8. Розовая тюрьма

День Святого Валентина, к всеобщему облегчению, выпал на субботу. У многих, включая Гермиону, созрел план: при первой же возможности ненадолго сбежать в Хогсмид, чтобы избежать обязательной позорной вакханалии с почтальонами-гномами. Однако, едва Гарри, Рон и Гермиона зашли в Большой зал на завтрак, стало ясно, что избежать этого зрелища не удастся. Зал слепил глаза ядовито-розовым цветом. Гирлянды из сердец бились, источая дождь из блёсток, а с потолка сыпались конфетти в виде целующихся голубков. На столах даже молоко было розовым, и с кусочком клубники. Но главным кошмаром были амурчики — пухлые, позолоченные гномики в миниатюрных мантиях, неутомимо носящиеся между столами с тугими связками алых и нежно розовых конвертов. Профессор Златопуст Локонс, сияя улыбкой во все тридцать два зуба, расхаживал между столами, поглаживая свои локоны. - Прекраснейший из дней,дети! День, когда сердца открываются, а любовь торжествует! — вещал он, не замечая всеобщего смущения и раздражения. — И не забывайте — обязательные поздравительные послания должны найти своих адресатов до вечера! Амурчики помогут! Гермиона, морщась от ослепляющей мишуры, мысленно уже составляла маршрут: завтрак — и быстрее к выходу, подальше от этой постыдной буффонадии. Но едва они приступили к еде, раздался мелодичный звон ножа о бокал. Замолчал даже Локонс. Встал Дамблдор. Его лицо, обычно доброе, было серьезным, а голос, хотя и оставался спокойным, звучал так, что по залу прокатилась волна тревожной тишины. - Дорогие ученики, прежде чем вы полностью погрузитесь в... праздничные хлопоты, — его взгляд на мгновение скользнул по розовым гирляндам, — мне придётся попросить у вас минутку внимания. В связи с определёнными... событиями, нам придётся ужесточить меры безопасности. Защита замка будет усилена. Поэтому я вынужден настоятельно попросить, а точнее — запретить кому бы то ни было покидать стены Хогвартса сегодня. До дальнейшего уведомления. В зале прокатился недовольный гул. Но Гермиона и Гарри не слышали его. Они почти синхронно резко повернули головы к столу Слизерина. Драко. Он сидел, сгорбившись, с совершенно нечитаемым, каменным лицом. Его взгляд был прикован к тарелке, но видел явно не её. Его левая рука была спрятана под столом, но по тому, как неестественно напряжено было его плечо, было ясно — он сжимал свое запястье. Тот самый жест, который она теперь знала слишком хорошо. Какие события? Что случилось этой ночью? — пронеслось в голове у Гермионы. Ей срочно нужно было с ним поговорить. Выяснить. Но запрет Дамблдора на выход и объявление о повышенной безопасности обрушили на неё вторую волну холодного ужаса. Все сегодня будут в школе. Выходной. Коридоры, внутренний двор, и даже обычно безлюдная библиотека — всё будет забито учениками, пытающимися убить время и избежать амурчиков. Не будет ни одного укромного уголка, ни одной возможности для тайной встречи. Они были заперты. Заперты в ярком, розовом, кричащем о любви кошмаре, в то время как настоящая, тёмная драма разворачивалась прямо здесь, за соседним столом, на бледной коже однокурсника. И поговорить об этом было негде. Вскоре началась самая мучительная часть. Преподаватели и те самые амурчики принялись раздавать стопки тех самых розовых листочков в форме сердца. Объявление гласило: - Желательно написать послания до обеда, чтобы наши крылатые почтальоны успели доставить каждое признание адресату до вечера! - На самом деле звучало как приговор. В зале стоял гул смущённого шёпота, перемешанного с хихиканьем. Когда очередь раздающих подошла к столу Слизерина, Крэбб и Гойл, получив свои сердечки, тут же начали своё «остроумие». - Бьюсь об заклад, что главной заучке школы ни одной записки не достанется, — фыркнул Гойл, тыча толстым пальцем в розовую бумагу. — Кто станет тратить время на такое? - Да, — поддакнул Крэбб с набитым ртом. — Разве что… от библиотечной крысы. В виде списка рекомендованной литературы. - Они оба захохотали, довольные своей шуткой. Их смех, грубый и глупый, резанул по воздуху. Гермиона, сидевшая в пиримерт, застыла, чувствуя, как по щекам разливается знакомый жар унижения. Она опустила глаза