7. Бог есть

      24 июля 2027 года       Утро давно прошло, большая часть пригорода Дербента погрузилась в послеобеденную летнюю тишину. Некоторые задремали с плотным желудком, некоторые легли на гамаки в тени деревьев с книгами, а некоторые, как, например, Арахил, даже не поднимались после субботних гуляний. Парень небольшого роста крепко спал в душной, давно непроветриваемой комнате на высокой кровати с уставшим светлым постельным бельём. Коричневые шторы были зашторены и не пропускали дневной свет, а смятая одежда свисала со стула.       Сознание возвращалось к Арахилу нехотя, с трудом, будто пробиваясь сквозь толстый слой ваты, пропитанной свинцом и дурманом. Оно не плыло, а ползло, цепляясь за обрывки снов, которые тут же рассыпались в прах, и тонуло обратно в пучину беспамятства. Мир состоял из одних лишь ощущений, и первым из них пришла духота, физически густая, почти осязаемая субстанция, которой было трудно дышать. Она была насквозь пропитана ароматами вчерашнего вечера, сложившимися в ядовитый коктейль: сладковатый, приторный перегар, въевшийся в слизистую; кисловатая нота пота, исходившая от его же собственного тела; пыль, поднятая с дорогого персидского ковра во время их с Далахом позднего, неуклюжего возвращения; и едва уловимый, но стойкий, как привидение, аромат духов Джамили. Ее горьковатый, пьянящий шлейф из бергамота, перечной мяты и мускуса прилип к его рубашке, и теперь, в утреннем мареве, он напоминал не о страсти, а о чем-то утраченном и недосягаемом.       Он попытался открыть глаза, но веки были тяжелыми, как броневые люки. Сквозь узкую щель между тяжелыми портьерами из дамасской ткани, которые его мама когда-то выбирала с таким тщанием, в комнату врывался агрессивный полуденный свет. Он не освещал, а резал глаза, ложился на веки раскаленными лезвиями. Пылинки, танцующие в этом ослепительном луче, казались раскаленными осколками стекла.       Арахил застонал, низко, по-звериному, от звука собственного голоса по черепу пробежала трещина. Он натянул на голову одеяло и скомканную простыню, пытаясь укрыться в искусственной пещере, в черном бархате небытия. Но и там, в этой душной темноте, его поджидали обитатели вчерашнего дня. Молоточки за висками отбивали лихую, бессердечную чечетку, а на языке прилип заскорузлый, отвратительный комок ваты, который, казалось, вобрал в себя всю горечь мира — остатки плохого вина, табачный дым и осадок от невысказанных слов.       «Чертова пьянка, — с трудом сгенерировал он первую внятную мысль, и даже этот внутренний звук отдался в голове гулом, будто удар молотка по медному тазу. — Последняя в этом году. Или в этой жизни».       Он лежал, прислушиваясь к гулу в ушах и пытаясь силой воли заставить время остановиться. За окном, на набережной, просигналила машина, и этот звук вонзился в его мозг, как шило. Где-то вдалеке кричали чайки — их пронзительные, похожие на скрип ржавых ворот голоса, были звуковым воплощением его нынешнего состояния.       Память, коварная и выборочная, начинала подкидывать обрывки, яркие, как кинопленка, и такие же обрывистые вспышки, словно кадры. Шумный дворик, утопающий в зелени виноградных лоз, кафе где-то в лабиринтах старого города. Столы стояли так близко, что можно было слышать, о чем говорят соседи. Воздух был густым и сладким от запаха жасмина, шафрана и жареного мяса. Стены из пористого ракушечника, помнившие еще шаги персидских купцов и солдат царской армии, впитывали в себя гомон голосов и звон бокалов. Фонарики, развешанные между деревьями, бросали на лица теплые, подвижные тени. Бесчисленные тосты Саида, его громовой, поставленный голос, раскатывающийся под звездным, южным небом. Он с гордой осанкой потомственного военного, поднимал бокал, и его глаза горели искренним, немного наивным пафосом. Горящие, чуть затуманенные азартом и алкоголем глаза Далаха. Он что-то горячо, с присущей ему интеллигентной настойчивостью, доказывал какому-то залетному спорщику из соседнего столика. Его длинные, тонкие пальцы психолога и шахматиста сжимали стакан так, что тому грозила неминуемая гибель. Спорщик, мужик с красным от жаркого и чачи лицом, только недоуменно хлопал глазами.       И Джамиля. Всегда Джамиля. Ее смех, звонкий, переливчатый, такой же недосягаемый, как эхо, перекатывающееся с одного горного склона на другой. Как она вдруг, поддавшись на уговоры, вышла в центр и пошла в пляс. Не просто двигалась, а танцевала лезгинку. Одна, посреди круга, закинув изящные, смуглые руки за голову. Ее белое, струящееся платье из шифона трепетало вокруг ее стройных, сильных ног, словно крылья гигантского, ослепительного мотылька, пойманного в золотую клетку света от фонарей. Каждый ее жест был выверен, полон гордой грации и скрытой силы. Она была воплощением самой этой земли — древней, красивой, непокорной и непостижимой. Арахил смотрел на нее, и в груди у него закипала странная смесь восторга и щемящей боли.       Как она подошла к нему потом, когда танец закончился и круг распался. Подошла близко-близко, пахнущая чем-то цветочным, горьким и пьянящим, как горные травы после дождя. Ее дыхание обожгло его шею, когда она прошептала: «Арахил, ты сегодня такой смешной… и такой потерянный». Ее губы чуть тронули его мочку уха, и по всему телу пробежала электрическая дрожь. А потом, словно вспомнив что-то, отшатнулась, ее глаза потемнели, стали непроницаемыми. Она отвернулась и растворилась в толпе, оставив его в дурацком, щемящем одиночестве посреди всеобщего веселья, с горящими ушами и пустотой в душе.       И тут, словно обухом по голове — не метафорически, а по-настоящему, — его пронзила еще одна мысль, холодная, отрезвляющая и оттого еще более мучительная. Отец. Просьба. Сегодня.       «Твою мать!»       Арахил рывком сел на кровати. Мир накренился, поплыл, закружился в вихре головокружения. Комната, с ее дорогим ремонтом, книжными полками, заставленными учебниками по юриспруденции и классической литературой, и плакатом с видом ночного Питера, на мгновение превратилась в карусель. Голова заныла с новой, неистовой силой, будто внутри черепной коробки пытался вырваться на свободу запертый там джинн. Он схватился за виски, пытаясь физически удержать кости от раскалывания, и уставился на электронные часы на прикроватной тумбочке. Цифры светились зловещим, неумолимым белым: 13:47.       В памяти всплыл вчерашний вечер. Они с Далахом уже были на выходе, пьяные и веселые, как вдруг пришло сухое сообщение от отца:       «Завтра встаете по будильнику, как солдаты. Ровно в шестнадцать тридцать вы должны быть на пристани, на той, заброшенной, что за городом, к старому рыбзаводу. Встретите моих гостей. Важная встреча, Арахил. Очень. Не вздумай опоздать. Не подведи.» — было сказано там.       А они с Далахом, конечно, «как солдаты» легли в пятом часу утра, нагрузившись алкоголем так, что теперь при одной мысли о стакане воды желудок сжимался в тугой, болезненный комок, грозя вот-вот вывернуться наизнанку.       Из соседней комнаты, через тонкую стену, донесся прерывистый, хриплый храп, его друга, почти брат. Отец попросил его помочь не просто так — Далах был тем якорем, тем голосом разума, который должен был уравновешивать некоторую порывистость Арахила, проявлявшуюся в самые неожиданные моменты. Далах был надежен, как швейцарские часы, но даже у самых точных хронометров бывает сбой, если их хорошенько встряхнуть. Вчерашний вечер явно стал для него таким мощным «встряхиванием».       Арахил с трудом, будто ему было не девятнадцать, а все девяносто, поднялся с кровати. Его невысокое, но плотно сбитое, накачанное годами тренировок тело протестовало против каждого движения. Каждая мышца ныла и заявляла о своих правах на покой. Он подошел к зеркалу в полный рост - отражение было печальным зрелищем: помятое лицо с неидеальными, но выразительными чертами — широкие скулы, упрямый подбородок, густые черные брови, сейчас сведенные в страдальческой гримасе. Глаза, обычно живые, с хитринкой, теперь были красными и уставшими. Взъерошенные черные волосы торчали в стороны, как у испуганного ежа. Он был тем типом парня, которого в спортзале уважали за упорство, но на пляже, рядом с вытянутыми, как у Саида и Далаха, атлетичными, почти античными фигурами, он всегда чувствовал себя не комфортно. Однако его харизма, быстрый, острый ум и самоироничное чувство юмора с лихвой компенсировали внешние изъяны, правда, он этого в себе не замечал.       Он пнул ногой дверь в соседнюю спальню, отчего в висках застучало с новой силой.       — Далах! Подъем! Мы упустили все сроки, как последние неудачники!       Храп на другом конце оборвался, послышалось нечленораздельное, сонное мычание.       — Арахил? Что? Который час? Только не говори…       — Без пятнадцати два, вот что! Вставай, пока отец нас на мелкие куски не порезал и не скормил чайкам!       Мысли о Модесте, о его ледяном спокойствии, которое было страшнее любой ярости, заставили их двигаться со скоростью, которую можно было назвать настоящим подвигом, учитывая их плачевное состояние.       Сначала быстрый, почти мучительный душ. Струи воды, обычно несущие облегчение, сегодня ощущались как тысячи раскаленных иголок, впивающихся в кожу. Он стоял, уперевшись руками в кафельную стену, и позволял воде омывать его, пытаясь смыть с себя не только пот и перегар, но и липкое чувство вины и стыда. Затем чистка зубов. Едва не сработал рвотный рефлекс от мятной пасты. Он плевался, глотал воду прямо из-под крана, чувствуя, как холодная влага огненным следом проходит по пищеводу и попадает в протестующий, сжатый в комок желудок. И на конец лихорадочная смена одежды. Он натянул чистые джинсы и простую темно-серую футболку. Вид коробки с хлопьями на кухне заставил его сглотнуть спазм. О завтраке не могло быть и речи.       Они выскочили из огромной двухэтажной квартиры, которая занимала весь верхний этаж старого дома на самой окраине города. С панорамного балкона открывался вид, за который кто-нибудь отдал бы всё на свете — бескрайняя, свинцовая в этот час гладь Каспия, уходящая в дымку горизонта, и красные черепичные крыши старого города, карабкающиеся вверх по склону, как стадо каменных овец. Но сейчас им было не до красот и не до поэзии. Воздух на балконе был горячим и густым, пах морем и раскаленным асфальтом.       Машина, отцовский черный крузак, стояла в прохладном, пахнущем бетоном и маслом полумраке подземного гаража. Арахил, как владелец прав и доверенности на машину, сел за руль. Далах, бледный, как полотно, с темными, как синяки, кругами под глазами, ввалился на пассажирское сиденье и сразу прикрыл веки, прислонив голову к прохладному стеклу.       — Голова трещит по всем швам, — простонал он, не открывая глаз. Его голос был хриплым и слабым. — Кажется, вчера Саид поставил перед собой задачу напоить меня до состояния комы. И он своего добился. Последнее, что я помню, как спорил с каким-то типом, но сейчас даже не вспомню о чём именно.       — Он всегда эту задачу перед собой ставит. — буркнул Арахил, выезжая с парковки и выруливая на набережную, резко давя на газ. Мотор отозвался мощным рычанием. — А ты, как самый перспективный военный психолог страны, всегда ведешься на его примитивные провокации. Держись, сейчас понесемся.       Город, древний, как сама история, Дербент, проплывал за окном, словно декорация к неспешному фильму, который они смотрели на повышенной скорости. Они мчались по широкому проспекту, оставляя позади калейдоскоп впечатлений: стеклянно-хромированные бизнес-центры, похожие на инопланетные корабли, приземлившиеся среди древностей; старые, почтенные, с причудливыми резными балкончиками, дома, из окон которых доносились запахи домашней пищи; величественная, суровая крепость Нарын-кала, взиравшая на них с высоты с немым укором, будто напоминая о бренности всех их суетных дел перед лицом ее двухтысячелетней истории.       Воздух, даже внутри машины с кондиционером, казался густым и горячим. Он был насыщен запахами, которые составляли саму душу этого города: дыхание моря, сладковатая пыль асфальта, прогретого до немыслимой температуры, густой, дразнящий аромат жареного лука и шашлыка, доносившийся из уличных кафешек, где под навесами уже собирался народ, пряный запах специй с рынка.       Арахил любил этот город. Любил его до боли, до щемящей тоски в груди. После двух лет жизни в сером, строгом, но по-особенному прекрасном и магнетическом Петербурге, имеющим определённое своё очарование, эти южные, насыщенные, почти осязаемые запахи и гомон были бальзамом для его души. В Питере он был студентом престижного вуза, будущим юристом, сыном влиятельного отца. Здесь, в Дербенте, он был просто Арахилом. Учеба на первом курсе, те перспективы, которые ему с детства пророчил отец, бывший полковник Федеральной службы безопасности, а ныне успешный предприниматель в сфере строительства, связанный с госзаказами. Модест -человек, обладающий невероятно крепким внутренним стержнем, который в свои сорок семь лет выглядел на твердую сорок, и по которому было видно — он из тех, кто не признает слов «не могу» и «не получится», кто привык дробить гранитные стены проблем упорством и волей.       Именно поэтому сегодняшняя суета, даже нервозность отца, казались Арахилу странными, выбивающимися из привычной картины мира. Модест всегда был сдержан, холодноват, немного отстранен, даже с самыми близкими друзьями. А тут — «очень важная встреча», «старые друзья», «не подведи». Сквозь похмельную муть Арахил чувствовал легкое, но настойчивое щекотание нервозности у себя под ложечкой. Это было похоже на то чувство, которое он испытывал в детстве перед важным экзаменом, к которому не подготовился.       Дорога заняла около сорока минут. Они свернули с оживленной трассы на разбитую, ухабистую грунтовку, ведущую к морю. Справа, как декорации к постапокалиптическому фильму, тянулись заброшенные корпуса рыбозавода. Ржавые железные конструкции, похожие на скелеты доисторических чудовищ, выбитые стекла, унылые, облезлые стены, исписанные граффити, мертвая тишина, нарушаемая лишь скрипом ржавых дверей на ветру. Слева — каменистый, безжизненный берег, усыпанный водорослями и ракушками, и бескрайний, суровый Каспий. Вода сегодня была неласкова, свинцово-серая, с белыми барашками волн. Место было безлюдным, немножко гиблым и оттого тревожным. Чайки, кружившие над водой, кричали особенно пронзительно, словно предупреждая об опасности.       И вот, наконец, впереди показалась старая, полуразрушенная пристань. Ее деревянные сваи, почерневшие от времени и воды, уходили в зеленовато-мутную, пугающую глубину. Доски под ногами должны были хлюпать и прогибаться. У ее начала, прислонившись к черному «Лексусу LX» Модеста, стоял он сам. Даже в простых, но дорогих джинсах цвета индиго и темной рубашке поло с расстегнутым воротником он выглядел так, будто только что вышел из кабинета с ковровой дорожкой и портретом руководителя на стене. Спина прямая, как струна, плечи развернуты, взгляд острый, собранный, сканирующий пространство, как радар. Но Арахил, знавший каждую морщинку, каждую складку на его всегда невозмутимом лице, уловил мельчайшие детали, выдававшие нетерпение и напряжение. Отец поглядывал на дорогие швейцарские часы, потом на море, на линию горизонта, где небо начинало окрашиваться в багрянец, снова на часы. Он переминался с ноги на ногу, почти незаметно, но для Арахила это было кричаще. Он проводил ладонью по подбородку, уже чисто выбритому, словно смахивая несуществующую соринку. Это было несвойственно. Это было тревожно.       Они подъехали и вылезли из машины. Воздух у моря был свежее, прохладнее, он густо пах водорослями, солью, йодом и чем-то еще, влажным и гнилым, что шло от старых, полуразложившихся деревянных свай. Дувший с моря порывистый, резкий ветер трепал их волосы, забирался под рубашки, заставляя ежиться от внезапного холода.       — Опоздали на двадцать три минуты. — голос Модеста был ровным, низким, без явного упрека, но от этого только тяжелее на душе становилось. Его глаза, цвета темного, зрелого ореха, медленно, с невероятной обстоятельностью обвели Арахила и Далах с ног до головы, зафиксировали помятые футболки, небрежно заправленные в джинсы, уставшие, осунувшиеся лица, красные белки глаз. — Похмелялись? — спросил он, и в этом вопросе не было любопытства, был лишь холодный констатирующий факт, как врач, ставящий диагноз.       — Да, но мы… — начал объясняться Арахил, чувствуя себя опять пятнадцатилетним мальчишкой, пойманным за курением за гаражами. Он ненавидел это чувство.       — Ничего. Сейчас не время для оправданий. — Модест поднял перед собой руку, отрезал жестом, резким и отточенным, будто рубящим воздух. — Стойте сзади. Помалкивайте. Смотрите и учитесь, как встречают людей, от которых иногда зависит больше, чем тебе кажется.       Он коротко кивнул и снова уставился на горизонт, на линию, где свинцовое море встречалось с постепенно багровеющим небом. Арахил и Далах послушно отступили на шаг назад, встав чуть поодаль, как ученики, ожидающие указаний учителя.       Сумерки сгущались стремительно, как это бывает на юге. Небо на западе начинало полыхать огненной багряной феерией. Золотые и пурпурные полосы заката окрашивали свинцовые воды Каспия в фантастические, почти неестественные тона от кроваво-красного до глубокого фиолетового. Было невероятно красиво и в то же время зловеще, как перед большой бурей или важным, поворотным событием, после которого ничего уже не будет прежним.       И тогда на самой линии горизонта, в прощальном зареве заката, показалась маленькая, едва заметная точка. Она быстро росла, увеличивалась в размерах, превращаясь в четкий, стремительный белый корпус мощного катера. Он был похож на «Рибу» или что-то подобное, но больше, дороже, обтекаемой, агрессивной формы. Никаких опознавательных знаков, флагов или номеров. Он шел к берегу почти беззвучно, как призрак, лишь на ближней дистанции можно было расслышать низкий, бархатный, но мощный гул двигателей, работающих на холостых оборотах. Катер плавно, с ювелирной точностью, подошел к самой пристани, ловко управляемый невидимым рулевым. Волны от него докатились до берега и с мягким шуршанием разбились о камни.       Модест выпрямился во весь свой рост, и Арахил увидел, как по его лицу, обычно непроницаемому, пробежала быстрая, как вспышка, тень, сложная смесь неподдельной радости, напряженного волнения и чего-то еще, чего Арахил не мог определить, но что смахивало на почтительное опасение.       Из катера первым вышел он. Мужчина в безупречной, идеально сидящей на нем военной форме неизвестного образца. Не российская, что-то свое, строгое, функциональное, без погон, знаков отличия или каких-либо нашивок. Невысокого роста, поджарый, сухой, с проседью на висках, но с моложавым, энергичным, загорелым лицом человека, проводящего много времени на открытом воздухе. Он улыбался, и улыбка эта была широкой, открытой, гостеприимной, но до глаз, холодных и пронзительных, как шипы, не доходила. Глаза оставались сканирующими, оценивающими, всевидящими, в них читалась опасность, но не та, что у уличных бандитов или пьяных хулиганов, а та, что у старого, опытного хищника, у волка, который знает точную цену жизни и смерти и не испытывает по этому поводу никаких сантиментов. Он выглядел добрым, располагающим к себе мужчиной, но каждое его движение, каждый поворот головы излучал сконцентрированную, контролируемую агрессивность.       Модест сделал шаг вперед, на самые краешки пристани, где доски уже скрипели под тяжестью.       — Даниэль! - Его голос прозвучал с непривычной, почти неправдоподобной теплотой и искренностью.       — Модест! Старый друг! — ответил мужчина, и его голос был таким же бархатным, как гул двигателей, и таким же холодным, как его глаза. В нем чувствовался легкий, стертый акцент, возможно, немецкий, а может, и что-то более экзотическое.       Они сошлись и обнялись, по-кавказски, троекратно, с громкими чмокающими поцелуями в щеки. Было видно, что радость встречи, эта мужская, суровая привязанность, искренняя с обеих сторон. Они хлопали друг друга по спинам, и эти звуки были гулкими в вечерней тишине.       - А вот и мои сыновья. – Даниэль простёр руки к судну. – Арнольд и Гидеон.       На старые, скрипучие доски пристани спустились двое парней. Они были сильно друг на друга похожи, но всё-таки не близнецы. Высокие, под метр девяносто, с плечами штангистов, с мощными, перекатывающимися под тонкой тканью дорогих костюмов спортивного кроя мышцами. Их светлые, почти льняные волосы, коротко стриженные, и голубые, как воды чистого горного озера, глаза сочетались со светлой кожей. Их лица были правильными, красивыми, словно выточенными скульптором, но абсолютно бесстрастными, словно вырезанными из холодного мрамора, на котором не было места ни улыбкам, ни хмурым взглядам. Они встали по обе стороны от сходней, словно почетный караул, оглядывая окрестности с профессиональной, вышколенной, почти звериной внимательностью. Один из них, тот, что был чуть более напряжен, в чьих глазах читалась неспящая, готовая вырваться наружу агрессия, держал в руках сверток из плотной, мягкой ткани. Присмотревшись, Арахил понял, что это была дорогая, длинноворсная белая норковая шуба.       Арахил и Далах переглянулись. Последний приподнял бровь, выражая безмолвный, но красноречивый вопрос: «Что за чертов цирк? И кто эти клоуны?». Арахил лишь едва заметно пожал плечами, выражая полное непонимание. В груди у него зашевелилось неприятное, холодное чувство.       