8. Знамение

      2 августа 2027 года       Рассвет ворвался в комнату Ихезаль не светом, а звуком – резким, властным стуком в дверь, прежде чем первые лучи солнца успели позолотить горизонт над Каспием. Она не спала, просто лежала на широкой кровати, уткнувшись лицом в холодную шелковую подушку, и слушала, как за окном просыпается мир, столь чуждый и далекий от бури, бушевавшей в ее душе. Стук повторился, настойчивый, металлический, не терпящий возражений. Ей не нужно было спрашивать, кто там. Походка, тяжелая и уверенная, уже доложила о визитере, прежде чем дверь отворилась.       Гидеон не стал дожидаться ответа, ведь он уже целых два раза заявил о своём присутствии, и вошел без приглашения, как хозяин, входящий в свою собственность. Утренний свет, робкий и косой, выхватывал из полумрака его фигуру, одетую в черные тренировочные штаны и обтягивающую майку, обнажавшую рельеф мощных рук. От него пахло чем-то едким, животным, запахом предвкушения охоты.       - Вставай, принцесса, – его голос, хриплый от утренней горечи, прорезал тишину, словно нож, – новости у меня для тебя радостные.       Ихезаль не шевельнулась, продолжая лежать, как изваяние, лишь тонкие пальцы судорожно сжали шелк подушки. Гидеон приблизился к кровати, его тень накрыла ее с головой, холодная и тяжелая, затем опустился на кровать, нависая над ней. Парень медленно наклонился к её лицу, вдохнул запах её волос. Дева лишь больше уткнулась лицом в подушку.       - Ну что ты, родная? – нежно прошептал он сквозь улыбку, касаясь носом её уха. - Твой возлюбленный, – начал он, растягивая слова, наслаждаясь моментом, – объявился. Его выследили вчера вечером, он здесь, в Дербенте. Следует за тобой по пятам, как верный пес, чует твой след.       Сердце Ихезаль упало, замерло, а затем забилось с такой безумной силой, что ей показалось, будто ребра не выдержат и треснут. Владар - имя, не произнесенное вслух, прозвучало в ее сознании колокольным звоном, отозвавшись эхом в самых потаенных, самых темных уголках ее существа. Он был второй половиной ее души, ключ, которым можно было отпереть врата в ад или в рай – она уже и сама не знала, в какой из этих бездн им предстояло оказаться. Сотни лет они шли друг к другу, их судьбы, давно скреплённые и переплетённые среди звёзд, вели их к этой встрече через века и страны, через рождение и смерть. Она мягко оттолкнула Гидеона, медленно поднялась с кровати, ее тонкое тело в полупрозрачной ночной сорочке было похоже на тростник, колеблемый ветром. Не глядя на парня, она подошла к огромному панорамному окну, за которым просыпался утопающий в зелени сад и синела бескрайняя гладь моря. Мир за стеклом был полон красок, жизни, простых человеческих радостей, которые были для нее запретным плодом.       – Теперь я хочу другого. – прошептала она, надеясь, что он не сможет разгадать её наглую ложь. Она повернулась к Гидеону, и ее огромные, миндалевидные глаза, цвета темного шоколада, встретились с его холодными, голубыми омутами. – Арахила. Он доступнее и теплее. Сам посуди, мы… вы так долго гонялись за Владаром. Думаете сможете поймать его на этот раз? А Арахил тут, под боком, рядом, и с потенциалом, который вы, возможно, разглядеть не в силах.       Гидеон не удивился. На его надменном, красивом лице не дрогнул ни один мускул, лишь в уголках его губ заплясали чертики насмешки, а в глазах вспыхнул огонек живого, хищного интереса. Он шагнул к ней, стремительно и беззвучно, и его пальцы, железные тиски, впились в ее тонкое запястье.       - Так, значит, ты сменила фаворита? – прошипел он, притягивая ее к себе так близко, что она вновь почувствовала его дыхание на своей щеке. – Что ж, папочке это очень понравится. Пойдем, поделимся ещё одной радостной вестью.       