на свой листок, стараясь сохранить невозмутимость. В этот момент Драко, который молча наблюдал за происходящим, поднялся. Он подошёл к раздающему амурчику, взял своё розовое сердечко и, медленно поворачиваясь к своим «друзьям», произнёс ледяным, отчётливым тоном, который был слышен в внезапно наступившей тишине вокруг: - Как будто вам достанется. Его голос не повышался. В нём не было злости. Только плоская, уничтожающая презрительность, направленная не на Гермиону, а на них. Он даже не взглянул в её сторону. Просто констатировал факт: их шансы получить валентинку столь же ничтожны, сколь ничтожен их юмор. На секунду воцарилась тишина, а затем взрыв смеха — но на сей раз над Крэббом и Гойлом. Их туповатые лица вытянулись от обиды и непонимания. Многие из окружающих, включая некоторых слизеринцев, усмехнулись. Это была идеальная отповедь, достойная наследника Малфоя — язвительная, высокомерная и ставящая на место. Гермиона, всё ещё не поднимая головы, позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку, которая тронула уголки её губ. Это не была радость от насмешки. Это было что-то другое — тёплое, щемящее узнавание. Он защитил её. Не как рыцарь на белом коне, а как Драко Малфой — с помощью острого языка и бездонного презрения к тем, кто посмел её задеть. И в этом было больше искренности, чем в тысяче напыщенных комплиментов. Она взяла свой розовый листочек, и пальцы её почти не дрожали. Внешне всё было как у всех. Но внутри тихо звенело от этого странного, опасного и невероятно тёплого чувства солидарности, прорвавшегося сквозь розовую мишуру всеобщего помешательства. Гермиона сжала в пальцах розовое сердечко, чувствуя, как его глупая, бархатистая текстура противоречит серьезности её мыслей. Ей нужно было передать послание Драко. Узнать, что случилось этой ночью. Договориться о встрече. Но как? Она украдкой наблюдала за системой. Амурчик, получив записку, не просто доставлял её. Он летел к адресату, хватал за рукав и выкрикивал написанное на весь коридор или зал. Только что они все наблюдали, как два крылатых гнома устроили соревнование у близнецов Уизли, оглашая взаимоисключающие (и откровенно неприличные) «признания» от тайных поклонниц. Фред и Джордж хохотали, а Рон смотрел на них с такой плохо скрываемой завистью, что тут же начал бормотать что-то о «детской глупости». Можно не подписываться, — мелькнула у неё мысль. Но смысл? Если амурчик прокричит что-то вроде «Где встретимся?», вдруг все поймут, если именно ей придёт ответ от амурчика с указанием точного места. Нужен шифр. Код, понятный только им двоим или нет. Её взгляд скользнул по залу. Лаванда Браун, вся алея, что-то старательно выводила на своём сердечке, затем сложила его и, бросив взгляд на Рона, спрятала в рукав, явно решив подождать с отправкой. Интересно, что она написала? Надо будет как-нибудь «случайно» пройти с Роном мимо неё после завтрака. Джинни Уизли, напротив, смотрела на свой листок с хитрой, весёлой улыбкой, явно сочиняя новые нелепые строфы для Гарри, единственной целью которых было заставить его покраснеть до корней волос. Гермиона мысленно вздохнула. Хоть кто-то может позволить себе такую беззаботность. А что она? Она просто надеялась, что ей не придёт ничего обидного. Ничего от Крэбба и Гойла, мстящих за недавнее унижение, или от кого-то ещё, кто решит, что «всезнайка Грейнджер» — отличная мишень для розыгрыша в этот дурацкий день. Она украдкой взглянула на Драко. Он уже что-то писал. Его лицо было сосредоточенным и чуть отстранённым, словно он решал сложное уравнение, а не сочинял праздную записку. Что он задумал? Может, он уже нашел способ? Затем она перевела взгляд на своих друзей. Гарри и Рон сидели, уныло уставившись на пустые розовые листы, как будто это были билеты на экзамен по зельевару Снейпа. —Не знаю, кому писать, — мрачно сказал Рон, вертя сердечко в пальцах. — Разве что… маме. —Она будет рада, — с наигранной серьёзностью ответил Гарри, но в его глазах читалось такое же замешательство. Гермионе пришла в голову идея. Она не могла открыто подсказать, но могла ненавязчиво направить их взгляд. —Некоторые люди, кажется, уже определились, — сказала она