9. Величие Господа и достоинство человека

      2 августа 2027 года       Машина, мощный черный внедорожник, пожирала километры ночной дороги, унося их прочь от фальшивого сияния «Самура», от давящего спокойствия матери и Джамили, оставшихся дожидаться в клетке из позолоты и приторных улыбок. В салоне царила гробовая тишина, нарушаемая лишь монотонным гулом мотора и свистом ветра за стеклами. Воздух внутри казался густым, спертым, пропитанным немой враждой и тягостным ожиданием.       Арахил сидел на переднем сиденье, прижавшись к дверце, и чувствовал, как каждый нерв его тела напряжен до предела. Его отец, Модест, за рулем, впивался взглядом в убегающую в темноту трассу, его пальцы судорожно сжимали руль, выдавленные костяшки белели на смуглой коже. Позади Арахила, отгородившись незримой, но прочной стеной, разместились Даниэль и Ихезаль. Грейссман сидел расслабленно, его поза выражала полное спокойствие, но в узких прорезях глаз таилась леденящая бдительность хищника, высматривающего добычу в ночи. Он не произносил ни слова, и от этого его молчание становилось громче любого крика. Ихезаль же выглядела совершенно потерянной. Она сидела, склонив голову, и безостановочно теребила длинные пряди своих темных волос, накручивая их на тонкие пальцы. Ее плечи были напряжены, а взгляд, устремленный в темное окно, не видел ничего, кроме собственных, терзающих душу видений. Иногда ее тело вздрагивало от легкой судороги, и она глубже вжималась в кожаное сиденье, словно пытаясь стать меньше, невидимой. Арахил ловил ее отражение в стекле и видел в нем не ту загадочную и дерзкую однокурсницу, что смеялась с ним в петербургских кафе, а загнанного, испуганного зверька, пойманного в капкан чужой воли. Его сердце сжималось от странной смеси жалости, обиды и неукротимого любопытства. Что за сила держала ее в такой власти? Что за кошмар заставлял трепетать каждую клеточку ее существа?       Модест резко свернул с асфальтированной трассы на разбитую грунтовую дорогу, ведущую вглубь заброшенной промышленной зоны. В свете фар мелькали полуразрушенные корпуса цехов, ржавые каркасы и горы битого кирпича. Мир за окном превратился в лунный пейзаж, безжизненный и негостеприимный. Наконец, в конце ухабистой дороги показался их пункт назначения, длинное, низкое здание склада с выбитыми окнами, похожее на спящего исполинского зверя. Перед въездными воротами, слабо освещенными одиноким фонарем, стояли две неподвижные фигуры. Как только внедорожник замер, эти фигуры отделились от стены и приблизились. Двое мужчин, высоких, с широкими плечами, облаченных в черную тактическую форму. Их лица скрывали балаклавы, оставлявшие на виду лишь холодные, безразличные глаза. Они двигались с отточенной, молчаливой эффективностью солдат или профессиональных охранников. Один из них беззвучно открыл водительскую дверь.       — Внутри. — прозвучал его голос был глухим и лишенным интонаций.       Группа вышла из машины. Ночной воздух, холодный и влажный, обжег легкие Арахила. Пахло ржавчиной, пылью и чем-то сладковатым и затхлым, словно от давно забытого погреба. Модест кивком ответил людям в балаклавах и, не говоря ни слова, двинулся к зияющему черному проему распахнутых ворот. Даниэль последовал за ним, его темный костюм сливался с тенями. Ихезаль шла следом, походка ее была неуверенной, будто она брела по краю пропасти. Арахил замыкал шествие, чувствуя, как тяжесть происходящего давит на него, словно физический груз. Внутри склада царил почти абсолютный мрак и гнетущая тишина, нарушаемая лишь шорохом их шагов по бетонному полу, покрытому слоем пыли и птичьего помета. Лучи фонарей, которые взяли их провожатые, выхватывали из тьмы груды непонятного металлолома, обрывки рваных брезентов и гигантские тени, пляшущие на стенах с осыпающейся штукатуркой. Воздух здесь казался еще более густым, стоячим, им было трудно дышать. Охранники провели их в дальний угол огромного помещения, к массивной железной двери, ведущей, судя по всему, в подвал. Один из них рывком открыл ее, скрип ржавых петель прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине.       