Он потащил ее, как трофей, как вещь, вырвав из хрупкого утреннего уединения комнаты. Она не сопротивлялась, ее воля была собственным внезапным озарением, этим новым коварным хитрым планом. Они спустились по широкой деревяной лестнице в гостиную, где царила атмосфера холодной, строгой роскоши. Даниэль Грейссман, облаченный в темный халат, сидел в кожаном кресле у камина. Арнольд, уже одетый в безупречный чёрный костюм, стоял у бара, медленно помешивая ложечкой кофе в крошечной фарфоровой чашке. Его взгляд, отрешенный и спокойный, скользнул по вошедшим, не выразив ни удивления, ни интереса.       - Папа, Арни, – Гидеон с силой толкнул Ихезаль вперед, заставив ее пошатнуться, – наша драгоценная очарована новым предметом. Ее тянет к теплу, видите ли, к сыну нашего дорогого Модеста, к Арахилу. Она разглядела в нём потенциал к вере и служению. Не так ли?       Повисла тишина, густая и тягучая, как смола. Даниэль медленно поднял на Ихезаль свои пронзительные, бледно-голубые глаза. В них не было ни гнева, ни разочарования, лишь глубокая, бездонная усталость Жреца, вынужденного в очередной раз разгребать последствия человеческих, таких незначительных и непредсказуемых, слабостей.       – Объяснись, дитя мое, – произнес он, и его бархатный голос прозвучал тихо, но заполнил собой все пространство комнаты, подчинив его себе.       Ихезаль, дрожа, как осиновый лист, сделала шаг вперед. Ее собственная смелость пугала ее больше, чем гнев дяди.       – Владар постоянно сбегает от вас. До сих пор ли ты уверен в том, что его предназначение в такого рода служении? Может, всё-таки нужно переключить фокус внимания на другого? – голос ее прерывался, но она продолжала, глядя в пол, на персидский ковер с его причудливыми, гипнотизирующими узорами. – Арахил у нас в руках, у меня в руках. Он будет готов клюнуть на приманку, он откликнется на мой зов. К тому же, он мне нравился и сейчас такая судьбоносная встреча освежила эти чувства.       – Клюнуть на приманку? – переспросил Даниэль.       – Принцесса окажется в беде, отец.       Даниэль закрыл глаза, погрузившись в раздумья. Комната замерла в ожидании его вердикта. Даже огонь в камине, казалось, потух, прислушиваясь к тишине.       – Это… отчасти верно. – нарушил молчание Арнольд, отставив в сторону чашку. – Сердце капризный и непостоянный компас, и если оно указывает на нового избранника, кто мы такие, чтобы спорить? Однако, – он перевел свой тяжелый, слегка косящий взгляд на отца, – на всякий случай, я считаю, Владара захватить все равно необходимо. Он гарантия и его сила вне сомнений.       Даниэль медленно открыл глаза. В них бушевала буря, но его лицо оставалось непроницаемым.       – Мы с огромным трудом, ценой невероятных усилий и рисков, достали из Иерусалима останки предыдущего Жреца! – его голос, обычно такой ровный, на мгновение сорвался, выдав накопленное напряжение. – Священные кости, в которых до сих пор тлеет искра его могущества! И теперь она требует еще одного человека? К тому же, сына моего близкого друга? Модест и так на грани. Забрать у него единственного сына, его наследника… – он встал и прошелся к камину, глядя на пляшущие языки пламени. – И если у Арахила есть возлюбленная, – продолжил он, тише, но оттого еще более весомо, – а эта девица Джамиля, о которой я только слышал, судя по всему, именно таковой и является, то отбирать его у семьи и невесты… это будет жестоко даже по нашим меркам. Слишком много шума и внимания. Нам нужна тень, а не свет софитов. – он обернулся, его взгляд упал на Ихезаль, стоящую с опущенной головой. – Нет, – резко выдохнул он, – нужно еще поразмыслить над этим. Сейчас все собираются, и мы едем в ресторан. Модест хочет обсудить последние детали, там посмотрим, куда нас заведет этот новый каприз твоего сердца, Ихезаль.       ***       Арахил проснулся из-за навязчивого, неумолимого гула мотоцикла под окном, вторившим гудящему напряжению в его собственной голове. Прошло два дня, растянувшихся в липкую, беспросветную вечность, наполненную шепотом кошмаров и молчанием улик. Воздух в его спальне казался спертым, отяжелевшим от невысказанных мыслей и тщетных попыток докричаться до здравого смысла. Он лежал, уставившись в потолок, где пляска солнечных зайчиков от жалюзи казалась теперь не беззаботным балетом, а судорожным подергиванием парализованного тела. В памяти, словно на заевшей пластинке, прокручивались обрывки трактата Фаркаса: «живые врата», «резонирующая воля», «брешь в основе мироздания». Эти слова, тяжелые и чуждые, как обломки метеорита, вонзились в его сознание, отравляя его, а поверх них накладывался образ, высокий, призрачный силуэт с волосами цвета лунной пыли и кожей фарфоровой куклы. Незнакомец с набережной, чье мимолетное появление ввергло его отца и Даниэля в состояние, граничащее с паникой.       Арахил с трудом поднялся с кровати и подошел к окну. Город под лучами утреннего солнца сиял обманчивой безмятежностью. Море на горизонте дышало ровно и спокойно, его синева сливалась с бездонной лазурью неба. Завтра свадьба сестры, событие, еще недавно бывшее центром вселенной их семьи, теперь отодвинулось на периферию сознания, превратилось в декорацию, за которой скрывалось нечто неизмеримо более важное и страшное. За эти два дня он и Далах превратились в подобие детективов-параноиков, их мир сузился до экрана компьютера, заваленного вкладками браузера с глубинными форумами по оккультизму, сканами гримуаров, историческими справками о крымских немцах и древних языках Ближнего Востока. Они вбивали в поиск «Норано», «Ньярлатхотеп Лик», а система выдавала им лишь музыкальные группы, фильмы и бессвязные бредни одиноких сумасшедших в сетях, проще говоря, информационный вакуум, звенящая пустота, которая давила сильнее любого ответа.       Они звонили Саиду. Их старый друг, всегда такой надежный и прямолинейный, бурлил энергией в преддверии свадьбы, сыпал шутками, строил планы на мальчишник. Его голос, звонкий и лишенный каких-либо подводных течений, был глотком свежего воздуха из другого, нормального мира, и каждый раз, обрывая разговор, Арахил чувствовал себя предателем. Он сжимал телефон в потной ладони, ощущая тяжесть невысказанного, как гирю на сердце. Втягивать Саида в этот водоворот? Подвергать его риску, природу которого они и сами не понимали? Нет, это была лишь их с Далахом ноша, их проклятое знание.              Единственным источником, пусть и скудным, оставался Модест. Отец за эти дни словно бы поседел и ссохлся изнутри. Его обычно непробиваемое спокойствие дало трещины, сквозь которые пробивалась нервозность, почти паника. За ужином он отрешенно ковырял вилкой в еде, его взгляд упирался в одну точку, а когда Арахил, стараясь, чтобы голос не дрожал, осторожно спрашивал: «Пап, как… поиски?», Модест лишь отмахивался, и его лицо искажала гримаса бессилия.       « – Ничего, сынок, ни черта. Он словно сквозь землю провалился…». – голос отца звучал сипло и устало. В его глазах читался леденящий страх, который он тщетно пытался скрыть за прагматичной маской. « – Очень грустные они все. Даниэль стал сам не свой, молчит целыми днями, давление на всех влияет». И в этих скупых фразах для Арахила звучало подтверждение: охота шла, и она зашла в тупик, а значит, призрак все еще был на свободе где-то здесь, в Дербенте.       Вечер второго августа они провели втроем — Арахил, Далах и Саид. Решили, по старой памяти, встретиться с парой друзей в уютном кафе на старой улице. Это была попытка бегства, жалкая и тщетная. Арахил сидел за столиком на открытой веранде, смотрел, как Саид заливисто смеется, рассказывая какой-то анекдот, и чувствовал себя актером, играющим в плохой пьесе. Его смех звучал фальшиво, шутки срывались с губ деревянными и неуместными. Он ловил на себе понимающий и тяжелый взгляд Далаха. Они были как двое зараженных в толпе здоровых, их тайна возводила невидимую, но прочную стену между ними и остальным миром.       Возвращались они молча. Город висел в воздухе гирляндами из огней и приглушенной музыкой из распахнутых окон. Возбужденные голоса прохожих, смех детей, доносившийся из парка — вся эта нормальная, кипящая жизнь обтекала их, не задевая. Арахил чувствовал себя островком мертвящего холода в этом теплом, бурлящем море. И тогда зазвонил телефон. На экране горело «Отец». Сердце Арахила нырнуло куда-то в пятки, предчувствуя недоброе.       — Салам аллейкум? — его собственный голос показался ему чужим.       — Арахил, где ты? — голос Модеста был сдавленным, без капли обычной твердости.       — С Саидом и Далахом домой едем.       — Брось все и подъезжай в «Самур» прямо сейчас, и оденься прилично. — в тоне мужчины сквозило не просто приглашение, а приказ, приправленный отчаянием.       — Пап, что случилось? Завтра же свадьба, все хлопоты…       — Свадьба ни при чем! — отец резко оборвал его, и в трубке послышался нервный затяг сигаретой. — Ты должен быть тут. Это важно. Поймешь все на месте. И желательно прихвати с собой Джамилю или любую другую приличную девушку. Так ты будешь иметь другой вес и расположение…       Связь прервалась. Арахил опустил телефон, ощущая, как по телу разливается ледяная волна. Он перевел взгляд на друзей. Саид и Далах смотрели на него с вопросительным любопытством.       — Это Модест Ибрагимович? — тихо спросил Далах.       – Да, попросил подъехать в «Самур».       — Чего? «Самур»? Это же тот дорогущий ресторан? — включился Саид, его жизнерадостное лицо помрачнело от недоумения. — Что там делать в такой час за день до свадьбы сестры и дочери?       — Не знаю, — честно ответил Арахил, сглотнув комок в горле, - посмотрим. Сказал мне позвать Джамилю…       - Что?! – вскрикнул Саид. – Зачем она там? Она же не твоя невеста или девушка.       - Он сбросил трубку прежде, чем я успел спросить. – слукавил парень, уже строча сообщение девушке, которая, на удивление, в этот раз ответила сразу, даже положительно вместо того, чтобы игнорировать.       Высадив друзей и забрав Джамилю Арахил направил машину в сторону ресторана, попутно пытаясь дать понять своей спутнице, что он в самом деле не знает, зачем нужен весь этот сыр бор и он не пытается над ней шутить. Она была ослепительна, как вспышка магния. Ее огненные, дерзкие глаза, искусно подведенные, сияли в темноте, а ярко-красное платье, облегавшее ее соблазнительные формы, казалось вызовом всей этой сдержанной роскоши. «Самур» встретил их струей прохлады и роскоши, столь же искусственной, сколь и подавляющей. Воздух здесь был густым и сладким, как патока, пропитанный ароматами дорогих специй, жареного мяса и свежеиспеченного лаваша. Золотистый свет от массивных люстр мягко ложился на белоснежные скатерти, заставляя сверкать хрустальные бокалы и позолоту на посуде. Это был мираж, тщательно сконструированный оазис благополучия, куда они вошли, словно незваные гости на чужой пир. Их уже ждали. За столиком в глубине зала, у самой стены, сидели его родители. Модест, бледный и подтянутый, как струна, его пальцы беспокойно барабанили по столу, Зарина, мать Арахила, сияла натянутой, обеспокоенной улыбкой. Он попытался улыбнуться сыну, севшему рядом, но внутри ощущал лишь зияющую пустоту. Этот вечер был не случайным праздничным ужином. Едва все обменялись первыми, неловкими фразами, как атмосфера в зале изменилась, будто сама реальность натянулась, стала тоньше, и в эту натянутую тишину, как нож в масло, вошла их группа.       Первым появился Даниэль Грейссман, или по-другому Даниэль Фаркас. Он позволил двери распахнуться перед ним, и его фигура в безупречном темно-сером костюме заполнила собой проем. Его холодный, сканирующий взгляд за секунду ощупал каждый угол зала, выискивая угрозы, оценивая обстановку. За ним двумя безмолвными тенями возникли Арнольд и Гидеон. Их мощные фигуры были облачены в дорогие бархатные черные костюмы, а красивые, бесстрастные лица обращены вперед, словно у солдат на параде. И лишь затем, словно главное действующее лицо, выходящее на сцену под занавес, появилась Ихезаль. В этот вечер она была так отчаянно очаровательна. Ее тёмные распущенные длинные волосы отливали стальным блеском и служили идеальным фоном для ее бледного, лишенного косметики лица с огромными, кукольными глазами, обрамлёнными пушистыми ресницами. Длинное белое платье облегало ее гибкий стан, ткань так тонко обрисовывала каждый изгиб. Она казалась хрупким призраком, затерявшимся среди грубой реальности.       