нейтрально, делая едва заметный жест подбородком в сторону Лаванды, которая как раз в этот момент, поймав взгляд Рона, судорожно улыбнулась и покраснела ещё сильнее, а затем к Джинни, которая сейчас смотрела на Гарри с явным озорным блеском в глазах. Рон проследил за её взглядом, и на его лице мелькнуло сначала недоумение, затем смутное понимание и лёгкая паника, когда он уже перевёл взгляд на свою сестру. - О нет, только не это…- Гарри, заметив выражение лица Рона, заёрзал на месте и пробормотал: - Я тут не причём. Перо Гермионы зависло над розовым сердечком, а в голове складывался чёткий, почти математический план. Прямой вопрос или код могли вызвать подозрения. Но что, если написать нечто, что будет воспринято как открытое, наивное признание тайной поклонницы? Такой текст никто не станет расшифровывать — его смысл будет лежать на поверхности, пошловатый и очевидный. Она позволила себе лёгкую, почти невидимую улыбку. Это было гениально в своей простоте. И рискованно. Она начала выводить аккуратным, но нарочито «девичьим» почерком, чуть более округлым, чем обычно: «Я часто вспоминаю Святочный бал. Тот момент, когда ты вышел из зала, туда где так хорошо видны звёзды. И тот поздний час, когда всё стало... жарче. Хотелось бы вернуть это мгновение. Тот же уголок? Сегодня, в тоже время?» Она перечитала. Идеально. Есть точное указание места, которое знает только он. Тот поздний час, когда всё стало... жарче, время когда случилась их встреча и по её расчтам довольно поздное время, чтобы с кем-то из других учеников там столкнутся. Сегодня, в тоже время, уточнение и приглашение. Для любого постороннего это было кричаще очевидно: какая-то девочка, которая тайно встретилась с Драко случайно или может специально, и между ними что-то произошло, даже возможно что-то, что не для ушей младшекурсников, и теперь, спустя почти два месяца, решилась напомнить ему об этом, надеясь на повторение «мгновения». Все слизеринцы тут же решат, что у Драко была интрижка на стороне с какой-нибудь восторженной поклонницей, возможно, даже из Пуффендуя или девочкой, которая на один курс младше или старше. Никому и в голову не придёт искать тут второй смысл. И уж точно никто не подумает на Гермиону Грейнджер. Какая связь между гриффиндорской всезнайкой и романтическим воспоминанием о балу со слизеринцем? Абсурд. Она сложила записку, не подписываясь, и, поймав пролетающего мимо амурчика, сунула ему в руку, прошептав: - Драко Малфой, Слизерин. Крылатый почтальон с хихиканьем рванул через зал. Гермиона, делая вид, что погружена в созерцание своего пустого десертного блюда, краем глаза следила за его полётом. Амурчик приземлился прямо перед Драко, который как раз отодвигал свою тарелку. Гномик дернул его за рукав и, набрав в грудь побольше воздуха, прокричал на весь почти опустевший зал звонким, пронзительным голосом: - Послание для Драко Малфоя! «Я часто вспоминаю Рождественский бал. Тот момент, когда ты вышел из зала, туда где так хорошо видны звёзды. И тот поздний час, когда всё стало... жарче.» — здесь амурчик сделал театральную паузу, а по залу прокатился взрыв хохота и возгласы «Ого!». — «Хотелось бы вернуть это мгновение. Тот же уголок? Сегодня, в тоже время?» Смех стал оглушительным. Крэбб и Гойл, забыв про унижение, журили Драко кулаками по плечам, что-то крича про «тайную возлюбленную» и «ловеласа». Пэнси Паркинсон смотрела на него с ледяным, смертельно оскорблённым видом. Даже с других столов доносились свист и одобрительные возгласы. Драко сидел, застыв, с розовым сердечком в руках. Его уши и шея быстро налились багровым румянцем — смесь ярости, дикого смущения и… шока от узнавания. Его взгляд, холодный и острый, метнулся через зал и на долю секунды встретился с взглядом Гермионы. В его глазах не было вопроса. Там было мгновенное понимание, он просто хотел убедится. И под маской гнева и неловкости промелькнула тень чего-то другого — острого, живого, общего их секрета. Он скомкал записку в кулаке, и резко бросил хохотавшим друзьям десертную ложку, встал и быстрым шагом, не оглядываясь, покинул зал под ещё более громкие насмешки. - Ммм... Что же случилось в ту ночь когда всё