Вниз уходила узкая бетонная лестница. Пахнуло сыростью, плесенью и холодом камня. Спуск казался бесконечным. Наконец, они оказались в просторном подвальном помещении. Оно было слабо освещено единственной тусклой лампочкой под потолком, отбрасывавшей длинные, искаженные тени. Стены из грубого камня местами покрывал зеленоватый мох. В самом центре зала, на покрытом грязью полу, стоял большой деревянный ящик, примерно в человеческий рост, накрытый тяжелым, темным, пыльным брезентом. Модест жестом отпустил охрану. Люди в балаклавах так же молчаливо, как и появились, развернулись и скрылись на лестнице. Звук захлопнувшейся железной двери прозвучал финальным аккордом, отрезав их от внешнего мира. Теперь они остались в этом каменном мешке одни — отец, сын, Даниэль и Ихезаль.       Модест подошел к ящику. Его лицо в тусклом свете выглядело осунувшимся, почерневшим от теней. Он молча взялся за край брезента и одним резким движением сорвал его. Пыльная ткань с глухим шорохом упала на пол, открыв взорам массивный ящик из темного, старого дерева, скрепленный толстыми металлическими полосами.       — Арахил, помоги. — тихо попросил Модест, и его голос прозвучал хрипло, с непривычной ноткой неуверенности.       Арахил, повинуясь, шагнул вперед. Вместе они откинули тяжелую крышку ящика. Внутри, уложенные в плотные ниши из пожелтевшей пупырчатой пленки и древесной стружки, лежали два предмета. Один — массивная квадратная железная квадратная коробка, покрытая сложной, потускневшей от времени гравировкой. Второй — высокая, узкая, вертикальная коробка, напоминающая по форме гробницу, выполненная из того же темного металла. Модест, напрягаясь, с помощью сына извлек обе коробки из упаковки и поставил их на пол. Металл глухо звякнул о бетон. Затем отец достал из кармана пиджака два маленьких, причудливой формы ключа из темного, почти черного металла и протянул их Даниэлю.       — Держи. Дело сделано. — произнес Модест, и в его словах прозвучало облегчение, смешанное с глубочайшей усталостью.       Однако Даниэль не протянул руку. Он стоял неподвижно, его взгляд скользнул с ключей на бледное, как полотно, лицо Ихезаль.       — Нет, Модест. — бархатный голос Грейссмана прозвучал тихо, но властно, заполняя все пространство подвала. — Это должна сделать она. Только Ихезаль.       Все взгляды устремились на девушку. Та замерла, ее глаза, полные животного ужаса, были прикованы к металлическим коробкам. Она медленно, будто против своей воли, сделала шаг вперед, затем еще один. Ее дыхание стало частым, поверхностным, грудная клетка судорожно вздымалась под тонкой тканью платья. Казалось, каждый сантиметр ее существа кричал от страха и сопротивлялся. Она приблизилась к Модесту, ее рука, тонкая и бледная, дрожала так сильно, что, когда тот вложил в ее ладонь холодные железные ключи, они чуть не выскользнули из ослабевших пальцев. Арахил наблюдал за этой сценой, и его разум отчаянно пытался найти логику в происходящем. Если доставили труп, то почему ящика два? Он смотрел на ее дрожащие пальцы, сжимающие ключи, на ее застывшее в муке лицо, и внезапно с болезненной ясностью осознал всю глубину ее плена. Тишина в подвале оказалась звенящей, плотной, словно наполненной незримой тягучей смолой. Она давила на барабанные перепонки, поглощала каждый случайный шорох, делая его оглушительным. В центре этого каменного мешка, под тусклым светом одинокой лампы, застыла девушка, сжимая в дрожащих пальцах холодные железные ключи. Ее дыхание срывалось, превращаясь в прерывистые, мелкие вздохи, а глаза, полные бездонного ужаса, были прикованы к темным металлическим коробкам, стоявшим перед ней, подобно саркофагам.       