тираду, но так и поперхнулся, глядя на Эллину. Гнев, копившийся в горле, вдруг улетучился, сменившись чем-то совершенно иным. Взгляд, только что мечущий молнии, потеплел, растерял всю остроту и теперь скользил по ней с какой-то почти осязаемой нежностью. Неловко переступив с ноги на ногу Джереми нервно сглотнул. — Ты... — выдохнул он так хрипло, что голос превратился в сиплый шёпот. Джереми нервно провёл ладонью по взлохмаченным волосам, пытаясь хоть как-то пригладить непослушные вихры, заправил за ухо выбившуюся прядь, одёрнул свитер, машинально поправил ремешок сумки. — Вы... — исправился он. — Вы прекрасно выглядите. Сказал и тут же испугался собственных слов. Отвёл глаза на секунду, уставился куда-то в пол, потом снова поднял взгляд и снова не смог оторваться. Эллина посмотрела на Джереми так, словно он только что сообщил, что профессор Спраут тайно влюблена в Пивза. Взгляд её выражал крайнюю степень скептицизма, граничащего с подозрением в умственной неполноценности собеседника. — Ты головой не ударился, пока в дверь стучал? — фыркнула она, закатывая глаза с таким неподдельным раздражением, что стоящая рядом Присцилла тихо хмыкнула. — Идём уже. Схватив его за рукав, Эллина решительно потащила Джереми в сторону главной выхода, даже не дав возможности ответить. Джереми, всё ещё пребывающий в лёгком ступоре, послушно плёлся следом, как воздушный шарик на верёвочке. Но даже шагая рядом, он то и дело косился на неё украдкой, не в силах совладать со своим дурацким желанием. Толкнув обеими руками массивную деревянную дверь, Эллина тут же зажмурилась от солнца, которое ударило в лицо ярким, почти летним светом. День и правда выдался на славу. Осень наконец-то сжалилась над Хогвартсом и подарила ему этот редкий, драгоценный миг совершенства. Солнце висело в небе высоко. Щедрое, тёплое и совсем не октябрьское. Воздух был прозрачным и звонким, как хрусталь, и в нём кружилась тончайшая паутина — серебряные нити, плывущие по ветру куда-то в сторону Запретного леса. Листва на деревьях уже полыхала всеми оттенками золота и меди — от бледно-жёлтого до густого, ржаво-рыжего, почти красного. Клёны у главных ворот горели яркими факелами, роняя под ноги мягкий шуршащий ковёр. И в этом ковре хотелось утонуть, провалиться, лежать и смотреть в синее-синее небо, по которому плыли редкие белые облака — лёгкие, как взбитые сливки. Где-то вдалеке ухал филин, ему вторили крики играющих на поле гриффиндорцев. Пахло прелыми листьями, дымком из труб Хогсмида и тем особенным, неуловимым ароматом поздней осени, когда воздух становится таким густым и сладким, что его хочется пить. Вышедшая следом Присцилла глубоко вдохнула и довольно улыбнулась. Хороший день. В кои-то веки — действительно хороший. Суббота. Целый день впереди. Ни занятий, ни домашних заданий, если, конечно, удастся забыть о них хотя бы на несколько часов. Редкая роскошь. — Давайте сразу договоримся, — Джереми наконец пришёл в себя и теперь нагонял их широкими шагами, поравнявшись с Присциллой. — Я голодный как волк. Первый пункт — «Три метлы». Без вариантов. — А мы вообще-то не обязаны подстраиваться под твой желудок, — фыркнула Присцилла, даже не поворачивая головы. — У меня, между прочим, планы на «Сладкое королевство». — Твои планы могут подождать. Ты вообще видела, сколько я проторчал под вашим чёртовым портретом? У меня энергия на нуле. — Ой, бедненький, — пропела блондинка с приторной жалостью. — Целый час без еды. Как ты вообще выжил? — Слушай, ты... — Ну хватит, — вклинилась в перепалку Эллина ровно настолько, чтобы они не передрались прямо на дороге. — Идём уже. Какая разница куда. Голос её прозвучал настолько безжизненно и отстранённо, что Джереми с Присциллой тут же замолчали на полуслове и хмуро переглянулись поверх её головы. Если так пойдёт дальше, вечер будет обязательно испорчен. В Хогсмид они явятся с кислыми минами, будут молча пить тыквенный сок и делать вид, что всё в порядке. Нужно было что-то делать с настроением Роман немедленно. — Слушай, Прис, — Джереми сунул руки в карманы брюк, пиная носком ботинка округлый камень.