стало... - проговорил кто-то соблазнительным голосом с когтевранского стола, и его тут же подхватили уже с грифиндора, - Жарче - хохот был неимоверный. Гермиона опустила глаза, тоже улыбаясь этой нелепой сцене. Но внутри у неё по венам текло напряжения. Код был передан. Сообщение, кричащее о любви на весь мир, было на самом деле инструкцией. И он её прочёл и понял. Гермиона поступила не так, как большинство в этот день — по крайней мере, она себе в этом льстила. Вместо того чтобы метаться по замку, пытаясь избежать амурчиков или высиживая мучительные часы в ожидании вечера, она отправилась в библиотеку. Ей нужна была передышка, смена деятельности, чтобы не сойти с ума от нервного ожидания до девяти часов. Однако её план «укрыться в тишине среди книг» рухнул мгновенно. Библиотека была забита до отказа. Оказалось, множество учеников, отчаявшись найти развлечение в розовом безумии, решили «требовать знаний» — или, по крайней мере, создать такую видимость. Даже мадам Пинс казалась ошарашенной таким наплывом посетителей в выходной. Гермиона, слегка раздражённая, пробилась к знакомым стеллажам. Ей нужна была не «Энциклопедия магических меток», а что-то… отвлечённое. Её взгляд упал на яркий том с заклинаниями по улучшению внешнего вида. «Современные чары для волос, кожи и гардероба: от простого ухода до иллюзий». Совершенная лабуда. Идеально, чтобы разгрузить голову. Она вытащила книгу. Не успела она найти свободный уголок, как к ней присоединилась Джинни, сияющая и явно полная планов. —Можно с тобой? — спросила она, но вопрос был чистой формальностью. — Может, потренируешь на мне что-нибудь безобидное? Изменить цвет пряди или что-то в этом духе? Гермиона заподозрила неладное. Во-первых, Джинни редко интересовалась такой магией. Во-вторых, она тут же поняла истинную причину, бросив взгляд через плечо. За ней, как тени, следовали Рон и Гарри. Они, эти двое, всё ещё ходили с чистыми, девственными валентинками в карманах, явно надеясь, что Гермиона — источник всех решений — подскажет, кому и что писать. А заодно без устали выпытывали, что же она написала в своём сердечке и кому. — Да, конечно, — вздохнула Гермиона, понимая, что отбоя от этой компании у неё теперь не будет. Джинни, конечно же, хотела быть рядом в момент её триумфа — когда амурчик огласит её «шикарное» стихотворение для Гарри. Его лицо в тот момент, вероятно, обещало быть шедевром смущения. Поняв, что в библиотеке от них не отвяжешься, Гермиона приняла решение. —Знаете что? На улице свежо, но солнечно. Пойдём во внутренний двор. Там, по крайней мере, не так душно. Рон и Гарри, не видя лучшей альтернативы, покорно поплелись за ней. Джинни шла рядом, украдкой поглядывая на Гарри с хитрой улыбкой. Во внутреннем дворе действительно было прохладно, февральский ветерок щипал щёки. Но Гермиона была готова. Она засунула руку в свою бездонную сумку, нащупала нужный свёрток и вытащила большой, тёплый клетчатый плед. Он был зачарован лёгким согревающим заклинанием — одна из тех практичных мелочей, которые она всегда носила с собой. —Помогите расстелить. Через минуту они все устроились под большим, пока что голым деревом, на мягком, излучающем тепло пледе. Гермиона открыла свою легкомысленную книгу, Джинни устроилась рядом, готовясь стать моделью, а Рон и Гарри уселись напротив, с видом ожидающих представления. Тишина длилась ровно три секунды. —Ну так что, Гермиона, — не выдержал Рон, — признавайся. Ты всё-таки кому-то написала? Или отправила пустую? Гермиона, не отрывая глаз от иллюстрации с меняющими цвет локонами, лишь загадочно улыбнулась. Её настоящее послание уже было доставлено. И ничего она им не скажет, пусть гадают. Вскоре Гермиона, освоившись с книгой, аккуратно окрасила прядь у лица Джинни в изумрудно-зелёный. Заклинание легло ровно, цвет получился насыщенным и живым. — О, это здорово! — воскликнула Джинни, вертя головой, чтобы поймать отблески на солнце. — С рыжим и красным моей формы сочетается просто потрясающе! На матче в косе это будет смотреться убийственно! Гермиона улыбнулась, довольная результатом. Затем она перешла к следующей главе — стойкие блески для губ. Она выбрала оттенок «розовый