И тогда появилась она. Хорошо знакомая девушка. Ее появление было театральным, выверенным, как выход главной актрисы на сцену в кульминационный момент пьесы. Она не вышла, а возникла в проеме, словно ожившая картина или материализовавшаяся греза. Ее темные, почти черные, отливающие стальным блеском волосы были убраны в строгую, но изысканную прическу — гладкий пучок у затылка, открывающий идеальный овал лица с высокими, точеными скулами и тонким, прямым носом. Макияж глаз подчеркивал их и без того кукольную, огромную форму. Она была одета в короткое, до середины бедра, черное платье из плотной, матовой ткани, с высоким, почти до подбородка, воротником-стойкой, который скрывал шею и нижнюю часть лица, но отчаянно, вызывающе облегал ее упругую, высокую грудь и округлые, накачанные бедра. Платье было одновременно скромным и вызывающе сексуальным, подчеркивающим каждую линию тела, каждый изгиб. На ногах — тонкие, почти невесомые босоножки на высоченной, опасной шпильке.       Каждое ее движение, когда она ступила на пристань, было исполнено врожденной грации и какой-то царственной, холодной элегантности. Она была воплощением темной, загадочной, молчаливой женственности, невероятно притягательной и оттого еще более опасной.       Арахил замер. Сердце его стукнуло так громко и мощно, что, казалось, этот звук был слышен в наступившей тишине над всем побережьем. Кровь отхлынула от лица, а затем снова прилила, заставив гореть щеки. Он знал ее. Он знал ее слишком хорошо, и это знание било током по всем нервным окончаниям, парализуя волю и сковывая дыхание.       — Ихезаль… — прошептал он, и имя сорвалось с его пересохших губ непроизвольно, как стон, полный неверия и ужаса.       Далах резко, почти машинально повернулся к нему, его собственные усталые глаза расширились от узнавания и потрясения.       — Твою мать… Ихезаль? Та самая, которая твоя «Ихезаль»? С университета?       Арахил лишь кивнул, не в силах оторвать от нее взгляд. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, а мир сужается до одной этой фигуры в черном на фоне багрового заката.       Ихезаль. Та самая девушка, что училась в их группе с сентября 2025-го, необъяснимая комета, сбившая с толку всех. Яркая, умная, невероятно красивая, но с какой-то внутренней, хорошо скрытой печалью в глазах, которая делала ее еще более притягательной. Она сразу стала объектом всеобщего внимания и вожделения. Арахил, как и многие другие однокурсники общался с ней, шутил. Она была вежлива, холодна, отстранённа, но в какой-то момент сократила дистанцию и позволила им принять её несколько раз в своё общество. А потом, в середине ноября, она просто исчезла. Перестала ходить на пары. Ее страницы в соцсетях были удалены одним махом. Телефон не отвечал. Она растворилась, как мираж в пустыне, не оставив и следа. Далах, гуляя как-то с Арахилом, видел ее лишь пару раз мельком, но запомнил навсегда. Тогда он, будучи человеком проницательным, и сказал Арахилу свою коронную, много раз потом обыгранную фразу: «Любить такую, брат, — все равно что добровольно войти в горящий дом. Красиво, страстно, захватывающе, но чертовски опасно. И шанс сгореть заживо, обжечься и сгореть до тла, процентов девяносто, если не все сто». И вот она здесь, в Дербенте, выходит из таинственного белого катера в компании каких-то подозрительных военных и гангстеров в бордовых костюмах.       Ветер с моря усилился, резкий, холодный порыв забился в складки их одежды, засвистел в ушах, заиграл темными прядями ее волос, выбившимися из пучка. Девушка слегка поежилась, ее тонкие, изящные плечи вздрогнули. И тот светловолосый парень, что был напряженнее, тот, что держал шубу, тут же, почти рывком, не дожидаясь приглашения или просьбы, накинул на ее плечи белую норковую шубу. Жест был одновременно заботливым и властным, демонстрирующим собственность и тотальный контроль. Арахил увидел, как она на мгновение застыла, словно сопротивляясь, но затем покорно приняла эту заботу, втянув голову в плечи.       - Что за бред? – вновь прошептал Далах. – На улице июль. Какая шуба?       — Это какая-то чертовщина. – таким же шепотом ответил Арахил.       Модест подошел к ней. Он выглядел впечатленным, даже немного подобострастным, что для него, для железного Модеста, было дико, немыслимо, как снег в пустыне.       — Ихезаль, — произнес он почтительно, склонив голову так, как склоняются перед особой королевских кровей. И взял ее левую руку, тонкую, с длинными, изящными пальцами с аккуратным маникюром, поднес к своим губам, чтобы лишь символически, почти не прикасаясь, коснуться ее тыльной стороны. На среднем пальце девушки, на самой его фаланге, сверкало кольцо с темно-красным, кровавым, почти черным рубином, обрамленное россыпью мелких, но идеально чистых бриллиантов. Камень казался живым, пульсирующим сгустком крови в лучах заката. — Добро пожаловать на нашу землю. — добавил он торжественно.       Затем Модест что-то сказал. Но язык, на котором он заговорил, был Арахилу абсолютно, на сто процентов незнаком. Он был мелодичным, певучим, но с гортанными, хрипящими и шипящими звуками, похожий то ли на иврит, то ли на арамейский, то ли на древний арабский, но явно не тот и не другой, а нечто третье, древнее и странное, язык забытых царств и потерянных колен. На этом загадочном языке Модест обратился к девушке. И что было самым шокирующим — она ответила ему на том же языке. Ее голос был тихим, мелодичным, как ручеек в горах, но в его глубине, в низких нотах, слышалась сталь, скрытая под бархатом.       Она улыбнулась скромной, почти девичьей, стеснительной улыбкой, которая, однако, не дотянулась до ее огромных, пустых глаз. Глаза оставались мертвыми, как у красивой фарфоровой куклы. А потом она подняла эти глаза и посмотрела прямо в глаза Модеста. И улыбка с ее идеального лица исчезла, словно ее и не было. Взгляд ее стал пронзительным, острым, как отточенный кинжал, полным какой-то бездонной, вековой печали и немого, отчаянного вопроса. Она словно искала в его глазах ответ на что-то очень важное, на какую-то тайну, которая не давала ей покоя, жгла ее изнутри.       И Модест, железный Модест, человек, которого Арахил видел непоколебимым в самых жутких ситуациях, дрогнул. Он не отпрянул, но его веки дрогнули, он отвел взгляд, смущенно кашлянул в кулак, и Арахил услышал, как отец, срывающимся, почти сиплым голосом, произнес, снова на русском:       — Вы пугаете меня, моя драгоценная.       — А разве мне не страшно?       — Да, понимаю. Каково же Слово, заставляющее трепетать человеков?       — Мудрый раскроет его тому, кто достоин сего. Конец же всякого Слова — во Мне Самом.       — Есть испытание и Испытание, суд и Суд, но для победителей есть пристанище в Нём.       В ответ она тихо рассмеялась. Смех ее был похож на звон хрустальных колокольчиков, легкий и серебристый, но в нем не было ни капли искреннего веселья, ни тепла. Он был ледяным, искусственным, насмешливым. Она отвернулась и отошла к своим братьям, словно ища у них защиты или просто укрываясь за их мощными спинами от этого разговора, от этого пронзающего взгляда, который она же и бросила.       Модест, взяв себя в руки, снова став тем самым собранным, твердым человеком, обернулся к Арахилу и Далаху.       — Хорошо. Арахил, Далах. Вы выполните свою задачу. Отвезете мисс Ихезаль и ее братьев, Гидеона и Арнольда, в загородный дом. Все уже подготовлено, ключи у тебя, — он кивнул Арахилу. — Мы с Даниэлем поедем отдельно, нам нужно кое-что обсудить без лишних ушей.       Арахил кивнул, все еще находясь под гипнозом от увиденного, его разум отказывался складывать все эти пазлы в одну картину. Ихезаль. Ихезаль. Отец, говорящий на непонятном языке и целующий руку девушке, что младше всех его детей. Кольцо с рубином. Это словно было сном, галлюцинацией, порожденной похмельем.       Они с Далахом молча двинулись к машине. Братья и сестра последовали за ними. Тот, что был спокойнее, с легким, почти незаметным косоглазием, которое делало его взгляд расфокусированным и оттого еще более пронзительным, мягко, почти невесомо взял сестру под локоть и помог ей усесться на заднее сиденье, а сам устроился рядом с ней. Второй, более резкий и агрессивный, Гидеон, рывком открыл вторую дверь и грузно уселся на заднее пассажирское сиденье, оттеснив Далаха на передний ряд, рядом с Арахилом. Далах сдержанно вздохнул, сжав губы, но не стал спорить, молча заняв указанное ему место.       Так они и поехали: Арахил за рулем, Далах рядом. Гидеон, Арнольд и между ними, как буфер, как принцесса в карете, — Ихезаль, отвернувшаяся к окну и смотрящая в наступающую, густую, бархатную ночь.       Машина тронулась по разбитой, ухабистой дороге. В салоне повисло густое, неловкое, давящее молчание, нарушаемое лишь ровным гулом мотора, скрипом подвески на кочках и свистом ветра за стеклами. Арахил ловил в зеркале заднего вида ее отражение. Она была так близко, на расстоянии вытянутой руки. Та самая Ихезаль, которая не отвечала на его сообщения и звонки после своей внезапной пропажи. И теперь она — Ихезаль? Ее профиль был четким и холодным, как у статуи. Она не двигалась, лишь изредка моргала, глядя в промелькивающие за окном огни редких встречных машин и очертания спящих полей.       Первым заговорил Далах, всегда более дипломатичный и обладающий даром разряжать обстановку. Он повернулся к Арнольду, сидевшему за ним.       — Долгая дорога была? Катер — ваша собственность? Впечатляет, надо сказать. Ходит быстро, судя по всему.       Тот, что сидел за с Арахилом, Гидеон, фыркнул, не оборачиваясь. Его голос был грубым, с легким, но отчетливым акцентом — возможно, немецким.       — Тебе какое дело, лезгин?       — Гидеон, — мягко, но твердо остановил его Арнольд. Его голос был низким и спокойным. — Мы гости. Будь вежлив. Простите, — обратился он к Далаху. — Дорога была недолгой. И да, катер наш.       — А что? Я что-то не так сказал? — Гидеон повернулся к брату, и Арахил увидел в его голубых, ледяных глазах холодную искру раздражения. — Наслышан я про этих твоих горских орлов. Горячие они, вспыльчивые. А мы… — он бросил быстрый взгляд на Ихезаль, — не для ваших горских забав. Не смотри на неё так, лезгиненок, — это было уже прямое обращение к Арахилу, поймавшему ее взгляд в зеркале.       Арахил сжал руль так, что костяшки его пальцев побелели. Гнев, горячий и стремительный, подкатил к горлу. Он привык к стереотипам, но сегодня, в его состоянии, это прозвучало особенно оскорбительно.       — Эй, брат, мы просто выполняем поручение отца. Встретили, везем. Не надо тут обобщений и оскорблений. Мы не в каменном веке. И я тебе не «лезгиненок».       — А я тебе не брат, — отрезал Гидеон, уставившись на Арахила своими бездонными светлыми нахальными глазами.       