Словно движимая не собственной волей, а невидимыми нитями марионетка, она сделала неуверенный шаг к большой, вертикальной коробке. Ключ с глухим щелчком, прозвучавшим как выстрел в тишине, вошел в замочную скважину. Поворот — и замок с тяжелым, утробным лязгом отперся. Ихезаль замерла на мгновение, ее пальцы легли на холодную крышку. В них читалась нерешительность, смешанная с отвращением, будто она готовилась прикоснуться к чему-то оскверненному. Она откинула крышку. Внутри, в бархатных потемневших ложах, лежало сверкающее белизной содержимое. Ихезаль, затаив дыхание, медленно, с почти болезненной нежностью, извлекла оттуда одеяние. Это оказались царские, ритуальные одежды из плотного белого шелка, струящиеся и тяжелые. Золотые нити, расшитые по подолу, рукавам и высокому воротнику, складывались в гипнотические, древние узоры, напоминающие то ли спирали галактик, то ли цепи. В полумраке подвала шелк отсвечивал матовым перламутром, а золото мерцало тусклым, но властным блеском, будто храня отблески забытых солнц. Дева прижала одеяние к себе, обвила его руками, уткнулась лицом в прохладную, шелковистую ткань. Ее плечи затряслись. Тихий, сдавленный стон вырвался из груди, перетекая в беззвучные, но отчаянные рыдания. В этом жесте не было радости обретения, скорее, в нем сквозила бесконечная, всепоглощающая печаль, горькое прощание с чем-то безвозвратно утраченным. Слезы, крупные и горячие, катились по ее щекам, оставляя темные следы на безупречной белизне шелка.       Арахил, наблюдая за этой сценой, испытывал странную, раздирающую душу смесь чувств. Жалость, острая и колющая, поднималась к горлу, готовая вылиться в слова утешения. Он видел ее хрупкость, ее беззащитность перед этим спектаклем, режиссером которого выступал Даниэль, но одновременно в нем клокотало нечто иное — недоумение и даже раздражение. Эти театральные рыдания, этот почти языческий трепет перед куском ткани… Все это казалось ему чуждым, надуманным, частью того безумного мира, в который он оказался втянут. Он сделал шаг вперед, рука его непроизвольно потянулась к ней, чтобы коснуться плеча, ободрить, но слова застряли в горле. Что он мог сказать? Чем его обычные, человеческие слова помогут в этом ритуале, полном мистического ужаса?       Модест молчал, отведя взгляд. Его лицо выражало лишь усталость и желание поскорее покончить с этим. Он стоял, погруженный в свои мысли, словно отгораживаясь от происходящего стеной прагматичного безразличия. Тихое, притворное цоканье языком разрезало воздух. Даниэль, с гримасой напускного сочувствия на лице, медленно приблизился к рыдающей Ихезаль.       — Ну, ну, милая, — прошептал он, протягивая руки для объятия, — не стоит так убиваться. Он умер слишком давно, да и ты его совершенно не знала. Прими эту боль.       Его прикосновение оказалось последней каплей. Ихезаль вздрогнула, словно от удара током, и резко, с силой, которой нельзя было ожидать от ее хрупкого тела, оттолкнула его. В ее глазах, полных слез, вспыхнула настоящая, дикая ярость.       — Не прикасайся ко мне! — ее голос, хриплый от слез, прозвучал как скрежет железа. — Никогда!       Она, все еще рыдая, но уже с демонстративной, почти грубой решимостью, аккуратно уложила сияющее белое одеяние обратно в ящик и захлопнула крышку. Казалось, она намеренно делала все медленно, борясь с дрожью в руках, чтобы взять себя в руки, затем ее взгляд упал на квадратную железную коробку. С новым ключом девушка подошла к ней. Движения ее теперь казались отрешенными, механическими. Замок поддался легче. Крышка откинулась, открыв взгляду то, что лежало внутри на черном бархате.       