Модест встал, чтобы поприветствовать гостей. Его лицо светилось непривычным, почти мальчишеским возбуждением, столь контрастирующим с его бледностью.       — Даниэль! Ихезаль! — его голос прозвучал громче, чем нужно, сорвавшись на неестественно высокую ноту. — Прошу, присоединяйтесь к нам.       Даниэль ответил церемонным, отточенным поклоном. Его улыбка была широкой и неподвижной, как маска.       — Модест, добрый вечер. Вы прекрасно выглядите, — его взгляд, скользнув по Джамиле, на мгновение зажегся в них что-то похожее на голод, — вся ваша семья.       Рассосавшись с неловкими улыбками и притворной легкостью, все уселись. Ихезаль опустилась на стул рядом с Даниэлем, прямо напротив Арахила. Она не смотрела ни на кого, ее тонкие пальцы с пугающим спокойствием перебирали салфетки. Арнольд и Гидеон заняли позиции по флангам, как часовые, готовые в любой миг ринуться в бой. Едва официант принял заказ на напитки, Модест, не в силах сдержать нетерпение, наклонился к Даниэлю.       — Даниэль, друг мой, я счастлив сообщить… реликвии из Иерусалима наконец-то доставлены. Мне сообщили буквально час назад. Все в целости и сохранности. После ужина мы можем сразу проехать к месту, где они хранятся.       Лицо Даниэля озарила та же самая, лишенная тепла радость, что светилась в глазах Модеста.       — Это прекрасные новости, Модест, очень своевременно.       И тут громкий, циничный хохот Гидеона разрезал воздух, как удар хлыста. Все вздрогнули, повернувшись к нему. Он откинулся на спинку стула, и его голубые, ледяные глаза с неприкрытой ненавистью уставились на Джамилю, которая смущенно отвела взгляд.       — Радоваться рано. — прошипел Гидеон, и его губы растянулись в злобной, волчьей ухмылке. — Мы же уже обсуждали этот деликатный момент, папаша. Одного этого «груза» недостаточно. Разве нет?       На столе повисла гробовая тишина, даже официант, подходивший с графином воды, замер на почтительном расстоянии, почуяв неладное.       — Сынок, — голос Даниэля прозвучал тихо, но в нем зазвенела сталь, готовая поразить, — о чем ты говоришь?       Гидеон игриво приподнял брови, его насмешливый взгляд скользнул по бледному, как полотно, лицу Ихезаль, а затем медленно, с театральным эффектом, перешёл на Арахила.       — Я говорю о том, что Ихезаль хочет другого, что для грамотного исполнения всей нашей задумки требуется еще один человек, желательно мужского пола. — он лениво, с преувеличенной небрежностью, указал длинным пальцем в сторону Арахила. — Вот этот, например, вполне сгодится.       Словно удар молота обрушился на стол. Модест побледнел так, что его кожа почти слилась с белизной скатерти, а рука, сжимавшая бокал с красным вином, задрожала, и темно-багровые брызги расплескались по белоснежной ткани, как капли свежей крови.       — Что?.. Что это значит, Даниэль? — он смотрел на своего «старшего друга» с животным, неосознанным ужасом. — О каком «человеке» он говорит? Арахил? Это безумие!       Даниэль не ответил. Он сидел, застыв, и его взгляд, тяжелый и грозный, был прикован к Ихезаль. Казалось, он пытался силой воли пронзить ее, вырвать ответ, заставить отречься от слов своего сына, а она… она будто бесконечно стыдилась происходящего. Ее плечи ссутулились еще больше, взгляд утонул в узоре на тарелке. Она напоминала ребенка, пойманного на ужасной, непоправимой шалости.       И именно в эту минуту всеобщего оцепенения, под гнетом тяжелого, звенящего молчания, она внезапно подняла голову. Ее кукольный, пустой взгляд устремился куда-то вверх, на балкон второго этажа, опоясывающий центральный зал ресторана. Атмосфера в «Самуре» вновь изменилась. Смех, мелодичный звон бокалов, гул приглушенных голосов — все смолкло, поглощенное внезапно навалившейся, абсолютной тишиной. Воздух сгустился, стал тягучим и тяжелым, им стало трудно дышать, словно они оказались на дне океана. А взгляд Ихезаль всё преображался на глазах, как небо перед ураганом. Сначала в нем была лишь отстраненная пустота выброшенной на берег ракушки, потом, из самых его глубин, всплыла и растеклась грусть, бездонная, вселенская, как ночь над пустыней, затем искорка радости, быстрая и неуловимая, как вспышка далекой звезды, потом живое, неподдельное, почти детское любопытство, и наконец, ее глаза словно ожили. В них вспыхнул огонь, воля, острое, болезненное осознание. Она перестала быть куклой и стала человеком, очень испуганным, очень одиноким, но живым, до дрожи в кончиках пальцев, до слез в уголках глаз.       