— А ты уже начала готовиться к экзамену по трансфигурации? Присцилла закатила глаза так выразительно, что это можно было заносить в учебники по невербальному общению. Из всех возможных тем Джереми выбрал именно ту, от которой настроение Эллины должно было окончательно рухнуть. — Джереми, какая ещё трансфигурация? — зло прошипела блондинка, сверля его взглядом. — Мы в Хогсмид идём. — А что сразу «Джереми»? — обиженно протянул он. — Я просто спросил. Когтевранец растерянно пожал плечами, беззвучно вопрошая «что?» одними губами. — Тебе вообще готовиться не надо, у тебя память фотографическая. — фыркнула Присцилла, старательно подстраиваясь под нужный лад лишь бы разрядить атмосферу. — А я свои «Превосходно» без ночных зубрёжек не получаю. Она, конечно, лукавила. Присцилла не была лучшей на курсе, но уверенно входила в пятёрку, и оценки её были безукоризненны. «Превосходно» давались ей не так легко, как Джереми, но и ночных зубрёжек давно не требовалось — просто свежая голова и умение себя организовать. Однако сейчас можно и прибедниться, если это поможет вытащить подругу из чёрной дыры. — Кстати об экзаменах, — Присцилла вдруг перевела взгляд на Эллину, которая шла молча, глядя куда-то в сторону хогсмидских крыш. — Эл, а когда вы с Лонгботтомом собираетесь начинать занятия? — Что? — Эллина вздрогнула, выныривая из своих мыслей, будто её только что окликнули с того света. — А... Не знаю ещё. Наверное, со следующей недели. МакГонагалл сказала, что сама с ним договорится. Джереми, только что расслабленно пинавший камешки на дороге, вдруг споткнулся на ровном месте. — Погоди-ка. — Он резко остановился, переводя взгляд с Присциллы на Эллину. — Какой ещё Лонгботтом? — Ты что, забыл?— пожала плечами Присцилла, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — МакГонагалл ещё в начале года говорила о том, что в школе введут наставничество. Чтобы старшекурсники помогали тем, у кого проблемы. Джереми кивнул, но как-то натянуто. Конечно, он помнил. А ещё он надеялся, что МакГонагалл поручит это именно ему. Что именно его попросят заниматься с Эллиной, объяснять ей трансфигурацию, сидеть с ней в библиотеке, поправлять ошибки, смотреть, как она хмурится над учебниками и кусает губы... Мысль была дурацкая, мальчишеская, но она грела его где-то внутри последний месяц. И вдруг Лонгботтом. — Директор вчера сказала, — продолжила Эллина, не замечая его состояния, — что с моими ужасающими оценками тянуть дальше нельзя. А Невиллу это даже на пользу пойдёт. В конце концов, он же собрался стать преподавателем. Практика ему не помешает. Она говорила это спокойно, без тени обиды или сарказма, просто констатируя факт. Но Джереми от этих слов дёрнулся, будто его ударили. — И ты не против? — в голосе вновь Стреттона проскользнула ревнивая нотка. — Против чего? — удивилась Присцилла. — Против того, чтобы ей помогал самый молодой кандидат в преподаватели за последние сто лет, который к тому же экстерном всё сдал? Джереми открыл рот, собираясь что-то сказать, но Присцилла ловко ткнула его локтем в бок. — Пусть занимается, — сказала она примирительно. — А то у неё по трансфигурации «Выше ожидаемого», а по зельеварению «Тролль наплакал». И как в одной голове уживаются такие противоположности? Прямо магическая шизофрения какая-то. Может, Лонгботтом наконец-то приведёт её таланты к общему знаменателю. — Спасибо, Прис, — фыркнула Эллина. — Очень поддержала. — Всегда пожалуйста, — просияла блондинка. Присцилла с Джереми шли по дороге, переругиваясь без остановки, совсем как кошка с собакой, которым вечно нужно что-то друг другу доказать. Но для Эллины их голоса вплетались в шорох листвы под ногами, в шелест ветра, в далёкие крики птиц. Но слова пролетали мимо, не задевая её и не цепляя. Она кивала, когда нужно было кивнуть, иногда даже улыбалась, автоматически, на рефлексах, а в голове было совсем другое. Там, в глубине, снова ворочалось то, что она гнала от себя весь день. То, что заставляло её вскакивать по ночам в холодном поту. То, от чего не спасали ни учёба, ни болтовня подруг, ни даже этот дурацкий солнечный день. Мысли были плохими. Липкими, как паутина. Они опутывали, тянули вниз, и чем дальше они уходили от замка, тем тяжелее становилось дышать. Исчезновение Захарии. Амулет, провалившийся сквозь землю. Визит авроров. Странный голос, певший ей из темноты... Для той, которая всю жизнь была лишь фоном для чужих историй, этого всего было слишком много. — Эл! Присцилла вдруг вынырнула из перепалки с Джереми, ловко отмахнувшись от него рукой, будто от назойливой мухи, и вцепилась в локоть подруги. — Ты чего сосредоточенная