Ихезаль замерла. Рыдания ее разом прекратились, словно перекрытый кран. Все ее тело окаменело, а в подвале воцарилась абсолютная, леденящая тишина, даже ее дыхание стало неслышным. Она смотрела в коробку широко раскрытыми глазами, в которых смешались шок, неверие и леденящий душу ужас, затем она протянула руки к лежащим внутри останкам. Арахил, всё ещё неотрывно смотря, почувствовал, как по его спине побежали ледяные мурашки. Несомненно, она увидела там останки. Он всматривался в ее застывшее, побелевшее лицо, пытаясь прочесть ответ, но видел лишь отражение бездны, в которую она смотрела. И в этот миг его прежнее раздражение исчезло, сменившись первобытным, животным страхом.       Ихезаль резко отпрянула.       Первая волна была подобна удару тока низкого напряжения, пробежавшего от копчика до затылка. Не боль, а предупреждение. Ихезаль лишь успела почувствовать, как мурашки, будто рои мерзких насекомых, забегали под кожей. Пальцы на ногах свело судорогой, с такой силой, что кости фаланг затрещали, словно сухие прутья. Она издала короткий, задыхающийся звук, больше похожий на рык, и ее тело, еще секунду назад устремленное вперед, к коробке с истлевшими костями, вдруг стало абсолютно чужим, тяжелым манекеном. Ноги подкосились, они отказали, мгновенно и тотально. Это было похоже на то, как если бы кто-то перерезал невидимые нити, державшие ее. Девушка рухнула на колени, и удар о бетон отозвался в тазобедренных суставах глухим, костным эхом. Руки, инстинктивно вытянутые вперед, чтобы схватить нечто невидимое, застыли в воздухе, онемевшие, одеревеневшие.       А потом пришел второй удар, уже настоящий. Ее позвоночник выгнулся назад с такой чудовищной силой, что ей почудился ужасный, сухой хруст, будто хребет вот-вот разломится пополам. Голова запрокинулась, и ее взгляд, застывший в ужасе, уперся в черный, покрытый копотью и паутиной свод тоннеля. Горло сдавила невидимая рука, перекрывая воздух. Она пыталась вдохнуть, но ее диафрагма была скована ледяным обручем. В ушах зазвенело, а перед глазами поплыли кровавые пятна, сливающиеся в причудливые, кошмарные узоры.       Судороги перестали быть единым спазмом, дифференцировавшись. Бедренные мышцы свело в каменные узлы. Они дергались, бились в конвульсиях, швыряя ее голени по бетону. Пятка содрала кожу о шершавую поверхность, оставляя кровавый след. Пальцы ног выгнулись в неестественной судороге, когтями впиваясь в подошву туфель. Руки Ихезаль начали хлестать по воздуху и по полу, не подчиняясь никакой логике. Локти с грохотом бились о бетон. Плечевые суставы выкручивало так, что казалось, они вот-вот выскочат из суставных сумок. Пальцы скрючились, превратившись в когтистые лапы, которые царапали пол, ломая ногти о цемент. В какой-то момент ее левая рука с такой силой ударила ее же по груди, что на мгновение перехватило дыхание. Мышцы лица перекосились в гримасе, не принадлежавшей ни человеку, ни зверю. Губы оттянулись, обнажая сжатые в оскале зубы. Щека дергалась, подергиваясь в бешеном ритме. Глаза закатились так, что были видны только белки, пронизанные кровавыми нитями лопнувших капилляров. Шейные мускулы натянулись, как канаты, и голова начала биться затылком о пол. Тупой, ритмичный, зловещий стук, отсчитывающий такты ее агонии.       Она была куклой, попавшей в руки безумного, сильного кукловода, который рвал ее нитки, ломал каркас, издевался над формой. Внутри тела бушевал пожар. Казалось, ее внутренности перекручивались в узлы, менялись местами. Кишечник, матка, желудок стали единым клубком живого, страдающего мяса, и тогда началось извержение. Сначала ее просто вырвало воздухом — резкий, болезненный спазм. Потом из пищевода хлынула прозрачная пенистая слизь. Она залила ей подбородок, попала в нос, заставив захлебнуться и закашляться, что лишь усугубляло конвульсии. Затем что-то белое хлынуло густым, теплым, обжигающим горло фонтанчиком. Оно било из нее с невероятной силой, будто какой-то насос, расположенный глубоко в ее груди, работал на износ. Запах, сладковатый, удушающе-молочный, смешался с вонью рвоты и ржавчины. Ихезаль, вся в этой липкой, белесой жиже, билась и захлебывалась собственными соками, которые стало для нее пыткой. Каждый новый спазм выжимал из ее рта новые струи, заливая ее платье, руки, пол. Это было актом глумления, осквернения самого святого, что в ней было, превращенного в отвратительную физиологическую жидкость.       