рассвет» и осторожно нанесла его Джинни. — Выглядит мило, — констатировала Гермиона, отстраняясь. — На мне, думаю, будет смотреться нелепо. — Да брось, попробуй! — уговорила её Джинни, — ты же всё исправить можешь, если что. Гермиона, слегка поколебавшись, нанесла немного блеска на свои губы. В маленькое зеркальце, которое Джинни достала из кармана, она увидела своё отражение — и в следующую же секунду, на заднем плане, стремительно приближающуюся к их пледу позолоченную фигурку амурчика. Джинни тут же расплылась в улыбке, приготовившись к своему триумфу. Но крылатый гном, к её явному разочарованию, пронёсся мимо и приземлился прямо перед Роном. Рон замер, глядя на амурчика с таким же недоумением, как если бы тот принёс ему вызов на дуэль. Гномик дёрнул его за рукав и звонко выкрикнул: «Послание для Рональда Уизли! «Твоя улыбка всегда настоящая. Мне всегда нравился твой смех. С надеждой, Лаванда.» Послание было простым, искренним и удивительно смелым — ведь она подписалась. Рон просидел несколько секунд, полностью ошеломлённый, а затем по его лицу медленно, неловко, но совершенно неподдельно расплылась широкая, смущённая улыбка. Он, кажется, не ожидал получить вообще ничего в этот день, а уж тем более — такое тёплое и прямое признание. Амурчик, выполнив долг, уже собирался взлететь, но Рон неожиданно его остановил. — Эй, подожди! Он засунул руку в карман и вытащил свою собственную, изрядно помятую от лежания, валентинку. Закусив губу в крайней концентрации, он что-то быстро нацарапал на ней, сложил и сунул обратно в лапки гному. — Для Лаванды Браун, — пробормотал он, и кончики его ушей стали цвета свеклы. — Передай. Гномик с хихиканьем рванул прочь, а трое оставшихся смотрели на Рона с изумлением. — Рон, это... неожиданно, — первой нашла слова Гермиона. — Разве она тебе нравится? — Нет, — сразу, почти рефлекторно, ответил Рон, отводя взгляд. Но через секунду, глядя куда-то в сторону замка, тихо и очень серьёзно добавил: — Пока нет. Но она... хорошая. Приветливая. И достаточно милая. Может... может, у нас всё сложится. Гарри и Джинни сидели с совершенно одинаковыми выражениями лиц — с полуоткрытыми ртами, в немом шоке. Это был не тот вспыльчивый, неловкий Рон, которого они знали. Это был взвешенный, взрослый ответ. Ответ человека, который не бросается в омут с головой, но и не отталкивает протянутую руку. Гермиона смотрела на друга, и в её душе шевельнулось странное чувство — гордости за него и лёгкой, щемящей грусти. Они взрослели. Менялись. И мир их чувств становился всё сложнее, а решения — всё ответственнее. Не успел Рон оправиться от собственной смелости, а все — от его неожиданной зрелости, как в воздухе зажужжали новые крылья. Ко всем подлетел ещё один амурчик, на этот раз целясь прямиком в Гарри. — Послание для Гарри Поттера! — пронзительно возвестил гномик и, схватив Гарри за мантию, начал декламировать с театральным пафосом: «Его глаза похожи на болотную тину, В которую угодил мой бедный брат, Блинна! Его волосы — как гнездо у дороги, Где совы ведут душераздирающие диалоги! О, если б его шрам мог говорить, Наверное, он бы велел мне просто молчать и не врить! Но я рискну, и скажу, хоть это, возможно, грех — Я б хотела, чтобы ты был моей «Той-самой-от-всех-бед»!» Надпись внизу, выведенная тем же размашистым почерком, гласила: «Твоя тайная поклонница с честным сердцем (и скверным рифмоплётством)». Джинни, которая до этого момента едва сдерживалась, теперь буквально закатилась от хохота, катаясь по пледу и хватая себя за живот. Её лицо сияло чистейшим, беззастенчивым торжеством. Но в её смехе, если приглядеться, была и тень нервозности — она выставила себя на смех, но сделала это первая, отважилась на этот глупый, открытый жест. Гарри сидел, пунцовый от краски. Смущение было оглушительным, но сквозь него пробивалась и странная, сбитая с толку теплинка. Это была не злость на сестру. Джинни была сестрой его лучшего друга, почти как своя, но... не родная. И этот дурацкий, откровенно плохой стишок был не просто издёвкой. Это было... признание. Кривое, нелепое, замаскированное под шутку, но признание. И оно исходило от Джинни, которая уже давно не была