Даниэль и его сыновья, словно по незримой команде, резко, почти синхронно, перевели взгляды туда же, куда смотрела она, и на их лицах, обычно таких сдержанных, отразилась буря противоречивых, яростных эмоций. Гнев, клокочущий и беспомощный, чистая, неразбавленная ненависть, направленная в одну точку и странное, извращенное облегчение охотников, наконец-то выследивших свою долгожданную, неуловимую дичь. Модест, ведомый их взглядами, с трудом повернул голову. За ним, сердце которого бешено колотилось, словно пытаясь вырваться из клетки грудной, обернулся и Арахил.       Прямо посередине балкона, непринужденно облокотившись о резную деревянную балюстраду, стоял мужчина лет двадцати пяти. Высокий, почти под два метра ростом, он был строен и поджар с фарфорово-бледной кожей, коротко стриженными белыми волосами, как первый снег в горах, отливая призрачным серебром в свете люстр. Но самое поразительное было его лицо, утонченное, с резкими, будто высеченными из мрамора чертами, с гордым, почти царственным выражением, на нём играла спокойная, победоносная ухмылка. Он был одет в простую чёрную кожаную куртку и стоял, словно наблюдая за спектаклем, разворачивающимся внизу. Мужчина смотрел прямо на их стол, и его взгляд, светлый, пронзительный и насмешливый, скользнул по всем присутствующим, но в конечном итоге остановился на Ихезаль. Он смотрел на нее, и в его глазах читалось что-то необъятное, что нельзя выразить никакими человеческими показателями.       Первым опомнился Даниэль. Он медленно, с ледяным, смертоносным спокойствием, повернулся к Гидеону. Его лицо было каменной маской, за которой бушевала буря.       — Ты всё ещё уверен, что нам нужен кто-то еще? — его вопрос прозвучал риторически, шипяще-тихо, словно змея перед укусом.       И затем, не дожидаясь ответа, он резко, по-военному, кивнул своим сыновьям. Братья подорвались со своих мест, сокрушительным рывком двух разъяренных хищников, стулья с грохотом опрокинулись на паркетный пол. Они молниеносно, не обращая никакого внимания на ошеломленных гостей и застывших официантов, устремились к лестнице, ведущей на второй этаж, их тела были напряжены до предела, готовые к схватке. Даниэль же, наоборот, двинулся к Ихезаль. Он подсел к ней ближе и положил свою жилистую руку ей на плечо. Жест со стороны мог показаться заботливым, почти отеческим, но костяшки его пальцев побелели от нечеловеческой силы, с которой он впивался в ее хрупкую ключицу, будто приковывая ее цепью к стулу. Она даже не вздрогнула, продолжая смотреть на незнакомца, не отрываясь и не моргая, словно загипнотизированная бабочка перед горящим светом свечи, а тот, на балконе, все так же смотрел на нее. Казалось, для него в этом переполненном людьми зале не существовало никого, кроме этой магнетической девушки, с глазами, в которых только что вспыхнула жизнь. Однако уже через несколько секунд, бросив последний, многообещающий, полный какого-то тайного знания взгляд, он развернулся с невероятной легкостью и скрылся из виду, растворившись в полумраке второго этажа, как призрак, уносимый ветром.       — Только без глупостей, дорогая. — тихо, но внятно прошипел Даниэль ей на ухо, его губы почти не шевелились.       Но она проигнорировала его, словно не слышала, вся ушедшая в то мгновение связи, что только что пронзило пространство между ней и незнакомцем.       — Это Он? Это Владар? Что же теперь будет, Даниэль? — голос Модеста дрожал, срывался на фальцет. Он был напуган и растерян, как ребенок, заблудившийся в темном лесу. — Отменяется ли наша сделка? Что происходит?       