такая? — спросила она прямо, без предисловий, заглядывая в нахмурившееся лицо. — Молчишь всю дорогу. Даже Джереми тебя не бесит, а это первый признак катастрофы. — Я не сосредоточенная, — дёрнула Эллина плечом. — Просто... задумалась. — О чём? — Ни о чём. Присцилла прищурилась, сканируя подругу внимательным взглядом. Она умела так смотреть — когда хотела докопаться до правды, когда чувствовала, что что-то не так. — Врёшь, — констатировала она спокойно. — Но пытать не буду. Пока. Она крепче сжала локоть Эллины, почти незаметно прижимаясь к ней плечом. — Просто знай, что если ты будешь киснуть, я заставлю тебя есть всех шоколадных лягушек, которые куплю. — О, это я посмотрю, — оживился Джереми, их нагоняя. — Шоколадные лягушки? А мне? — А тебе — облизнуться, — огрызнулась Присцилла, не оборачиваясь. — Да чтоб тебя... Они снова вцепились друг в друга, и Эллина, краем уха слушая привычную перебранку, позволила себе на секунду выдохнуть. Рядом с ними было так шумно, в шуме мысли прятались намного легче. Когда они наконец вошли в Хогсмид, деревня встретила привычным весёлым шумом. Солнце заливало узкие улочки тёплым золотом, заставляя блестеть витрины и лужицы, оставшиеся после вчерашнего дождя. Булыжные мостовые искрились влагой, и в них, как в зеркалах, отражались остроконечные крыши и клубы дыма из печных труб. Пахло яблоками, корицей, жареными каштанами и ещё чем-то неуловимо праздничным — тем особенным запахом осеннего дня, когда хочется дышать глубоко и никуда не спешить. Повсюду сновали люди. Студенты всех факультетов — кто-то тащил бумажные пакеты со сладостями, кто-то примерял шапки у лотка с тёплыми вещами, кто-то просто стоял посреди улицы, задрав голову к небу и жмурясь от солнца. Стайка первокурсниц с визгом вылетела из «Сладкого королевства», сжимая в руках огромные леденцы на палочках. Из приоткрытой двери «Трёх мётел» доносились смех и звон кружек, смешиваясь с уличным гомоном в весёлый, разрозненный хор. Где-то играла музыка — кто-то из уличных музыкантов наяривал на волшебной скрипке, и ноты, искрясь, разлетались по ветру разноцветными искрами. Хогсмид жил своей обычной субботней жизнью — яркой, шумной и беззаботной. Атмосфера была пропитана праздником. Тем самым, от которого у любого нормального человека на душе становилось легко и радостно. Присцилла тут же оживилась, втянула носом воздух и решительно потащила Эллину в сторону «Сладкого королевства», сверкая глазами в предвкушении. — Пошли, пошли! Я там такое видела в прошлый раз... — тараторила она, но Эллина её почти не слушала. Эллине этот праздник был чужероден. Словно она смотрела на него сквозь мутное стекло — оттуда, из своего холодного, тёмного мира, где не было места ни солнцу, ни смеху. В груди разрасталась глухая, тянущая тревога. Она сжимала горло, давила на грудь, мешала дышать. Хотелось сжаться в комок, спрятаться, исчезнуть — лишь бы не чувствовать этого оглушительного, чужого веселья. Она смотрела не на витрину с разноцветными драже и горами шоколадных лягушек. Она смотрела на своё отражение в стекле. Бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, которые не мог скрыть никакой макияж. И вдруг вспомнила. Ту ночь. Теплицу. Отражение в мутном стекле, которое не принадлежало ей. Жуткую старуху с провалившимися глазами, которая смотрела оттуда, скалила чёрный рот и тянула скрюченные пальцы. На душе было тоскливо и липко. Гадко до дрожи в пальцах. Ей хотелось забыться. Провалиться куда-то, где нет этих ночных кошмаров, этого ледяного ужаса, этого голоса, поющего из темноты. И сладости тут явно бы не помогли. — Эл, — тронула её за локоть Присцилла, заметив. — ты чего? — Не хочу я туда, — вдруг выдохнула Эллина, кивая на кондитерскую. — Надоели эти сладости. Честное слово, меня уже тошнит от одного их вида. Присцилла удивлённо вскинула брови. Ещё ни разу не было такого, чтобы её подруга добровольно отказывалась от конфет. — Тебя? Тошнит от сладкого? Это что-то новенькое. — Ага. И сливочное пиво... — поморщилась брюнетка. — У меня от одной мысли о нем желудок сводит. Если я выпью хотя бы глоток, меня просто вырвет. Глядя на неё, Джереми искренне рассмеялся, до того в этот момент Эллина была похожа на обиженного малыша, которого заставляют есть ненавистную брюссельскую капусту. Губки надуты, брови сведены к переносице, а в глазах застыло такое