И в разгар этого хаоса, когда ее тело уже было одним сплошным нервным оголенным окончанием, случилось новое, самое ужасное. Глубоко внизу, в тазу, что-то порвалось. Это было ощущение внутреннего взрыва, разрыва плоти, разъема, а вслед за этим из нее хлынула кровь, тёмная, густая, почти черная, как сырая нефть, липкая и теплая. С потоком тело девушки затряслось с новой, нечеловеческой силой. Ее выгибало в дугу, живот втягивалось, а потом с невероятной силой выпячивалось, будто пытаясь вытолкнуть из себя ребенка. Каждый такой спазм-потуга выжимал из ее легких хриплый, животный стон, и из нее выливалась новая порция черной, пульсирующей массы. Эта черная субстанция, растекавшаяся по полу и смешивающаяся с другими жидкостями, казалась живой. Она ползла, цепляясь за неровности бетона, и в ее глубине что-то пульсировало, будто пытаясь сформироваться во что-то осязаемое.       Судороги стали медленнее, но мощнее. Каждый удар о пол теперь был подобен удару кувалды. Ее сознание отключилось и осталась лишь чистая, животная агония. Тело, разбитое, измотанное, продолжало свой жуткий танец, выплескивая наружу последние остатки жизни. И когда наконец судороги начали стихать, настало полное, тотальное опустошение. Ее конечности лишь подрагивали в такт уходящим спазмам, как у подстреленной птицы. Она лежала в луже, сотканной из нее самой, и была ничем. Пустой оболочкой, из которой выпотрошили все: разум, душу и остатки человечности.       Застывшая фигура Ихезаль, ее остекленевший взгляд, всё ещё устремленный в маленькую железную шкатулку, и звенящая тишина длились, казалось, вечность. Воздух в подвале сгущался, наполняясь незримой угрозой, тяжелой и невыносимой. Арахил чувствовал, как по его спине ползут ледяные мурашки, его сильно тошнило от вида этого зрелища. Парень видел, как лицо девушки теряло последние краски, становясь восковым, почти прозрачным, а зрачки сужались в булавочные головки, отражая лишь ужас перед невидимой другим кошмарной галлюцинацией.       Внезапно Даниэль, до этого момента наблюдавший за ней с невероятным шоком и оцепенением, резко рванулся с места. Его движения оказались стремительными, кошачьими, лишенными привычной изматывающей медлительности. Он подбежал к лежащей Ихезаль и, не говоря ни слова, с силой вцепился ей в плечи.       — Ихезаль! — его голос прозвучал как шипение разъяренной змеи.       Но она не реагировала, продолжая смотреть сквозь него, сквозь стены, в иную реальность. И тогда ладонь Даниэля со всей силы обожгла ее щеку оглушительной пощечиной. Звук удара, сухой и резкий, как выстрел, отозвался эхом в каменном мешке подвала. Арахил и Модест вздрогнули, всё ещё будучи не в силах поверить в происходящее. Прежде чем они успели опомниться, вторая пощечина, еще более сильная, заставила голову девушки дёрнуться.       — Вернись! — закричал Даниэль и заговорил что-то на том самом гортанном, нечеловеческом языке, звуки которого напоминали скрежет камня и шепот песка.       Он не отпускал ее, прижимая свою ладонь ей ко лбу. Пальцы его впивались в кожу, костяшки белели от напряжения. Казалось, он вбивал ей в сознание свою волю, силой выдергивая из когтей нахлынувшего безумия. И случилось чудо. Тело Ихезаль напряглось и вновь обмякло. Дикий, невидящий ужас в ее глазах помутнел, отступил, сменившись растерянностью, а затем физической болью. Тихий, жалобный стон вырвался из ее пересохших губ. Она часто заморгала, пытаясь сфокусировать взгляд.       