Даниэль медленно, с трудом, словно преодолевая огромное расстояние, перевел на него свой взгляд. Его глаза были пусты, как выжженная пустыня, улыбка исчезла.       — Да, это Он… это Владар… — Грейссман сделал паузу, подбирая верные слова. Обычно это хорошо у него получалось, но сейчас мешали нахлынувшие чувства. — Мои сыновья со всем разберутся, не стоит волноваться. – его глаза бегали с Модеста на Зарину, с Арахила на Джамилю. – И нет, наша сделка в силе. Чем больше, тем лучше. Я ведь прав?       — Им не потребуется помощь?       — Они хорошо подготовлены. Только шанс им дай, выложатся на полную, а шанс как раз нам так щедро предоставили. — он посмотрел на Ихезаль, что сидела, все так же завороженная, но теперь в уголках ее огромных глаз блестели непролитые слезы, а ее алые губы чуть тронула мелкая, предательская дрожь.       Было прекрасно видно, что она волновалась за него, и в этом волнении, в этой дрожи, была какая-то странная, запретная, отчаянная надежда. Модест тоже смотрел на нее, и в его глазах читалось полное смятение. Арахил же пребывал в очередном недоумении. Он ощущал исходящую от незнакомца ауру безраздельной власти, но не мог понять главного — сути этого молчаливого секундного переглядывания и последующей за этим суеты. Почему ее застывшая, мертвая душа, в которую он тщетно пытался достучаться, отозвалась на его появление таким шквалом прекрасных чувств, таких ярких и настоящих, которых он, Арахил, никогда в ней не видел и, быть может, уже не увидит никогда? Она лишь накричала на него несколько дней назад, выплеснула свою агрессию и отчаяние. В зале же постепенно, робко, как после взрыва, возобновились разговоры. Гости, оправившись от шока, вновь погрузились в свои трапезы и беседы, стараясь не смотреть на их стол. Прошло несколько минут прежде, чем Модест рискнул продолжить волнующую его тему.       — Даниэль, всё же рискну уточнить. В каком контексте вам нужен мой сын?       — В этом убеждён лишь Гидеон, который делает выводы на основе скрытых желаний моей любимой племянницы. За последние несколько дней мы уже почти отчаялись найти нашего белого волчонка и решили заменить его.       — Но мы же договорились использовать тело… — Модест осёкся, глянув на свою ничего не понимающую семью. – ты понял чье, которое я с таким трудом достал…       — Двое. – Фаркас сверкнул белоснежными зубами, показывая ему два пальца. – Нужны двое. Ты, верно, чего-то недопонял, мой друг. Я изначально упоминал двоих.       — Прелестную Ихезаль и…       — Нет. – отрезал Даниэль, опять перебивая его. – Ихезаль и двое – живой и, прошу прощения, милые дамы, — он перевёл взгляд на Джамилю и Зарину, — мёртвый. Мёртвого ты достал, мои сыновья сейчас ловят живого.       У Арахила резко стало темнеть в глазах. Мёртвый и живой? В трактате, что он читал с таким ужасом, такого не упоминалось. Там было сказано лишь про Жреца, коим и являлся этот белобрысый мужчина – в этом он теперь точно был уверен. Что за мёртвого достал его отец? По-видимому, чей-то труп и был той самой реликвией из Иерусалима. Речь ведь изначально шла о коллекционных предметах. Какой же нескончаемый кошмар. Однако сейчас он должен слушать и впитывать информацию как губка, а потом уже осмыслить и рассказать обо всём Далаху.       — В твоих интересах, чтобы они справились. – продолжал Даниэль. – Ведь если он снова пропадёт, придётся нам детальнее рассмотреть кандидатуру твоего сына. – Грейссман мягко кивнул на Арахила.       Модест тяжело выдохнул и закрыл лицо руками.       — Ну что же ты раскис? – усмехнулся Фаркас. – Пока что нечего бояться. Давайте же лучше узнаем, как дела у Вас, Зарина. Как проходит подготовка к свадьбе? — Зарина засияла натянутой, обеспокоенной улыбкой, и даже не успела ответить мужчине, как он уже задал следующий вопрос. – Кажется, вы забыли познакомить нас с этим очаровательным созданием. – Даниэль повернулся к Джамиле, и его взгляд разделал и выпотрошил ее, оценив каждую деталь. – Не смейте держать такую жемчужину в секрете. – он усмехнулся.       — Джамиля, – представилась она, и ее голос, звонкий и уверенный, приятно контрастировал с бархатной тишиной Даниэля, – очень приятно.       — Даниэль Грейссман, а это моя племянница – Ихезаль.       Ихезаль оставалась сидеть, лишь подняла на них свой взгляд.       — Как Вам город? – искренне поинтересовалась Джамиля.       — Яркий город, очень древний. – произнесла она наконец дежурную бессмысленную фразу, и ее голос, тихий и мелодичный, прозвучал, как далекий колокольчик. Она говорила, глядя куда-то мимо них, в пространство за спиной Арахила. Даниэль, улыбаясь своей неизменной улыбкой, внимательно наблюдал за этой сценой, словно режиссер, оценивающий игру своих актеров.       — А ты, Арахил, после свадьбы сразу уедешь в Петербург? Или только в конце лета? – мягко вставил он, поворачивая разговор в нужное ему русло. – Вы же учились в одном университете вместе с Ихезаль, не так ли?       Ихезаль медленно перевела взгляд на Арахила. В ее глазах мелькнула легкая досада.       — А Вы разве не помните? – внезапно внутри парня появилась уверенность, страх, испытываемый в присутствии Даниэля, отступил.       — Чего же? – Грейссман невинно захлопал глазами, и этот жест невероятно разозлил Арахила.       — Вы вели у нас один предмет…       Мужчина грубо перебил его, засмеявшись, остальные присутствующие за столом неловко молчали, смотря то на одного, то на другого.       — Исключено, последние пять лет меня вообще не было в России.       — Я точно Вас помню.       — Сынок, ты, верно, что-то путаешь. – тяжёлая рука Модеста легла на плечо парня.       — Но…       — Путаешь, Арахил. – его вновь перебили.       — Мы пересекались пару раз на лекциях. – произнесла она, подбирая слова.       Ее слова были обезличенными, сухими, как гербарий. Арахил почувствовал укол, ведь в его памяти всплывали совсем другие картины – их смех в университетских кабинетах, совместные в кафе на обеденных перерывах, ее загадочные улыбки, которые он тогда принимал за проявление симпатии.       — Да, – кивнул он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – Ихезаль… Ихезаль всегда была очень сосредоточена на учебе.       — Только на учёбе? – тонко улыбнулся Даниэль. – Не уверен, что это правда в полной мере, хотя в нашей семье это ценится. А Вы, Джамиля, тоже связаны с университетским миром? Или Ваше время ещё не настало? Чем увлекаетесь? Вы родственница семьи Модеста? — его вопрос, заданный с подкупающей учтивостью, был отточенным лезвием.       — О, я предпочитаю создавать красоту. Дизайн, мода – вот что заставляет мое сердце биться чаще. Я не родственница Модесту Ибрагимовичу, мы с Арахилом… дружим. — Джамиля встретила его взгляд без страха.       Даниэль мягко рассмеялся.       — Молодость… Как прекрасно это время, когда все дороги открыты, и сердце еще не сделало свой окончательный выбор. – его взгляд скользнул от Джамили к Ихезаль, а затем к Арахилу. Он выстраивал цепь, изучая связи.       — А у вас, Ихезаль, в Петербурге были увлечения? – не унималась Джамиля, чувствуя себя рыбкой, которая решила поиграть с акулой. – Должны же вы были заниматься чем-то кроме учёбы. Как скрашивали вечера?       Наступила короткая, но густая пауза. Ихезаль опустила глаза, ее длинные, темные ресницы отбросили тень на бледные щеки.       — Я смутно помню то время. – произнесла она тихо, и в ее голосе прозвучала такая тоска и такая окончательность, что даже Джамиля на мгновение смутилась.       — Даниэль, — обратился к этому волку в овечьей шкуре Модест, — не станем мучать молодых вопросами. После появления… в общем, разговор не клеится, давай на чистоту. Может, поедем и посмотрим посылку, что наконец пришла? А то провозимся до рассвета.       Арахил смотрел на девушку и чувствовал, как старая рана, которую он считал зажившей, снова раскрывается. Она была здесь, в нескольких сантиметрах от него, но пропасть между ними оказалась бездонной. Что с ней стало? Она сошла с ума?