неподдельное страдание, будто речь шла не о сливочном пиве, а о вопросе жизни и смерти. — Бедный ребёнок, — протянул Джереми насмешливо. — Перенасытилась дарами Хогсмида. Ладно. Он развернул подругу к себе, легонько коснувшись её плеч, и заглянул в глаза с хитринкой. Солнце играло в его синих глазах, делая взгляд тёплым, таким ласковым. — Тогда скажи: чего тебе хочется? Эллина задумчиво жевала губу, размышляя, а потом вдруг улыбнулась — впервые задень по-настоящему, с тем озорным блеском, который Присцилла так любила в подруге. — Ммм... — протянула она мечтательно. — Может... огневиски? И пожала плечами, будто предлагая абсолютно нормальную, естественную идею. Джереми удивлённо переглянулся с блондинкой и Присцилла тут же заливисто расхохоталась, привлекая внимание прохожих. Она откинула голову назад, и платиновые волосы рассыпались по её тонким плечам. — Огневиски! — выдохнула девушка сквозь смех. — Скажешь тоже. — А вдруг повезёт? — фыркнула Эллина, но в глазах всё ещё плясали озорные искорки. — Тебе мало было вчерашнего эссе?— вытерла Присцилла выступившие слёзы. — Нет уж, уволь. Хотя... — она задумчиво прищурилась, глядя куда-то в сторону замка. — Если так приперло, надо было у Трелони воровать. У неё там, говорят, такие запасы... Эллина удивлённо повернула голову. — У Трелони? Откуда у неё огневиски? Она же только в чайные листья пялится да смерти пророчит. — Ты шутишь? — Кивнула Присцилла с видом человека, который только что открыл подруге глаза на устройство мироздания. Она понизила голос до заговорщического шёпота. — Там же целая кладовая! Трилони всё маскирует под укрепляющие бальзамы, успокаивающие настойки и прочую ерунду. Никто же не полезет проверять, что там у неё в пузырьках. А она, между прочим, без этого ни одно пророчество не выдаёт. Глотнёт для храбрости — и давай вещать. — Да ну? — округлила Эллина глаза. — Серьёзно? Она задумалась, припоминая уроки прорицаний, которые выбрала в качестве одного из основных направлений. А ведь и правда — от профессора Трелони вечно пахло чем-то приторно-сладким, почти тошнотворным. Лакричные леденцы? Имбирное печенье? Что там едят, чтобы заглушить запах алкоголя? Наверное, всё подряд. Интересно, сколько нужно сжевать леденцов, чтобы перебить запах огневиски? — Абсолютно. — кивнула Присцилла.— Мне Флоренс рассказывала, что Трелони на лекциях иногда так заикается и путается, что студенты уже научились распознавать: если у неё дрожат руки — значит, сегодня без пророчеств, только теория. А если бодрая и глаза блестят — жди вестей о скорой гибели кого-нибудь из присутствующих. Да ты и сама должна была это заметить! Эллина представила эту картину и невольно улыбнулась. А потом в глазах её зажглось что-то новое — азартное, почти хищное. Она поджала губы и медленно покачала головой. Удивительно, но она никогда не задумывалась об этом раньше. Никогда не рассматривала Трелони как потенциальный источник... чего-то запретного. А ведь правда — кто полезет проверять, что там у провидицы в пузырьках? — Знаешь что, — сказала она тихо, но с такой убеждённостью, что Присцилла даже перестала улыбаться. — Клянусь тебе, Прис. Однажды бутылка из её кабинета будет у меня. Блондинка недоверчиво хмыкнула. — Чего? — Что слышала, — Эллина тряхнула головой, откидывая тёмные волосы с лица. — Я серьёзно. Мне надоело, что мы тут как маленькие — сливочное пиво, лимонад, шоколадные лягушки. Я хочу чего-то настоящего. А если Трелони такая запасливая — значит, надо этим пользоваться! — Ты собралась обокрасть профессора? — Присцилла приподняла бровь, но в голосе её не было осуждения — только любопытство и лёгкое восхищение наглостью подруги. — Эллина, ты вообще соображаешь? Если поймают — вылетим из школы как пробки. — Не поймают, — отрезала Эллина. — Если всё продумать. Глядя на горящие энтузиазмом глаза Эллины, Присцилла подумала: как же у неё это выходит? Как можно с таким упорством вешать себе на шею неприятности? Нарушение комендантского часа, ночные вылазки на астрономическую башню, вечные взыскания — всё это каждый раз сопровождалось слезами, обещаниями, что «это в последний раз». Только вчера Эллина в ужасалась, что её могут отчислить, а сегодня она с тем же пылом собиралась обворовать профессора предсказаний. — Ты неисправима, — выдохнула блондинка, удручённо покачивая головой, но губы её всё же растянулись в