Арахил заметил контраст между братьями. Арнольд смотрел как бы сквозь тебя, видя что-то за твоей спиной. А у Гидеона взгляд был сконцентрированным, острым, как у хищной птицы, высматривающей добычу, он буравил, пытаясь пронзить и подчинить.       — Гидеон, хватит, — сказала Ихезаль, не поворачиваясь от окна. Ее голос был тихим, но в нем прозвучала стальная, не терпящая возражений воля. — Ты себя ведешь как последний быдлан. Извинись.       Гидеон злобно, по-волчьи оскалился, обнажив ровные, слишком белые и острые зубы, но замолчал, с силой развернувшись на сиденье и уставившись вперед на убегающую в свете фар дорогу. Извинения так и не последовало.       Далах, сидевший сзади, внимательно, как под микроскопом, наблюдал за всей этой сценой. Его взгляд, тренированный будущей профессией военного психолога, выхватывал мельчайшие детали, невидимые для обычного глаза. Он видел, как Ихезаль инстинктивно, почти незаметно прижалась к брату Арнольду, когда Гидеон повышал голос. Он заметил, как ее тонкие плечи под белой шубой слегка вздрагивали, будто от холода или от внутреннего напряжения. Он увидел на ее левой руке, чуть выше того самого роскошного, зловещего кольца, тонкую, чуть розоватую, свежую полоску — след, похожий на тот, что остается от сильной, грубой мужской хватки.       Когда они свернули на более ровную асфальтированную трассу и Гидеон, казалось, задремал, откинув голову на подголовник, Далах наклонился к Арахилу так, чтобы его губы оказались в сантиметре от уха водителя, и прошептал так тихо, что это было скорее движение губ, чем звук, едва различимый под шум мотора:       — Арахил, я, может, параною, но… мне кажется, ее бьют. Или держат против воли.       Арахил вздрогнул, машина на секунду вильнула на дороге. — Что? Кто? Братья? Этот Гидеон?       — Не знаю. Может, братья, а может, дядя. Посмотри на нее, Арахил. Она как фарфоровая кукла, неживая, за стеклом. Ее вот-вот уронят, и она разобьется. А этот Гидеон… ты видел, на пристани, как он на нее чуть что – замахивается? Как он руку поднимал, когда она выходила? Или это мне показалось?       Арахил видел. Он видел, как Гидеон резким, нетерпеливым жестом поправил шубу на ее плечах, и это было похоже не на заботу, а на одергивание, на демонстрацию власти, видел, как она вздрогнула от его прикосновения, как бывалый конь вздрагивает от знакомого хлыста, видел этот след на руке.       — Очередной бред. — пробормотал Арахил, но сам в это не верил, в его душе уже поселилась та же тревога, тяжелая и холодная, как камень. — С чего бы? Она же их сестра. Не кровная, но всё же. Может, это у них такие… отношения.       — Я не знаю, Арахил. Но что-то тут нечисто. Они все. Даниэль этот и сыновья его… Они скрывают что-то. И язык этот… Я такого никогда не слышал. Это не чеченский, не аварский, не даргинский. Это что-то другое. Древнее. Язык, на котором отдают приказы.       Арахил молча кивнул, его пальцы все так же судорожно сжимали руль. Он тоже это чувствовал кожей. Воздух был насыщен тайной, как перед сильной грозой, пах озоном и опасностью. Эта поездка казалась бесконечной.       Загородный дом семьи Арахила был большим, современным, двухэтажным особняком в стиле хай-тек, стоявшим на уединенном, собственном берегу. Он был построен из стекла, бетона и темного дерева, его острые, строгие линии контрастировали с мягкими очертаниями окружающих холмов. Весь комплекс был окружен высоким каменным забором с колючей проволокой поверху и воротами с видеодомофоном. Все было подготовлено, как и сказал Модест: в окнах горел теплый, желтый, приглашающий свет, ворота были открыты, на подъездной аллее, вымощенной светящимся в темноте камнем, горели фонари, отбрасывающие длинные тени.       Арахил остановил машину на парковочном месте перед главным входом в гостевой флигель — такое же стильное здание, чуть меньше главного дома. Все молча вышли. Ночь была теплой, но ветер с моря был по-прежнему свеж и резок. В воздухе пахло хвоей, морем и цветущим жасмином. Ихезаль потянулась, ее лицо, освещенное холодным светом фонарей, на мгновение исказила неподдельная, детская гримаса усталости и облегчения. Она сбросила с плеч тяжелую шубу, и Арахил увидел, как платье обтягивает ее гибкую, сильную спину.       — Наконец-то. Я, кажется, вечность мечтаю снять эти адские каблуки, — сказала она, и в ее голосе впервые за весь вечер прозвучали простые, человеческие, усталые нотки. Это был голос Ихезаль, той самой девушки с потока.       Далах, всегда галантный и воспитанный, шагнул вперед. — Позволь, я помогу донести вещи до двери. Или там что-то из багажника?       Но Арахил инстинктивно, резко схватил его за локоть и оттянул назад. — Не надо, Далах, оставь.       Это выглядело странно, невежливо, почти грубо. Далах нахмурился, недоуменно глядя на друга. Но Арахил видел, как Гидеон, который только что доставал из багажника небольшую, но явно тяжелую алюминиевую кейс-сумку, замер и уставился на них своим хищным взглядом.       — Правильно, лезгин. - Гидеон рассмеялся, коротко и язвительно. - Не надо. Не лезь со своим рыцарством. Моей сестре нельзя оставаться наедине с такими, как ты. Я наслышан о ваших нравах - парней много, вино течет рекой… — он многозначительно, с явной похабной издевкой посмотрел на них, скользнув взглядом по Арахилу и Далаху. — Знаю, чем это обычно заканчивается. Похищениями, «умыканиями». У нас это не пройдет.       Далах вспыхнул. Его темные, выразительные глаза, обычно такие добродушные, загорелись чистым, несдерживаемым гневом. Он был патриотом своей земли и своей культуры до мозга костей, и такие обвинения были для него плевком в душу.       — Это гнусные, дремучие стереотипы! И они оскорбительны! Мы не дикари, не похитители невест! Мы — цивилизованные люди! Я лично…       — Гидеон, заткнись, ради всего святого, — устало, с безразличием, пропитанным болью, сказала Ихезаль. Она взяла его под руку и потянула к массивной дубовой двери дома. — Пойдем. Я смертельно устала и хочу спать. Спасибо. — кинула она через плечо, уже не глядя на них.       Она даже не взглянула на Арахила. Она прошла мимо, как будто его не существовало, как будто он был пустым местом, частью пейзажа, водителем такси. Только легкий, горьковато-сладкий шлейф ее духов — тот самый, что он помнил с Питера, горький, как полынь, и сладкий, как цветущий нарцисс, — на мгновение окутал его, ударил в голову, смешался с запахом моря и жасмина и заставил сердце сжаться от щемящей, непонятной тоски и обиды.       Арнольд остался. Он подошел к ним, его лицо, несмотря на всю мужественность и холодность, выражало искреннее, глубокое смущение.       — Прошу прощения за моего брата, — сказал он вежливо, его низкий, спокойный голос был полон искренности. — Он… незрелый. Вспыльчивый. У него сложный характер. Не принимайте его слова близко к сердцу. Они не имеют под собой почвы. И спасибо вам, что довезли. Мы ценим это. Доброй ночи. - он кивнул им, вежливо, но без дружелюбия, и последовал за сестрой и братом в дом. Тяжелая дубовая дверь с тихим, но окончательным щелчком закрылась за его спиной, словно запечатывая тайну, которую они привезли с собой.       Арахил и Далах остались стоять в прохладном, темном дворе. Сумерки окончательно перешли в глубокую, бархатную южную ночь. Зажглись мириады звезд, таких ярких и близких вдали от городских огней, что, казалось, до них можно было дотянуться рукой. Млечный Путь был виден как расплывчатая светящаяся река, текущая через все небо. Было тихо, слышен был только мерный, убаюкивающий шум прибоя где-то внизу, за обрывом, да стрекот цикад в окружающем дом лесу.       А в груди у Арахила бушевала настоящая буря, ураган из противоречивых чувств. Встреча с Ихезаль, с этой девушкой-призраком из его недавнего прошлого, всколыхнула в нем все, что он старательно забывал, задвигал в самые дальние уголки памяти. Ее образ, ее таинственное исчезновение, его тихий, невысказанный, почти мальчишеский восторг перед ней — все это нахлынуло с новой, сокрушительной силой. Но поверх этого, как ядовитый, цепкий плющ, вились мысли о Джамиле.       Джамиля, лезгинка с огнем в глазах и льдом в сердце. Девушка-загадка, которая дарила ему улыбки и тут же отбирала их, которая позволяла флиртовать и тут же отступала за невидимую черту. Он не видел ее три дня. Три долгих дня она игнорировала его сообщения, не брала трубку, не выходила в те часы, когда они обычно пересекались в городе. Она была как ветер — ее нельзя было поймать, приручить, можно только ощутить ее порыв, ее ласковое или холодное прикосновение, и с тоской ждать нового. Ее флирт был игрой, в которой он всегда, с завидным постоянством, проигрывал, оставаясь у разбитого корыта. Ее отвержения были болезненными, колющими, но они же, как ни парадоксально, заставляли его снова и снова бежать за ней, как мальчишку, надеясь на милость, на проблеск настоящего чувства за ее насмешливой маской.       И теперь, стоя перед домом, где за закрытыми, глухими дверьми находилась одна загадка, пугающая и манящая, он изнывал от желания увидеть другую, привычную, но оттого не менее мучительную. Его сердце разрывалось на части между призраком прошлого, который внезапно стал пугающе, опасно реальным, и недосягаемым, как всегда, миражом настоящего. Ихезаль с ее кольцом-талисманом и мертвыми глазами. Джамиля с ее огненным танцем и смехом-эхом.       — Ну и ну, — выдохнул наконец Далах, нарушая гнетущее молчание. Он достал из кармана джинсов помятую пачку «Мальборо», потряс ее, предложил Арахилу. Тот с отвращением помотал головой. Далах прикурил, затянулся глубоко, и кончик сигареты ярко заалел в темноте, освещая его задумчивое, серьезное лицо. — Арахил, ты как? Ты вообще в порядке?       — Не знаю, брат. Честно, не знаю, — голос Арахила прозвучал хрипло и устало. Он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него маску усталости и смятения. — В голове каша. Полная, абсолютная каша. Как будто меня сбили с ног, а потом еще и проехались по мне асфальтовым катком.       — Это же Ихезаль. Та самая, с которой ты… ну, которая тебе, как оказалось в последствии, нравилась… Помнишь, ты еще рассказывал, как пытался с ней заговорить тогда…       — Да какая теперь разница, — буркнул Арахил, с раздражением пиная камушек на мостовой. — Она явно не из нашего мира, Далах. Ты же сам все видишь. Отец с ними на «вы» говорит, на каком-то тарабарском, чертовом языке. Ее называют Ихезаль, блин! Ее брат – откровенный, махровый козел. А второй – молчун, который извиняется за него. Что это за семья такая? Секта какая-то? Криминальные авторитеты? Инопланетяне?       — А отец твой, — добавил Далах, выпуская дым кольцами, которые тут же разрывало ветром, — вел себя так, будто встречает королевскую семью. Я за все годы, что тебя знаю, никогда не видел его таким… почтительным. И напуганным. Ты слышал, что он ей сказал? «Вы пугаете меня». Модест Ибрагимович! Кого он вообще может бояться? Он же с террористами на Северном Кавказе боролся! Он на них, как на щенков, смотрел!       — Слышал, но думаю эта фраза имеет не прямое значение. — Арахил сглотнул комок в горле. — И Даниэль в своей псевдо-военной форме выглядит так, будто может заказать человека, не моргнув глазом, и потом пойти ужинать с икрой и шампанским, обсуждая погоду.       — Да, форма военная, но без знаков отличия. Улыбается, а глаза, как у дохлой акулы. Холодные, пустые. И эти двое… Гидеон и Арнольд. Чувствуется, что они не просто братики, приехавшие на отдых. Они… словно охрана. Но кого они охраняют? Ее? Или они все друг друга охраняют от чего-то? Или от кого-то? - Далах понизил голос до доверительного шепота, хотя вокруг на километр ни души не было.       Они замолчали, слушая однообразный, вечный шум моря. Теории строились одна нелепее другой, сюжеты для голливудских боевиков и конспирологических триллеров. Шпионы международного уровня? Торговцы оружием или наркотиками? Члены какой-то тайной, могущественной секты или масонской ложи? Беглые аристократы из несуществующей страны? Варианты казались фантастическими, но реальность, которую они только что видели, была не менее фантастична.       Внезапно дверь дома открылась, и на пороге, освещенный светом из прихожей, появился Арнольд. Он уже снял пиджак, под ним была простая темная футболка, туго обтягивающая его мощный, рельефный торс. В руке он держал стакан с темной жидкостью, похожей на виски.       — Модест звонил на мой телефон. — сказал он ровным, вежливым голосом. — Они задерживаются. Обсуждение затянулось. Просил передать, чтобы вы их не ждали. Желаем вам спокойной ночи и еще раз благодарим.       Он кивнул им, коротко, по-деловому, и снова скрылся в доме. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, словно заключая негласный договор: «Наша территория. Ваша территория. Не пересекаться».       Арахил и Далах переглянулись. Ждать отца здесь, в холодном дворе, было бессмысленно. Задание было выполнено. Миссия «встретить и довезти» завершена. Но настоящее приключение, чувствовали они, только начиналось.       — Поехали? — предложил Далах, бросая окурок на землю и затаптывая его каблуком.       — Поехали. — вздохнул Арахил, чувствуя невероятную, накатившую волной усталость, смешанную с адреналиновым возбуждением.       Они сели в машину и поехали обратно, в светящийся огнями город, который с этой стороны казался далеким и безопасным раем. Но тишина в салоне на этот раз была другой. Она была густой, насыщенной невысказанными вопросами без ответов, тревогой, предчувствием и смутным, но отчетливым ощущением, что это лето, которое должно было спокойно и размеренно закончиться свадьбой его сестры и его наивными, отчаянными попытками завоевать сердце Джамили, только что повернуло в какую-то совсем другую, темную, неизведанную и очень опасную сторону.       А Арахил все смотрел в темное стекло, где отражалось его собственное, озадаченное и испуганное лицо, и видел за ним сразу два других — уставшие, полные невыразимой тайны и боли глаза Ихезаль и насмешливый, обещающий и обжигающий, как южное солнце, взгляд Джамили. Два полюса. Два притяжения. Два разных вида гибели.       И он не знал, какой из этих двух взглядов пугал его больше.              26 июля 2027 года       Солнце субботнего утра, в отличие от того, адского полуденного луча пятницы, было ласковым и теплым. Оно пробивалось сквозь щели жалюзи в комнате Арахила, рисуя на полу длинные золотистые полосы. Пробуждение на этот раз было не мучительным продиранием сквозь свинцовый ватный слой похмелья, а медленным, ленивым всплытием из глубин спокойного, почти безмятежного сна. Вчерашний день, встреча на пристани, Ихезаль — все это отодвинулось куда-то на задворки сознания, затянулось дымкой нереальности, как будто это был всего лишь яркий, но странный сон.       Арахил потянулся, чувствуя, как приятно ноют мышцы. Голова была ясной, на языке не было того отвратительного ватного комка. Он лежал, слушая привычные утренние звуки дома: где-то на кухне звенела посуда, доносился аромат свежесваренного кофе и горячей выпечки — значит, мама уже на ногах. За окном щебетали птицы, а не пронзительно кричали чайки. Мир, казалось, вернулся в свою нормальную, привычную колею.       Он надел спортивные шорты и простую футболку и вышел из комнаты, направляясь в сторону кухни. Но еще на подходе до него донеслись приглушенные, но явно напряженные голоса из гостиной. Он замедлил шаг. Говорили отец и мама.       Голос Зарины, его матери, обычно мягкий и мелодичный, сейчас был сдавленным, пронзительным, как натянутая струна.       — ...и я просто не понимаю, Модест! Почему он здесь? Ты даже не спросил меня! Просто привел его и его семью, как будто это самое обычное дело! Ещё и поселил в нашем доме! Попрощайся с этой недвижимостью. Просто поверь – ты совершаешь огромную ошибку.       — Зарина, я тебе объяснил, — голос отца был ровным, но Арахил уловил в нем стальное терпение, которое Модест обычно включал, когда разговор его утомлял или раздражал. — Он мой хороший старый друг, в каком-то плане деловой партнер, очень важный человек. Сама же все прекрасно понимаешь, ведь я тебе не раз объяснял. И прекрати драматизировать.       — Драматизировать? — мама почти фальцетом взвилась. — У нашей дочери свадьба буквально на днях! И так хлопот по горло, родственники съезжаются, а ты занят лишь этим Даниэлем! Ты знаешь, мне от него не по себе, Модест! Я чувствую опасность.       Арахил замер у двери, прислушиваясь. Сердце забилось чаще. Значит, он не один чувствовал эту фальшь, эту скрытую угрозу.       — Хватит, Зарина! — голос отца прозвучал резко, отрезая все возражения. В нем впервые за весь разговор прорвалось раздражение. — Твои чувства по этому поводу меня сейчас не интересуют. Это мое решение и оно окончательное. Они остаются до свадьбы, более того, они приглашены на торжество как почетные гости.       — На свадьбу?! — это был уже почти крик. — Модест, опомнись! Я не понимаю, зачем ты обрекаешь нас на это? Зачем ты притягиваешь к нашей семье этот мрак?!       В этот момент Арахил, поняв, что дальше подслушивать невежливо, сделал вид, что только что вышел из своей комнаты, и громко потянулся, зевнув. Шаги его прозвучали громко по паркету. Голоса в гостиной мгновенно стихли. Когда он вошел в дверной проем, картина была следующей: мама стояла у большого панорамного окна, спиной к нему, ее плечи были напряжены, отец же сидел в своем кожаном кресле, лицо его было привычно непроницаемым, но легкая бледность и сжатые в тонкую полоску губы выдавали перенесенное напряжение.       — Доброе утро. — произнес Арахил, стараясь, чтобы голос звучал как можно более естественно.       Зарина резко обернулась. На ее красивом, ухоженном лице, обычно таком спокойном, была маска сдерживаемого гнева и тревоги. Увидев сына, она попыталась улыбнуться, но получилось это у нее неестественно и напряженно.       — Арахил… доброе... Я как раз... мне нужно срочно встретиться с твоей сестрой, — заговорила она торопливо, подходя к нему и внезапно поправила воротник его футболки, ее руки были холодными. — По поводу свадьбы... цветы, ты знаешь, эти флористы... одни проблемы. Мне нужно бежать. Поешь хорошо, а то ты вчера почти ничего не ел.       Она потрепала его по щеке, бросила быстрый, многозначительный взгляд на мужа и почти выбежала из гостиной. Слышно было, как она на высокой скорости надевает туфли в прихожей, и через секунду хлопнула входная дверь. В комнате повисло тяжелое молчание. Арахил перевел взгляд на отца. Тот не двигался, глядя в пустоту перед собой.       — Кофе будешь? — наконец спросил Модест, поднимаясь с кресла. Его голос снова был ровным и контролируемым.       — Я сам, пап. — кивнул Арахил.       Они прошли на просторную, светлую кухню, отделанную дорогим камнем и деревом. Модест сел за большой дубовый стол, на котором уже стояла тарелка со свежими лепешками, сыром и зеленью. Арахил подошел к кофемашине, засыпал молотые зерна — он любил этот ритуал, запах свежемолотого кофе успокаивал его. Разлив ароматный эспрессо по двум чашкам, он сел напротив отца. Парень отхлебнул глоток, чувствуя, как горьковатая жидкость бодряще растекается по телу. Он понимал, что сейчас получил свой шанс - мамы нет, они одни, надо действовать.       — Пап, насчет вчерашних гостей... — начал он осторожно, глядя на темную поверхность кофе в своей чашке.       — Что насчет них? - Модест поднял на него взгляд. Его глаза, цвета темного ореха, были внимательными, изучающими.       — Ну... я просто хочу понять. Кто они? Ты с ними на «вы» разговариваешь, на каком-то странном языке... Это как-то... необычно.       Модест медленно отломил кусок лепешки.       — Ты растешь, Арахил, становишься взрослее. Мне приятно, что ты начинаешь интересоваться делами семьи, связями — это правильно. — Он сделал паузу, пережевывая пищу. — Но есть вещи, в которые пока лучше не погружаться с головой. Это сложные, многоуровневые отношения.       — Они связаны с чем-то... незаконным? — прямо спросил Арахил, поднимая глаза на отца, принимая решение пойти ва-банк. — Просто, знаешь, вся эта обстановка... заброшенная пристань, катер без опознавательных знаков, этот Даниэль в военной форме без знаков отличия... Братья, которые ведут себя как охранники, а не как родственники. Это всё выглядит... подозрительно.       Модест на мгновение замер, его пальцы сжали краешек лепешки так, что она смялась.       — Ты позволяешь себе слишком много, сын, — его голос потеплел, но в нем появилась опасная, предупреждающая нотка, — и судишь по внешности, по образу. Даниэль Грейссман — человек с безупречной репутацией и биографией. Мы вместе работали, еще когда я был в действующем резерве, он тоже служил в смежных структурах. Сам он из Крыма, предки были немцами, если тебе это о чем-то говорит. У него был уникальный дар к аналитике, к оперативной работе. Мы сошлись, потому что понимали друг друга с полуслова.       Арахил слушал, затаив дыхание. Отец никогда так откровенно не говорил о своей прошлой работе.       — А потом он ушел, — продолжил Модест, — вышел на пенсию раньше меня. Ему, на удивление, разрешили выехать, несмотря на высокий пост и доступ. Он уехал жить в Батуми. Жена его... она давно умерла, при каких обстоятельствах не знаю, не спрашивал. Не принято. У каждого свои скелеты в шкафу.       — А что он делает сейчас? — не унимался Арахил.       — У него есть увлечение, — отец усмехнулся, но в его глазах не было веселья, — очень специфическое коллекционирование. Реликвии определенного... характера, древние артефакты. Недавно он вышел на меня с просьбой, очень сложной и очень дорогостоящей. Нужно кое-что достать из Иерусалима.       Арахил почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Иерусалим, древние артефакты. Это звучало уже как сюжет для приключенческого боевика.       — И ты согласился? Но почему? Это же наверняка опасно.       — Потому что взамен он предложил мне нечто, — Модест отпил глоток воды, его взгляд стал отстраненным, будто он смотрел куда-то далеко. — нечто, что я не могу получить ни за какие деньги, ни за какие связи. То, что перевешивает все риски, а вот что именно — тебе знать пока не нужно. Довольно того, что для нашей семьи, для твоего будущего, для будущего твоей сестры — это шаг, который я обязан был сделать. Я не мог упустить такой шанс.       Он замолчал, давая словам проникнуть в сознание сына. Арахил чувствовал, как его собственные упрощенные представления о «криминале» рассыпаются в прах. Это было что-то другое, явно глубже и темнее.       — А Ихезаль? — наконец выдавил он. — Я ее знаю, пап. Она училась со мной в Питере, и мы довольно хорошо общались, а потом она исчезла. И теперь она здесь, и на нее странно смотрят, странно относятся.       Модест нахмурился. Его брови сдвинулись.       — Она племянница Даниэля, — грубо произнёс он, и в его голосе прозвучала сталь, — запомни это. Она крайне важная фигура в их кругу, а где именно — не твоя забота. Просто знай, что она не та, за кого ты ее принимал. Она может сделать то, что не под силу никому другому. И с ней нужно быть настороже. Осторожность — вот что я от тебя требую. Относись к ней с уважением, но держи дистанцию.       — Что она может сделать? — не унимался Арахил, чувствуя, как тревога сжимает его горло.       — Тебе пока необязательно это знать. — окончательно отрезал отец. Он отодвинул тарелку и взглянул на свои часы. — Сейчас я еду в загородный дом к Даниэлю. Если у тебя есть планы — встретиться с Далахом, с Джамилей... — он произнес это имя с легкой, едва уловимой усмешкой, будто зная обо всех муках сына, — я могу тебя подбросить, если же тебе нечем заняться... я хочу, чтобы ты поехал со мной, поближе познакомился с Даниэлем, с его сыновьями, освежил знакомство с Ихезаль. Думаю, это будет полезно.       Арахил почувствовал, как внутри у него все сжалось. Ехать туда? Снова видеть этих людей? Это было последнее, чего он хотел.       — Пап, я не знаю... — начал он. — Может, я лучше...       — Арахил, — отец посмотрел на него прямо, и в его взгляде была та самая непоколебимая воля, против которой было бесполезно спорить. — Это не просьба. Я хочу, чтобы ты поехал. Ты взрослый человек, поэтому пора учиться смотреть в лицо не только понятным и простым вещам. Иногда настоящая сила скрывается в тени.       У Арахила не осталось выбора. Он чувствовал себя мальчишкой, которого ведут на нелюбимый урок.       — Да. — кивнул он, опустив глаза.       — Отлично, собирайся, через пятнадцать минут выезжаем.       ***       Пока Лексус Модеста плавно катил по направлению к загородному дому, в самой гостиной гостевого флигеля царила атмосфера, далекая от утреннего умиротворения. Даниэль Грейссман стоял у огромного панорамного окна, выходившего в сад. Он был одет в черные, идеально сидящие брюки и простую белую рубашку с расстегнутым воротником. В руке он держал массивную хрустальную рюмку с коньяком. Казалось, он не признавал времени суток для своих привычек. Ихезаль сидела в глубоком кресле, подобрав под себя ноги. Она была в простом шелковом халате темно-синего цвета, который делал ее кожу еще бледнее. Волосы были распущены и тяжелой, глянцевой волной спадали на плечи. Она не смотрела на дядю, ее взгляд был устремлен в пустоту, на узор персидского ковра.       — Твои чувства отвратительны, Ихезаль. — голос Даниэля был тихим, но каждое слово врезалось в тишину, как лезвие. Он не оборачивался, продолжая смотреть в сад. — Они пачкают тебя, делают уязвимой, слабой и плаксивой. Ты слишком много думаешь, накручиваешь себя, убиваешься без существенной на то причины. Это просто омерзительно.       Она молчала, лишь судорожно сжимала длинными тонкими холодными пальцами шелк халата.       — Ты рождена для чистоты и силы, выражения своей не знающей границ Воли. А ты что делаешь? — он наконец повернулся к ней. Его лицо было спокойным, но глаза горели холодным, безжалостным огнем. — Ты ищешь, чем бы себя запятнать, тянешься к тому, что тебя разрушает, к этим... человеческим слабостям, к этим жалким попыткам любить, чувствовать, страдать. Это недостойно тебя.       — Я не просила этого... — прошептала она, и ее голос дрогнул. — Ничего из этого.       — Просила. — резко парировал он. — Каждым своим вздохом, каждым тайным желанием, каждой слезой, которую ты проливаешь в подушку. Ты просила этого с момента своего пробуждения, но твой путь предопределен, моя дорогая. И пока попытки отыскать твоего «единственного» приостановлены, это не значит, что они прекращены. Это лишь передышка, затишье перед бурей. И ты не должна расслабляться. Ты должна быть послушной. Слышишь меня? Послушной. Если, конечно, не хочешь, чтобы твои мучения затянулись.       Он сделал глоток коньяка, его лицо исказила гримаса отвращения — не к напитку, а к чему-то другому.       — Я и так мучаюсь. — голос Ихезаль сорвался, в нем послышались слезы. — Каждый день, каждый час... Лучшим выходом для меня была бы смерть. Просто прекратить это, перестать быть.       Даниэль резко, почти по-кошачьи, шагнул к ней. Он не кричал, он зашипел, как змея:       — Замолчи! Рано. Ты сама это прекрасно знаешь. Рано. Ты должна дожить до своего часа. Это твой крест, так неси же его с достоинством, а не с нытьем раба.       Она закинула голову на спинку кресла, и по ее бледным щекам покатились беззвучные слезы. Она кивнула, сдаваясь, ее воля была сломлена.       — Если хочешь взбодриться, — продолжил он, отходя и снова поворачиваясь к окну, словно разговор был исчерпан, — сама не по наслышке знаешь, у Гидеона тяжелая рука. Он всегда готов... помочь тебе прийти в чувства, так сказать, напомнить тебе, кто ты есть. Настоящая боль очищает лучше любых слов.       При этих словах она содрогнулась всем телом, словно от удара током. Слезы потекли ручьями, она уже не могла их сдерживать. Ее тело сжалось в комок. В этот момент у Даниэля зазвонил телефон. Он взглянул на экран и жестом, не терпящим возражений, велел ей замолчать. Ихезаль попыталась сглотнуть рыдания, прикусив губу до крови, но не смогла. Судорога рыдания вырвалась из ее груди с душераздирающим звуком. Будучи не в силах более это выносить, она поднялась с кресла и, почти не видя дороги от слез, выбежала из гостиной и бросилась на второй этаж в свою комнату.       Она ворвалась в свою спальню, с силой захлопнув дверь. Комната была большой, светлой, с дорогой современной мебелью и тем же панорамным окном, выходящим на море, но сейчас она была для нее клеткой. Первым делом она сорвала с себя шелковый халат. Ткань с шипением соскользнула с ее плеч и упала на пол. Она стояла посреди комнаты в одной лишь тонкой шелковой сорочке. Ее тело била крупная дрожь, слезы текли ручьями, смешиваясь с потом на лбу, она задыхалась, ее грудь судорожно вздымалась.       Слова дяди звенели в ее ушах, как набат, они вонзались в мозг, раскаленными иглами пронзая каждую клеточку ее существа. Она чувствовала, как внутри нее поднимается что-то темное, уродливое, бешеное. Что-то, что не могло больше оставаться в рамках физического тела. С тихим, похожим на животный рык, стоном она ринулась к прикроватной тумбочке и со всей силы швырнула ее в стену. Дерево с треском разлетелось на куски, лампа разбилась, осыпав пол осколками хрусталя. Ее это не остановило. Затем она схватила тяжелую фарфоровую вазу с комода и, с криком, в котором смешалась вся накопившаяся за долгое время боль, унижение и ярость, запустила ею в огромное зеркало в позолоченной раме. Зеркало взорвалось миллиардом осколков, отразив на мгновение ее искаженное гримасой страдания лицо, прежде чем рассыпаться.       — Нет! — застонала она не по-человечески, словно это был жалобный вопль загнанного в угол зверя.       Она крушила все подряд. Книги с полок летели на пол, картины падали со стен, стулья ломались о ее колено. Она била кулаками по стенам, по дверцам шкафа, чувствуя, как кости трещат, а кожа на руках сдирается в кровь. Боль была желанной. Ее тело билось в ужасных конвульсиях, неконтролируемых спазмах ярости и отчаяния. Она упала на пол, усеянный осколками, и начала биться о паркет головой, кричать, стонать, выть, захлебываясь слезами и слюной. Она каталась по осколкам, и они впивались в ее кожу, царапали её, оставляя кровавые следы. Она не чувствовала этой физической боли — она тонула в боли душевной, которая была в тысячу раз сильнее.       — Почему?! — вырвался из ее пересохшего горла оглушительный крик. Вопрос, обращенный в Пустоту и Мрак, на который и не полагалось ответа.       Она поднялась на колени, ее тело извивалось, волосы прилипли к мокрому от слез лицу. Девушка вскинула голову к потолку, выгнув спину в неестественной позе, и закричала снова, вкладывая в этот крик всю свою тоску, всю свою печаль, ненависть и ярость.       — Где же ты, любимый?! — это был уже другой вопрос. Полный не то надежды, не то отчаяния. — Заклинаю, явись ко мне! Забери меня…       Она повторяла это снова и снова, пока у нее не перехватило дыхание, и она не рухнула на пол, обессиленная, вся в крови и слезах. Она лежала среди обломков своего гнева и отчаяния, безмолвно рыдая, ее тело время от времени вздрагивало в остаточных судорогах.       В этот момент дверь в комнату бесшумно открылась. На пороге стоял Гидеон. Он был в спортивных штанах и майке, обнажавшей его мощные руки. Его красивое, холодное лицо было бесстрастным. Парень окинул взглядом разруху, окровавленную, рыдающую сестру, и на его губах появилась легкая, почти незаметная улыбка.       — Как дела? — спросил он спокойно, переступая через порог. — Папа попросил убрать этот бардак до приезда гостей. Но прежде, - он опустился перед ней на корточки, - он сказал немного тебя вразумить.       ***       Автомобиль Модеста плавно закатил на залитую солнцем парковку перед гостевым флигелем. Арахил, сидевший на пассажирском сиденье, с неприятным ощущением отметил, насколько безмятежно и красиво выглядело все вокруг. Пахло свежескошенной травой и морем, пели птицы. Ничто не напоминало о вчерашней тревоге и сегодняшнем тяжелом разговоре. Едва они вышли из машины, как из-за угла дома появились Даниэль и Арнольд. Они были одеты в светлые летние костюмы и выглядели так, будто только что сошли со страниц глянцевого журнала о жизни успешных людей.       — Модест! Арахил! — Даниэль улыбался своей широкой, недоброй улыбкой. — Какая прекрасная погода! Просто создана для того, чтобы наслаждаться ею на свежем воздухе.       — Мы как раз подумали, что будет кощунством сидеть внутри в такой день, — подхватил Арнольд, вежливо кивая. Его взгляд с легким страбизмом скользнул по Арахилу, и тому показалось, что в нем мелькнуло что-то тревожное.       — Не хотите ли пройти на террасу? — Даниэль жестом указал на задний двор дома, где под широким тентом стоял роскошный садовый гарнитур. — Там уже все готово для легкого обеда.       Модест, казалось, ничего не заметил.       — Отличная идея, Даниэль. Арахил?       Арахил хотел было сказать, что хочет зайти внутрь, помыть руки, но почувствовал, что это будет воспринято в штыки. Что-то в поведении Грейссманов, в их настойчивом желании остаться на улице, казалось подозрительным. Они словно блокировали им путь в дом.       — Конечно. — кивнул он, стараясь выглядеть непринужденно.       Они прошли на террасу. Вид с нее был открыточным: ухоженный газон, спускающийся к обрыву, а за ним бескрайняя синева Каспия. Стол был накрыт с изысканной простотой: свежие овощи, сыры, лепешки, рыба-гриль.       Они уселись и сразу же завязался неспешный, светский разговор. Даниэль и Модест обсуждали каких-то общих знакомых, вспоминали старые времена. Арнольд был вежлив, молчалив и безэмоционален. Арахил сидел, чувствуя себя лишним, и ковырял вилкой салат, все время поглядывая на дом. Ему было не по себе. И вот, в момент короткой паузы в разговоре, когда за столом воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и редкими криками чаек, из открытого окна на втором этаже донесся звук. Сначала это был приглушенный, но пронзительный женский крик, полный такой боли, такого отчаяния, что у Арахила похолодела кровь. Затем послышались глухие удары, звук бьющегося стекла, и еще один крик, уже более ясный, истеричный, душераздирающий.       Модест, подносящий ко рту кусок рыбы, на мгновение замер. Его веки дрогнули, но он не подал вида, что что-то услышал, и продолжил есть. Даниэль же начал говорить что-то громче, явно пытаясь заглушить звуки из дома. Однако Арахил не выдержал, резко повернувшись в сторону того самого окна.       — Что это? Вы слышите? Это крики! Это... Ихезаль кричит? Что с ней?       Даниэль обернулся к нему, и его жесткая улыбка в миг пропала с лица.       — Какие крики, Арахил? Тебе, наверное, послышалось. Хотя, может быть, чайки или ветер что-то уронил. Почему ты так беспокоишься за мою племянницу? — Его голос стал опасным, шелковым.       Арахил опешил. Вопрос застал его врасплох.       — Я... мы учились вместе. Я ее знаю, хорошо общались.       — Ах, хорошо общались значит! — Даниэль театрально ухмыльнулся, и в его глазах что-то мелькнуло — холодное, оценивающее. — А учились где? В университете? Как же за пару месяцев вы могли начать хорошо общаться? Разве можно сблизиться за такой короткий срок?       Арахил вновь замер, ведь совершенно не знал, как ответить так, чтобы не солгать, и чтобы никак не задеть чувства явно волнующегося дядюшки. Он ещё раз глянул в голубые глаза мужчины и у него возникло навязчивое чувство, будто он его уже где-то видел. Но отвечать ему, к счастью, всё же не пришлось, поскольку в этот самый момент из дома вышел Гидеон, демонстрирующий своё напускное спокойствие через игру желвак на скулах. Он молча подошел к столу и сел на свободное место.       — Все в порядке? — спросил он, наливая себе воды.       — Гидеон, — обратился к нему Модест, и Арахил заметил, как напряглись мышцы на его шее. — А Ихезаль не присоединится к нам?       Гидеон ухмыльнулся, быстрым подозрительным взглядом скользнув по отцу.       — Она... не в настроении сегодня, решила голодать. Эти девушки… вечно истерят без повода. – он кинул неоднозначный взгляд на своего отца.       Арахил смотрел на него, и ему хотелось вскочить и врезать этому самодовольному хаму. Он видел следы свежей царапины на его предплечье, словно от ногтей, и догадывался, как именно эта царапина появилась. Если этот ублюдок и впрямь бьёт девушку…       — Модест, нам нужно съездить по тому самому вопросу, — сказал Даниэль, отпивая кофе, — касательно доставки... коллекционных предметов. Гидеон поедет с нами, пусть учится, вникает.       — Понимаю. Арахил, — Модест кивнул и повернулся к сыну, —останешься здесь ненадолго? Нас не будет всего несколько часов. Развлечетесь тут с Арнольдом, пообщаетесь. — Он посмотрел на Арахила так, что тому стало ясно — это не предложение, а приказ.       — Конечно, Модест Ибрагимович, — деликатно встрял Арнольд. — думаю, у нас найдется что-то общее.       Арахил почувствовал, как ловушка захлопнулась. Его оставляли здесь, в этом доме, где за глухими стенами плакала и билась в истерике прекрасная девушка, которой он когда-то был очарован. Его отец, Даниэль и Гидеон поднялись из-за стола и направились к машинам. Он оставался сидеть за столом, глядя на спокойное, невозмутимое лицо Арнольда.       Когда отец и Даниэль со своим сыном покинули территорию и Арахил уже окончательно остался с Арнольдом один на один, тот тяжело вздохнул, будто был Атлантом и на его плечи взвалили весь небосвод, и откинулся на спинку стула, закидывая в рот бутерброд с красной рыбой целиком и прикрывая глаза.       - Ты, наверное, хочешь с моей сестрой повидаться, я правильно понимаю? - спросил он спокойно, без тени агрессивности, присущей Гидеону, и лицемерия его отца.       - Я бы хотел этого, но прежде уточню. Что за крики исходили из дома? Что с Ихезаль? Я уверен, это была она.       - Да, но никто не тронул ее и пальцем. Я знаю, вы считаете, мы поднимаем на нее руку. Не буду отрицать - Гидеон грешит этим, однако, лично я делаю все возможное, чтобы ее защитить. Сегодня же у нее лишь случился приступ истерии. Такое бывает от переизбытка эмоций, чувств и мыслей или же когда все наваливается разом. Заверяю тебя, что она скоро придет в себя, а пока думаю, можно переместиться в дом, там все-таки не такое пекло, как на улице.       Арнольд поднялся с места и неторопливо зашагал к двери по идеальному газону. Арахил в миг догнал его.       - Где же она пропадала с ноября того года?       - Мой отец, - парень опять вздохнул, на секунду остановился, словно думая, выкладывать карты или нет, и вновь зашагал, - захотел воспользоваться ей в своих личных интересах и потому выхватил ее так внезапно из учебного процесса. Он - жестокий человек, а она, к сожалению или к счастью, слишком добра и не может противостоять ему в одиночку. Никто за нее не заступился, она тут не по своей воле.       - Я хочу знать, где вы были до Дербента. Откуда вы прибыли?       - Мы жили в одной из стран Северной Европы все это время. Решали важные вопросы, о которых я не могу распространяться.       Сердце Арахила от чего-то быстро заколотилось, будто он выпил банку энергетика, а ладони стали влажными. Он волновался от того, что не знал, что именно происходило между его отцом, Ихезаль и этой странной семьей, где конкретно девушка была все это время и чем занималась. Он злился на то, что проклятый Гидеон смел поднимать на нее руку, смел бить представительницу прекрасного пола. Его собственный отец – Модест сильно наказывал сына, если тот позволял себе хотя бы одну единственную непотребную шутку или мат рядом с женщиной, не говоря уже о рукоприкладстве.       - Я могу не задавать больше никаких вопросов, ведь внятных и прямых ответов без увиливаний не получу, ведь так? – задал уже совершенно открытый вопрос он и получил кивок головой, означающий положительный ответ.       - Единственный намёк или, быть может, то, что сможет хоть как-то освежить воспоминания в твоей голове, я могу дать лишь при условии, что ты не будешь лезть в наши дела, а если быть точнее, дела, касающиеся нас и твоего отца, даже если будешь полностью всё понимать и знать всю расстановку сил. – блондин зашёл внутрь дома и сразу же направился на кухню к холодильнику, доставая оттуда прохладительный напиток и предлагая такой же Арахилу.       - Расстановку сил? Каких это? – Арахил принял железную банку газировки.       Арнольд устало опустился на мягкий светлый диван, немного отпил и уставился на парня так, словно тот был самым глупым существом в этом мире. Однако, через пару секунд он, кажется, вспомнил, что его собеседник вообще не в курсе ничего, что реально происходит с его отцом и в каких отношениях он состоит с семьей Фаркас, ведь ни у кого не возникало сомнений в честности Модеста.       - Я не стану отвечать тебе на два последних вопроса. Тебе не положено этого знать, а мне не положено такое рассказывать. Но всё же я постараюсь напомнить тебе один момент в твоей жизни, когда ты видел меня, Гидеона и Даниэля ранее, в Санкт-Петербурге. Мы были там прошлой осенью в начале ноября, а в конце ноября Ихезаль как раз и пропала из вашего поля зрения. Мой отец, кажется, даже вел у вас какую-то дисциплину пару раз – заменял преподавателя на больничном. Странно, что ты не узнал его. Мне думалось, что он довольно харизматичная и запоминающаяся персона. – Арнольд загадочно улыбнулся в ожидании того, что Арахил начнёт вспоминать события прошедшей осени. Он никак не торопил его, просто смотрел и изучал все эмоции, которые тот через себя пропускал.       В начале ноября в расписание второй группе поставили семинарские занятия по новой дисциплине, все лекции по которой уже были прочитаны другим преподавателем. Арахил сегодня решил поехать не на метро, а на машине, он не знал почему. И ведь не прогадал – обычно парень опаздывал на минут 5, не больше, а тут даже пришёл раньше. Его одногруппник – Никита, с которым он обычно хихикал на парах, уже занял им обоим место и сейчас сидел, тыкая что-то в своём айпаде. Аудитория для практики была примерно в два раза меньше, чем для лекций, поэтому заметить тут можно было буквально каждого. Сзади Никиты сидели Данил с Марком, обсуждая что-то, что увидели в телефоне, спереди же притаились две подруги, уткнувшись в тетради и готовясь к занятию.       - Салам алейкум. – громко поздоровался со всеми Арахил и сел рядом с другом.       - Привет, Арахил. – Никита вытащил наушник из уха и посмотрел на парня, странно вглядываясь в его глаза.       - Я тебе что-то должен, что ты так смотришь? – спросил он в привычной для себя манере.       - Препод только что тут был, а потом ему сообщение на телефон пришло, и он резко ушёл. Вроде ничего такой дяденька, лет 50 я бы ему дал точно – седины уже многовато, стильный такой – в чёрной водолазке, костюмчике, с часами дорогими и лакированными туфельками.       - А сам по себе? Нормальный или будет докапываться?       - Вроде нормальный. – Никита пожал плечами. – Вот сейчас Ихезаль встретил в коридоре, у них до нас занятие было, я спросил про него, а оказалось, что он у них вообще не ведёт. Так что сейчас всё узнаем. – и он снова уткнулся в айпад.       Арахил достал тетрадь с ручкой из сумки и стал терпеливо ждать появления преподавателя, правда, долго сидеть без дела не пришлось – в кабинет зашёл мужчина невысокого роста, голубоглазый, гладко выбритый, приятной, внушающей доверие наружности. Он улыбался, кажется, не студентам, а своим мыслям, однако обращал внимание на только что пришедших, обводил всех изучающим медленным взглядом. Преподаватель сел за стол, кинул взгляд на свои часы и достал журнал успеваемости, лениво просматривая фамилии.       - Кто же у нас староста? - его бархатный голос в миг заглушил все шепотки и другой шум.       - Я. - одна девочка, сидевшая за второй партой, подняла руку.       - Подойдите сюда, пожалуйста, представьтесь и назовите фамилии тех, кто отсутствует. - холодный тон мужчины в сочетании с улыбкой заставили группу немного напрячься.       Девушка безмолвно подошла, словно ожидала подвоха, сделала все, что он потребовал, и спокойно села обратно на свое место.       - Итак, - на выдохе произнес преподаватель, кстати, так и не назвавший свое имя, - у нас же дисциплина «История государства и права зарубежных стран»? Я ничего не путаю?       - Да, да, она. - ответил за всех громко Арахил, привлекая внимание мужчины. Тот внимательно на него посмотрел, затем поджал губы - непонятно, что он хотел выразить этим жестом - и откинулся на спинку кожаного кресла несмотря на то, что пара уже шла минут пять.       Все просто молча сидели, каждый томился в ожидании. Вскоре дверь в аудиторию отворилась и внутрь беззвучно зашла прелестная девушка. Ихезаль сегодня вновь появилась в черном коротком мини платье, что до невозможности раздражало Арахила, постоянно глядевшего на ее худые бедра, с брендовой сумкой через плечо и какими-то бумагами в руке. Она приподняла брови то ли в удивлении, то ли в нарастающей агрессии в перемешку с отвращением, и замерла в середине аудитории. Странно, что она сейчас тут, ведь их группа должна была уже освободиться. Зачем же она сейчас пришла сюда? Преподаватель зацепился за нее своим проникающим внутрь взглядом. Девушка точно также глядела на него. Глаза в глаза, будто они мысленно говорили друг с другом.       - Вы ко мне, не так ли? - спросил он холодно, не моргая, а затем произнес странное слово, скорее всего на каком-то другом языке, и звучало оно примерно так: «Farkas».       - Мне сказали, что Вы ждете это. - она помахала в воздухе листами бумаги.       Довольно неуважительный жест преподавателю, но ей, кажется, было вообще все равно.       - Верно. Прошу, передайте мне, я желаю прочесть.       Ихезаль передала ему листы.       - Только не уходите. - он улыбнулся и поднял руку перед собой, задерживая, однако девушка все это время стояла неподвижно и уходить никуда вообще не собираясь, хлопая своими кукольными ресницами.       Мужчина читал текст на бумаге, иногда приподнимая брови и поджимая губы, периодически улыбался, ухмылялся и хмурился. Наконец, он отложил листки и перевел голубые глаза, полные серьёзности, на девушку.       - Многовато требований, Вам так не кажется? - он сложил руки в замок.       - Нет, учитывая, что их выполнение - фактически ваша последняя надежда. - она мило улыбнулась ему и тихо-тихо прошептала. - Господин Даниэль.       На эти слова он беззвучно рассмеялся и кивнул в сторону приоткрытой двери.       - В таком случае, лично меня всё устраивает и, если Вы не хотите ничего менять, скажем так, до отплытия корабля, то думаю, что вам пора познакомиться вот с теми молодыми людьми, что уже ожидают вас. – по его выражению лица не скрытой радости было заметно, что он лукавит.       - Что же тогда получается? – после молчания, продлившегося несколько минут, подал голос Арахил, не в силах понять, что всё это значит. Даниэль Фаркас – дядя Ихезаль, но при этом «знакомит» её со её же братьями и обращается на «вы», вернее, обращался. – Вы вообще браться ей? А Даниэль? Он отец вам? Он ей дядя? Между вами вообще хоть малейшие родственные связи присутствуют?       Как ни крути получался полный бред. Информация просто отказывалась складываться в полноценную картину.       - Не могу сказать. – совершенно спокойно ответил Арнольд, словно был роботом.       - Вы связаны как-то с нелегальными вещами?       - Не могу сказать.       - Вы причиняете вред другим людям?       - Не могу сказать.       Ей Богу, робот. Каменная скала без единой эмоции и чувства, холодное и не живое, но дышащее и функционирующее тело.       - Второй этаж, последняя комната по левую сторону. – выдал Арнольд, понимая, что начинает всё сильнее раздражать Арахила.       - Ихезаль сейчас наверняка должна быть там. Это её комната. Если хочешь, иди. Я никому не скажу, что вы виделись.       Арахил кинул на блондина последний взгляд, полный подозрения и направился на второй этаж по красивой светлой лестнице в указанную комнату. В коридоре было темно, свет проникал лишь через небольшое окно в конце. Он тихо подошел к закрытой двери, из которой не доносилось ни единого звука. Парень тихо постучал по ней, замирая в ожидании ответа.       - Войди, кем бы ты ни был. - донесся из комнаты слабый девичий голос.       Внутри у Арахила все зажалось от ее настолько жалобного тона. Он медленно открыл дверь и вошел в полностью разгромленную спальню.       - Что тут произошло? - спросил он ошеломленно, глядя на весь этот хаос. Зеркала и стеклянные лампы разбиты, осколки лежали по всюду, постельное белье стянуто и порвано, мебель сдвинута со своих привычных мест или вовсе перевернута и сломана, кое-где виднелась недавно засохшая кровь. Сама же Ихезаль безвольным телом, словно она и правда кукла, лежала на простыне на полу в одной темно-синей сорочке и смотрела в окно, беззвучно плача. Арахил кинулся к ней, опускаясь на колени. - Ты ранена? - воскликнул он то ли в негодовании, то ли в страхе. - Кто это сделал? - парень больно, сам того не осознавая, схватил ее за плечи и притянул к себе, но она продолжала также безвольно болтаться в его сильных руках, не отвечая. - Кто это сделал? - опять крикнул он, встряхивая ее так, что она вся сжалась, зажмурила глаза, из которых новой волной полились слезы.       - Я…       - Зачем? - гнев Арахила немного спал, но шок и непонимание происходящего не давали успокоиться в полной мере.       - Понимаешь, Арахил, иногда просто невозможно сдерживать себя… - прошептала девушка тихо и наконец начала совершать движения. Она повернула к нему голову и открыла свои прекрасные глаза, цвета темного шоколада, аккуратно взяла его за плечи тонкими пальцами и с болью оттолкнула.       - Сдерживать что? - он отказался отпускать Ихезаль, еще сильнее прижимая к себе. - Я не понимаю абсолютно ничего. - зашептал он не от боязни, что кто-то подслушает, а от самой атмосферы печальной интимности. - Объясни мне, что происходит. Что происходит с тобой? Что ты тут делаешь? Кто эти люди? Как с этим связан мой отец? - нетерпение играло в его глазах, ярость опять накрывала парня.       - Я не могу… Прости…       - Скажи и, возможно, я смогу как-то помочь тебе. Тебя нужно освободить…       - От чего? - зло прорычала дева и, наконец, вырвалась из его рук, стремительно отползая к окну. - От чего или кого ты хочешь меня освободить, глупец?! Об этом нужно было думать раньше, когда ты играл с моими чувствами, когда резко пропадал, а затем также резко появлялся, окружая меня лишь своим вниманием! Если бы не делал этого, я была бы сейчас в другом месте, с другими людьми и не страдала бы от боли, что причиняет мне моя одержимость! - она прошипела эти слова, как испуганная змея, все время смотря ровно в его глаза.       - Ведьма! - не выдержал Арахил. - Не пытайся подчинить меня своей воле! Я и так всецело твой!       Откровение вырвалось из уст парня слишком неожиданно. Он закрыл себе рот руками от удивления. Дрожавшая Ихезаль, сидевшая напротив, кажется, была вовсе не удивлена, словно это и был ее план, словно именно этого она и добивалась.       - Я не ведьма. - без эмоционально произнесла она и на минуту замолчала. - Ты чувствуешь мое скрытое воздействие. Я желаю тебя даже в некоторой тайне от себя, и это желание вытекает в стремление владеть твоей волей, мыслями и телом. Прости меня, но ты сам создал монстра, ты сам запустил эти события. Бог сводит нас, иначе мы бы никогда больше не пересеклись с нашей последней встречи.       Арахил до сих пор ничего не понимал, но нутром чувствовал смысл ее слов.       - Я не…       - Не понимаешь, - жестко отрезала девушка и голос ее сорвался, вновь переходя в истерику, - но поймешь, когда увидишь Его, а ты точно увидишь, рано или поздно, увидишь меня рядом с Ним. - сейчас она и впрямь походила на одержимую. – А возможно и нас всех вместе…       - Ихезаль, скажи, в тебе сидят демоны? Мы изгоним их. - Арахил постарался заменить шуткой тот ужас, что испытывал от ее слов. Однако она не оценила его порывов, оставаясь совершенно серьезной.       - Хочешь знать, о чем я говорю? Думай, что это бред, но внутри ты будешь понимать, что все, сказанное мной, чистая правда. Ты убедишься в этом, когда столкнешься лицом к лицу с… - она мгновенно замолкла и покраснела, будто что-то сжало ей горло. - Я не хотела никак впутывать тебя, но ты пришел сейчас, - слова выходили из девушки с большим трудом, - когда я слишком слаба, чтобы противостоять самой себе, а ты поддался тому, что я выпустила из себя, и вынес на поверхность то, о чем подсознательно догадывался, но не мог принять и не понимал.       Арахил сидел на коленях, смотря в потолок и ощущая невероятное потрясение.       - Уходи. Все равно ты приползешь ко мне тогда, когда все осознаешь и не сможешь вынести вес этого осознания.       На парня подействовал приказ, он поднялся на ватных ногах, не в силах оторвать от девы мутных глаз, и направился к выходу, шатаясь из стороны в сторону. На лестнице к нему наконец вернулось самообладание.       - Ведьма… ведьма… она ведьма… - не останавливаясь шептал он, периодически хватаясь за голову.       - Да, – из-за угла в конце лестницы внезапно появился Арнольд, - действительно, ты прав. – в полутьме он выглядел зловеще и его насмешливо-ироничный тон добавлял ему опасности. – Ты, разве, когда учился с ней, этого не понял? – парень придвинулся ближе, будто загоняя Арахила в угол. – Пугает, правда? Противоречит твоему пониманию и принципам, не так ли? Скажи, что я прав, и ты никогда больше даже не посмотришь на мою сестру.       Арахил молчал, просто не зная, что ответить. Однако, долго думать, что ему сейчас делать, не пришлось, ведь на улице послышался шум от колёс машины. Арнольд резко отпрянул и, развернувшись, направился в гостиную.