Только тогда оцепенение отпустило Модеста и Арахила. Они бросились вперед, поднимая девушку, которая уже не была способна стоять на ногах. Модест, скинув с себя дорогой пиджак, накинул его на ее дрожащие плечи. Ихезаль, слабая и беспомощная, повисла на их руках, ее дыхание оставалось прерывистым и поверхностным. Даниэль отступил на шаг, его собственное лицо покрыла мертвенная бледность. В его глазах, обычно таких холодных и уверенных, плясали отблески неподдельного, животного страха.       — Господи… - прошептал мужчина. – Что это было?       — Порождение... от Жреца… — голос Грейссмана дрожал, срывался, — вернее от его останков. Она дотронулась до них и инстинктивно запустила процесс «рождения Лика»... — он сделал паузу, сглатывая комок в горле, и посмотрел на Модеста, пытаясь вложить в слова всю серьезность положения. – Я не понимаю! Это всего лишь истлевшие кости, прах! Резонанс не состоялся бы. Нечему рождаться! Она бы просто... умерла… Сейчас же она в пограничном состоянии. Видимо, их предназначение состояло в том, чтобы усмирить её…       Слова повисли в воздухе, тяжелые и неумолимые. Арахил смотрел на бледное, по-детски беззащитное лицо Ихезаль, прижатое к плечу его отца, и его собственный разум отказывался принимать услышанное. «Порождение от Жреца», «умерла»... Это звучало как бред, но леденящий ужас, исходивший от самого Даниэля, превращал бред в пугающую реальность. Он чувствовал, как его собственное представление о мире трещит по швам, открывая пропасть, на дне которой пляшут тени древних, непостижимых кошмаров.       Внезапно скрипнула дверь, ведущая наверх. В подвал, нарушая гнетущую атмосферу, спустились Арнольд и Гидеон. Они представляли собой жалкое зрелище: дорогие костюмы покрывала грязь и пыль, на лице Гидеона красовалась ссадина, а волосы их были растрепаны. Они двигались медленно, сгорбившись, словно провинившиеся школьники, не решаясь поднять глаза на отца. Братья подошли к Даниэлю. Арнольд, обычно невозмутимый, смотрел в пол.       — Отец... — начал он, его голос звучал приглушенно, — он... ускользнул. Мы почти настигли его у старых доков, но... он исчез, словно растворился в воздухе.       Наступила секунда оглушительной тишины, а потом лицо Даниэля исказила гримаса такой чистой, беспрепятственной ярости, что Арахилу стало не по себе. Казалось, из человека он превратился в разъяренного демона.       — Ускользнул?! — крик сорвался с его уст, заставляя Арнольда и Гидеона невольно вздрогнуть. — Двое вооруженных, подготовленных мужчин не смогли справиться с одним? Вы что, совсем разучились думать? Я так долго ждал этого! Я давал вам два года! Два года вы гонялись за ним! При этом он постоянно крутился у вас под боком!       Грейссман обрушил на них шквал слов на том самом странном языке, его голос хлестал, как бич. Гидеон молча сносил унижение, сжимая кулаки, а Арнольд вдруг оторвал взгляд от пола и перевел его на Ихезаль, все еще слабую и бледную, стоявшую между Модестом и Арахилом.       — Отец. — он резко прервал тираду Даниэля, и в его голосе прозвучала несвойственная ему тревога. — Что с ней? Она ранена?       Даниэль, отвлеченный от гнева, резко выдохнул. Его ярость мгновенно сменилась холодной, деловой эффективностью.       — Нет. Последствия резонанса с мёртвым Жрецом. Ей нужен покой, иначе последствия станут необратимыми.       Арнольд, не говоря ни слова, шагнул вперед, аккуратно принял ослабевшее тело Ихезаль из рук Модеста и Арахила. Он держал ее с удивительной для его мощи нежностью.       — Я отвезу ее домой и уложу. Она должна прийти в себя. — коротко бросил он отцу и, не дожидаясь ответа, понес ее к выходу, его шаги гулко отдавались по бетонной лестнице.       