слабой улыбке. Эллина посмотрела на когтевранца, который теперь почему-то светился, как начищенный галлеон. Улыбка растянулась на всё лицо — довольная, хитрая, предвкушающая. — Ты чего? — Присцилла подозрительно сощурилась. — Жука проглотил? — Лучше, — Джереми сиял так, что хоть солнечные очки надевай. — Эл, кажется, ты будешь любить меня до конца жизни! Эллина удивлённо приподняла бровь и остановилась, заинтересованно разворачиваясь к нему. — Я как знал, что понадобиться, — Джереми с видом фокусника, вытаскивающего кролика из шляпы, запустил руку в свою безразмерную сумку и покопался там с театральной многозначительностью. — Внимание, дамы… Он извлёк на свет божий три небольшие колбочки, внутри которых плескалась мутноватая жидкость, отливающая перламутром — не то серая, не то серебристая, с лёгким зеленоватым отливом. Эллина нахмурилась, разглядывая пузырьки. — Это что? — Зелье возраста, конечно! — объявил Джереми тоном триумфатора, покорившего Эверест. — Элементарно же. Девушки переглянулись, выражая крайнюю степень недоумения. — Чего-чего? — переспросила Присцилла так медленно, будто разговаривала с умалишённым. — Зелье возраста? Ты про то, от которого стареют? — Именно! — Джереми поднял палец вверх, как заправский лектор. — Помните, в конце сентября на зельеварении у Слизнорта мы варили стареющее зелье? Профессор тогда чуть не прослезился от умиления, когда у Эрни МакНирса борода до колен выросла. Весь класс пол-урока отойти не мог. — Помним, — кивнула Эллина осторожно. — И что? — А то, что я, — Джереми ткнул себя пальцем в грудь, — в отличие от некоторых, умею не только по инструкции варить, но и немного импровизировать. Я модифицировал состав. Теперь это зелье не старит вас внешне, а просто добавляет пару лишних лет вашей магической энергии. Понимаете? Никаких морщин, никакой седины, никакой дурацкой бороды. Вы просто становитесь чуточку старше для магии. — То есть... — медленно проговорила Присцилла, вглядываясь в колбочки. — Мы выпьем это и магически станем совершеннолетними? — Именно. Часов на шесть-восемь, — кивнул Джереми. — Как раз, чтобы пройтись по злачным заведениям, — выдохнула Эллина, и в глазах её вспыхнуло пламя. Она перевела взгляд на колбочку, завороженно глядя, как мутноватая жидкость переливается в солнечном свете, не в силах оторваться. Там, внутри, плескалась свобода. Целая суббота свободы. — Ну почему мы вечно варим какую-то ерунду вроде любовного зелья? — выдохнула она, не отрывая взгляд. — Кому оно вообще нужно? — Любой девчонке в семнадцать лет оно нужно! — возмутилась Присцилла, скептически глядя на подругу. — Ой, — отмахнулась от неё Эллина, даже не глядя. — Всё это розовые сопли... Помнишь как Ромильде Вейн на втором курсе подсыпали любовное зелье, и она потом неделю за Малфоем бегала с воплями «Мой слизеринский принц!». Смотреть было стыдно. — Она наконец оторвала взгляд и перевела его на довольного Джереми. — А вот это — гениально. Джереми, вполне удовлетворённый произведённым эффектом, довольно ухмыльнулся. — Уже начала меня любить? — подмигнул он Эллине. — Посмотрим, — хмыкнула та. — Для начала давай проверим, работает ли твоё чудо. А то вдруг ты нас в старух превратишь, и пойдём мы в Хогсмид с клюками и вставными челюстями. — Не превращу, — заверил Джереми. — Если, конечно, никто не передумал. Он вопросительно посмотрел на обеих. Присцилла и Эллина переглянулись. Короткий безмолвный диалог — и обе синхронно кивнули. Присцилла— нехотя, Эллина — жарко. — Но сначала, мне нужно поесть. Я голоден, точно волк. Эллина искоса поглядывала на Джереми, который вышагивая рядом, довольно улыбался и поглядывал на прохожих с видом триумфатора. Солнце освещало его светлые, почти льняные волосы, делая их похожими на спелую пшеницу — мягкие, чуть взлохмаченные ветром пряди падали на лоб, и он то и дело сдувал их с лица привычным движением. Высокий, широкоплечий, он возвышался над ней почти на голову, и когда Джереми смотрел вниз, на Эллину, его глаза — синие, чистого, прозрачного оттенка, как это самое осеннее небо над ними — всегда чуть щурились в улыбке. Она обожала своего самого первого лучшего друга в Хогвартсе. Это было странное, уютное чувство, которое не требовало никаких слов и признаний. Когда на четвёртом курсе он объявил, что пойдёт в целительство, она ни разу не усомнилась в его способностях. Это казалось