той маленькой, краснеющей девочкой, воровавшей у него носки в Барроу. — Джинни! — выдавил он, но звук получился больше сдавленным, чем сердитым. Не говоря ни слова, с странной смесью досады и желания как-то ответить на этот выпад, Гарри выхватил из кармана свою, до сих пор чистую, валентинку. Он приложил её к книге Гермионы и, скрипя пером, вывел всего одну строчку. Затем резко сложил сердечко и сунул его в руки уже подлетевшему, заинтересованному происходящим амурчику. — Для Джинни Уизли, — сказал он, и его голос звучал ровнее, чем можно было ожидать. Гномик с любопытством развернул записку прямо у всех на глазах и прочитал её тоненьким, насмешливым голоском: «Главной язве — с любовью (и хроническим содроганием). Гарри.» Наступила секунда тишины. Джинни перестала хохотать. Она смотрела на Гарри широко раскрытыми глазами, в которых вспыхнула целая буря — удивление, радость, смущение и та самая, уже не детская, надежда. Он не проигнорировал её. Он ответил. Даже если это была ответная колкость, он написал ей. Лично. Он назвал её «язвой», но добавил «с любовью». В их странной, запутанной динамике это было почти... нежно. — Принято, — уже не так громко, но с той же боевой искоркой в глазах сказала она, подбирая с земли брошенную амурчиком записку. Она не стала смеяться теперь. Она аккуратно сложила её и спрятала в карман, как что-то ценное. Гермиона наблюдала за этим обменом, и её сердце сжалось от новой, сложной ноты. Мир вокруг неё менялся. Рон делал первые осторожные шаги к чему-то новому. А между Гарри и Джинни, под маской дурацких стихов и обидных прозвищ, зарождалось что-то хрупкое и настоящее. И на фоне всего этого её собственное, смертельно опасное свидание с Драко казалось одновременно невероятно далёким от этой солнечной поляны и пугающе близким по накалу скрытых эмоций. Всё тот же амурчик, довольный своей сегодняшней активностью, порхнул в воздухе и снова завис перед ними. —О! У меня ещё одно! Для Гермионы Грейнджер! Гермиона внутренне сжалась, готовясь услышать что-то вроде «лучшей подруге книжных червей» или ещё более обидную насмешку, отголосок утренних шуток Крэбба и Гойла. Она машинально вытянула руку. Амурчик, расправив крылышки, провозгласил чистым, не по-гномьи нежным голоском: «Ты — свет, который даёт мне надежду. Ты — прекрасна.» Больше ничего. Ни имени. Ни подписи. Только эти две короткие, ёмкие фразы, повисшие в прохладном воздухе. Гермиона застыла, не в силах пошевелиться. Слова обожгли её изнутри, совсем не так, как она ожидала. Они не были громкими или вычурными. Они были… тихими. Искренними. Сердце у неё в груди совершило что-то между болезненным кувырком и взлётом. Он? Кто кроме него видел в ней не просто «умнейшую ведьму своего возраста», а источник надежды? — Ва-а-ау! — прошептала Джинни, вперившись в Гермиону восхищёнными глазами. — Это… романтично. По-настоящему. — От кого это? — тут же брякнул Рон, нахмурившись и оглядываясь по сторонам, как будто мог выследить отправителя по выражению лиц окружающих. — Кто это вообще мог написать? Может, тот парень из Когтеврана, с которым ты делала проект по травологии? Гарри не сказал ничего. Он просто смотрел на Гермиону, и в его зелёных глазах шла своя, тихая работа. Он видел, как она замерла, как её щёки залил не просто румянец смущения, а глубокий, сдержанный жар. Он видел, как её пальцы сжали розовое сердечко так, будто это была самая хрупкая и ценная вещь на свете. И в его голове, вопреки всем доводам рассудка, пронеслись мысли: «Мог ли он? Этот высокомерный, язвительный слизеринец? Могли ли эти слова… выйти оттуда?» Идея казалась абсурдной. Но тайна, которая окружала Гермиону, и в прочем его, в последние недели, её трепетный разговоры с Малфоем каждый раз на прощания, перед выходом из библиотеки , её сосредоточенность — всё это складывалось казалась в неоднозначную картину, где такая записка уже не было такой уж и невозможной. Гермиона не ответила Рону. Она лишь медленно опустила взгляд на послание в своих руках, как будто проверяя, не исчезли ли слова. Они оставались там, простые и ясные. Она аккуратно сложила сердечко и прижала его к груди, туда, где бешено колотилось сердце.