таким естественным — Джереми, который вечно копается в книгах, запоминает параграфы наизусть и так въедливо спорит с преподавателями, просто не мог выбрать ничего другого. Но чтобы он превратил старое скучное зелье в такое... Она даже подумать не могла. В горле вдруг защипало — то ли от ветра, то ли от внезапного прилива тёплой, почти детской благодарности. Она глубоко вдохнула, наполняя лёгкие осенью. В воздухе витал запах пирогов с корицей — тягучий, сладкий, домашний. Он плыл откуда-то со сбоку, смешиваясь с дымком, прелыми листьями и тонким ароматом яблок. И в этот момент, глядя на своего лучшего друга, такого надёжного и родного, Эллина вдруг поняла — да. Она и правда готова была любить его вечно. Прямо сейчас. За эту улыбку, за эти глаза, за эту дурацкую гениальную идею с зельем, за то, что он просто есть. — Ладно! — сказала Эллина, хватая Джереми под руку и прижимаясь к нему плечом. — Пойдём в Булочную Виокурда. Угощу тебя тыквенным пирогом. Заслужил! Джереми расплылся в довольной улыбке, сверкнув синими глазами, и, не долго думая, положил свободную руку на плечо Присцилле, притягивая девушек к себе с обеих сторон. — Ну наконец-то! — провозгласил он. — А то я уж думал, вы меня сегодня только ругать будете. Вперёд, девчонки, на штурм корицы! И они втроём зашагали туда, откуда умопомрачительно, нагло, зазывно тянуло сдобой, ванилью и чем-то таким домашним, отчего у любого пуффендуйца немедленно текли слюни. Булочная Виокурда пряталась в небольшом переулке, чуть в стороне от главной улицы, но найти её было легко — стоило только принюхаться. Старое английское здание, сложенное из грубого серого камня, стояло здесь, наверное, столько же, сколько и сам Хогсмид. Стены его поросли мхом, кое-где потрескались, но выглядели при этом надёжными, основательными, будто вросли в землю навечно. Окна были маленькими, с частым переплётом, и в каждом горел тёплый жёлтый свет, от которого каменная кладка казалась мягче, уютнее. Джереми толкнул тяжёлую дубовую дверь с круглой бронзовой ручкой, отполированной до блеска тысячами ладоней, и они вошли. Внутри оказалось ещё лучше. Воздух был плотным и таким густым, что его можно было есть ложкой. Запахи корицы, мускатного ореха, печёных яблок и свежего дрожжевого теста обволакивали с головы до ног, проникали в каждую клеточку. Деревянный пол, тёмный от времени, местами вытертый до гладкости, уютно поскрипывал под ногами. Вдоль стен тянулись прилавки и стеллажи, заставленные корзинами с булочками, пирогами, кексами и ещё бог знает чем — всё это пахло, манило, обещало райское наслаждение. Над прилавком висели пучки сушёных трав — розмарин, тимьян, лаванда, — и они добавляли к общей сладкой симфонии свои пряные нотки. Где-то в углу тихо потрескивал камин, и оттуда тянуло теплом и чуть заметным дымком. На полках, вмурованных прямо в каменные стены, стояли глиняные горшочки с мёдом, банки с вареньем и бутылки с наливками всех цветов радуги. И во всём этом чувствовалась магия. Негромкая, домашняя, уютная. Она жила в том, как сами собой поднимались пироги в печи, как ровным слоем ложилась глазурь на кексы, как ни одна крошка не падала мимо тарелки. Где-то за прилавком что-то тихо позвякивало, шуршало, переставлялось — невидимые руки колдовали над новой партией выпечки. Джереми, не выпуская девушек, протащил их через зал к свободному столику у окна. Маленький, круглый, накрытый клетчатой скатертью, он стоял так близко к стеклу, что можно было разглядеть каждого прохожего на улице. Солнце заглядывало внутрь, золотило деревянную столешницу и падало тёплыми пятнами на скатерть. — Устраивайтесь, — скомандовал Джереми, отпуская наконец их плечи и плюхаясь на стул. — И, Эл, ты обещала пирог. Эллина махнула рукой подошедшей продавщице — кругленькой женщине с розовыми щеками и седыми волосами, собранными в тугой пучок, из которого торчало перо какой-то птицы. Та понимающе кивнула, записала заказ прямо в воздухе дымчатым пером и уплыла куда-то вглубь лавки, где потрескивала печь и позвякивала посуда. Ждать пришлось недолго.Перед ними возник поднос — огромный, деревянный, покрытый затейливой резьбой в виде виноградных лоз и спелых яблок. А на подносе... на подносе творилось волшебство, которое не нуждалось ни в каких заклинаниях. Три высоких кружки с яблочным сидром — тёмно-золотистым, искрящимся, с пузырьками, которые весело бежали со дна к поверхности, будто торопились вдохнуть воздух. От каждой кружки поднимался лёгкий парок, пахнущий свежими яблоками, мёдом и чем-то пряным — кажется, гвоздикой. Рядом с кружками громоздились тарелки. На одной лежали булочки с корицей — ещё тёплые, политые белой глазурью, которая стекала по бокам липкими вкусными дорожками. Корицы внутри было столько, что её тёмные завитки проступали сквозь тесто, обещая взрыв сладости с первого укуса. На другой тарелке возвышались куски тыквенного пирога — с рассыпчатым песочным тестом и нежной, чуть влажной начинкой, которая пахла осенью так сильно, что казалось, будто где-то рядом только что раздавили спелую тыкву. Сверху на каждом куске лежала шапка взбитых сливок, уже слегка подтаявших от тепла. И отдельно — тарелка с яблочными штруделями. Тонкое, слоистое тесто, хрустящее, посыпанное сахарной пудрой, из-под которой выглядывала тёмная начинка — кусочки яблок, изюм, грецкие орехи и снова корица, много корицы. Эллина втянула носом воздух и зажмурилась. — Если я умру прямо сейчас, — выдохнула она, — похороните меня здесь. Прямо под этим столиком. Чтобы на меня всё время падали крошки. Джереми усмехнулся и недолго думая потянулся к пирогу. Рука сама собой нырнула в сторону тарелки, пальцы жадно растопырились в предвкушении, как вдруг получил лёгкий шлепок. — Ай! — Джереми отдёрнул руку, вопросительно глядя на Эллину. — За что?! — Начнём с главного? — кивнула она на колбочки, которые угадывались под тканью его мантии. Джереми нервно дёрнул плечом, но спорить не стал и послушно огляделся по сторонам. Продавщица исчезла за прилавком, посетители за соседними столиками увлечённо жевали и болтали, на них никто не смотрел. В его руках, поблёскивая в лучах солнца, вновь появились колбочки с перламутровой жидкостью. Одну Джереми отдал Присцилле, другую Эллине и третью оставил себе. Свою Присцилла приняла с явным скепсисом. Покрутила в пальцах, поднесла к свету, рассматривая мутноватое содержимое. Миленькое личико сморщилось, будто она почувствовала запах тухлых яиц. — И мы серьёзно собрались это пить? — спросила она, хмуря брови. — Прямо здесь? Она многозначительно огляделась по сторонам. В пекарне было полно народу, но на их столик никто не смотрел. Ни единого взгляда, ни толики любопытства. — А ты предлагаешь отложить до вечера и пить втихаря под одеялом? — ухмыльнулся когтевранец. — Смелее, Прис. Или леди совершенство испугалась? — Ничего я не боюсь, — огрызнулась она. — Просто опасаюсь, не решил ли ты нас отравить. — Если бы я решил вас отравить, выбрал бы способ подешевле, — тут же парировал Джереми. Эллина молча пожала плечами и без лишних слов откупорила крышку и поднесла пузырёк к носу. По крайней мере пахло оттуда приятно — мятой, лимоном и лёгкой горчинкой. — Давайте уже, — сказала она задорно. — Что тянуть? Присцилла вздохнула, сдаваясь, и тоже открыла свою. Джереми поднял колбочку, глядя на девушек с хитрой улыбкой. — Ну что, до дна? — До дна, — кивнула Эллина. Три стеклянные колбочки соприкоснулись, звеня. Эллина, не думая ни секунды, опрокинула содержимое в рот. Джереми последовал её примеру — залпом, как заправский пьяница. На секунду оба замерли. Эллина моргнула. Джереми едва заметно дёрнул кадыком. — Ммм... — протянула Эллина, облизывая губы. — Довольно... приятно. — Словно лимонный зефир, — подхватил Джереми слегка натянуло улыбаясь. Не сумевшая себя пересилить, Присцилла смотрела на них с огромным сомнением. Она переводила взгляд с одного на другую, пытаясь уловить подвох, но Джереми довольно облизывался, а Эллина как ни в чём не бывало сияла. — Ну же, Прис, — подбодрила её подруга. — Не трусь. — Я и не трушу, — фыркнув, Присцилла поднесла колбочку к губам. — Была ни была! Жидкость скользнула в горло обжигающе-холодной волной. И мир рухнул. Зелье оказалось настолько отвратительным, что Присцилла тут же закашлялась, прижимая ладонь ко рту. Глаза её округлились, наполняясь слезами. Во рту стояла такая отвратительная горечь, смешанная с солью, будто она только что вылакала ложку океанской воды, в которую для верности добавили полыни. Пуд соли. Целый пуд, растворённый в одном жалком глотке. — Что это за... — прохрипела она, хватаясь за стакан с сидром. Ребята, только что сидевшие с невинными лицами, синхронно изменились в лице. Оба закашлялись, прикрывая рты ладонями, но даже сквозь кашель на их физиономиях читалось то самое выражение, от которого Присцилле захотелось убивать. Они были похожи на нашкодивших котов, которых только что поймали за опустошением холодильника, — виноватых, но почему-то бесконечно довольных собой. Радостные, черти. Джереми, забыв про всякую гордость, схватил булочку с корицей и впился в неё зубами, заедая этот кошмар. Эллина последовала его примеру, запихивая в рот огромный кусок тыквенного пирога, даже не жуя как следует. — Вы... — выдохнула Присцилла, прожигая друзей взглядом, полным убийственной ярости. — Вы сказали, это приятно! Лимонный зефир, Вашу мать! — Иначе ты ни за что бы не выпила! — рассмеялся Джереми дожёвывая булочку. Присцилла еле слежалась, чтобы не залепить ему по макушке, но тут у неё внутри что-то изменилось. Щёки защипало, в висках застучало, а по телу пробежала странная, тёплая, вибрирующая волна. Как будто её на миг окунули в горячую воду, а потом вытащили. На секунду она замерла, не понимая, как расценивать это чувство, и тут же её руки бешено заметались по лицу. — Что со мной?! — заверещала она, ощупывая лоб, щёки и подбородок. — Как я выгляжу?! У меня морщины?! Я старая?! Джереми, если я сейчас выгляжу как твоя бабушка, я тебя прокляну! — Да нормально ты выглядишь! — отмахнулся он, тем временем обшаривая ладонями собственные щёки. — Как обычно... А я? Я как? — И ты как обычно, — Эллина перевела на него взгляд, тоже ощупывая своё лицо. — Вроде... Ничего не изменилось. Они замерли, в растерянности смотря друг на друга, как три перепуганных идиота, только что хлебнувших сомнительного зелья. Как узнать, что оно подействовало, если внешне ничего не изменилось? — Я сейчас, — сказал Джереми, резко вставая из-за стола. Девочки переглянулись, глядя на удаляющуюся в глубь кафе фигуру парня. — Может, ему плохо? — шепнула Эллина, вглядываясь в сторону барной стойки, где скрылся Джереми. — Если ему стало плохо, я его собственными руками придушу, — мрачно отозвалась Присцилла, всё ещё потирая щёки. — После этой солёной гадости я имею право на убийство. Сидеть стало заметно напряжённее. Секунды тянулись словно резиновые, каждая — целую вечность. Они молча прислушивались к себе: не колотится ли сердце быстрее, не мутнеет ли в глазах, не отрастает ли борода… Но Джереми, как ни в чём ни бывало, вынырнул из-за стойки с тремя большими стаканами в руках. Высокими, тяжёлыми, до краёв наполненными янтарной жидкостью. Сверху на каждой кружке красовалась пенная шапка — густая, белая, аппетитная. На его лице сияла такая улыбка, что хоть солнце прячь — всё равно затмит. Подойдя к столику, он с громким стуком водрузил стаканы на деревянную поверхность и рухнул на свой стул, довольно откидываясь на спинку. — Что это? — Присцилла уставилась на стаканы так, будто внутри у них плавала живая русалка. — Эль, — ответил Джереми с расстановкой, смакуя каждую букву. — Для Эллины — эль. Девушки вновь растерянно переглянулись. Смысл сказанного доходил медленно, сквозь ватную тишину, плотно повисшую над их столиком. Присцилла приоткрыла рот, но не издала ни звука. Эллина моргнула раз, другой, будто пыталась стряхнуть наваждение. Опомнившись, она медленно, словно боясь спугнуть волшебство, протянула руку к стакану, сомкнув пальцы на прохладном стекле. Придвинула к себе и осторожно, почти благоговейно наклонилась и втянула носом воздух над пенной шапкой. Пахло хмелем, карамелью и чем-то неуловимо взрослым, запретным и настоящим. Она подняла на Джереми огромные, круглые глаза, в которых плескалось такое изумление, будто он только что достал из-под мантии не три стакана с элем, а живого дракона. Только подумать! У него получилось! Отвратительное зелье сработало! Они сидели в самой обычной пекарне Хогсмида, перед ними стояли три стакана с самым настоящим элем, и никто, абсолютно никто, не смотрел на них косо. — Джереми, — выдохнула Эллина, с нежностью глядя на лучшего друга. — Ты лучший мальчик на свете! — Знаю, — скромно ответил он, пододвигая к себе стакан. — Но всегда приятно, когда об этом напоминают. Присцилла взяла свой стакан, покрутила в руках, рассматривая игру света в янтарной жидкости. — Ну, — сказала она, поднимая стакан выше. — За гениальность. И за то, чтобы нас не поймали. — За нас, — поправил Джереми. — За нас, — кивнула Эллина. Стаканы с глухим стуком встретились над столом.