Даниэль смотрел им вслед, его грудь тяжело вздымалась. Он провел рукой по лицу, и когда повернулся к Модесту и Арахилу, в его глазах читалась усталость и тень смущения.       — Модест... Арахил... — он начал, его голос вновь обрел бархатистость, но теперь в ней слышались искренние извинения. — Простите за эту... неприятную сцену. Ситуация вышла из-под контроля. — он глубоко вздохнул. – И я вынужден сообщить дурную весть. Завтра мы не сможем присутствовать на свадьбе вашей дочери. Ихезаль потребуется время на восстановление, а мне предстоит разобраться с последствиями сегодняшнего провала.       Модест, все еще бледный и потрясенный, кивнул. В его глазах читалось странное облегчение, смешанное с пониманием.       — Я все понимаю, Даниэль, конечно. Главное, чтобы Ихезаль поправилась. Передайте ей наши пожелания скорейшего восстановления.       Арахил молча наблюдал за этой развязкой. Его ум лихорадочно работал, пытаясь собрать воедино все обрывки: ярость Даниэля, его страх, провал братьев, таинственного «Него», чье появление приводило всех в состояние, близкое к панике, и хрупкую, разбитую Ихезаль, оказавшуюся в центре этого шторма. Он смотрел на пустующую теперь дверь, в которую унесли девушку, и чувствовал, как в его душе закипает новый виток вопросов, на которые, он знал, простых ответов не существовало. Мир больше не казался ему знакомым и безопасным. Он треснул, и из трещины на них смотрело нечто древнее, голодное и абсолютно безжалостное.              2 августа, 2027 год       Черный лексус Модеста скользил по пустынным проспектам, словно тень, плывущая по дну безмолвного океана. Свет фар выхватывал из мрака бархатистой ночи призрачные очертания спящих вилл, сомкнувшиеся ставни магазинов, одиноких прохожих, спешащих укрыться в уютных норках своих домов, но внутри салона царил совсем иной мир. Арахил сидел на пассажирском сиденье, прижавшись лбом к холодному, влажному от конденсата стеклу. Его тело стало оболочкой, пустой и безжизненной, в то время как сознание пожирало само себя, выжигая изнутри остатки наивной веры в привычный, понятный мир. Он закрыл глаза, и тотчас же из глубин памяти всплыл образ, от которого кровь стыла в жилах и душа сжималась в ледяной комок. Хрупкая, неземная Ихезаль, превратившаяся в марионетку, разрываемую невидимыми, адскими нитями. Он видел снова как ее изящное тело, всего мгновение назад бывшее воплощением грации, вдруг сковывали нечеловеческие судороги, как оно выгибалось в дугу, костлявым мостом меж полом и потолком того проклятого подвала, с таким хрустом, что казалось хребет вот-вот разломится, не вынеся чудовищного насилия над плотью. Он слышал тот ужасный, немелодичный скрежет ее костей.       «Как будто что-то чужеродное, темное и древнее, дремавшее в ее чреве, вдруг проснулось и рвалось наружу, разрывая ее на части, пытаясь вырваться из этой хрупкой, человеческой оболочки». — лихорадочно думал Арахил, впиваясь пальцами в кожу сиденья. Его мысленному взору явилась та отвратительная, белесая пена, что била из ее перекошенного рта густыми струями, словно сама сущность жизни, изнасилованная и извращенная, изливалась из нее, оскверняя все вокруг, а потом эта черная кровь, темная, густая, пульсирующая собственной, зловещей жизнью, она не могла обрести какую-то единую физическую форму. «Что это было? — в отчаянии вопрошал он сам себя, чувствуя, как его собственное нутро сжимается в спазме тошноты. — Порождение от Жреца…». Ледяная дрожь пробежала по его спине. Но он ведь видел это собственными глазами! Видел, как ее душа, ее сознание были изгнаны из собственного тела, как в нем оставалась лишь чистая, безличная агония, мука материи, из которой лепят нечто новое, ужасное и непостижимое.       Его размышления, мрачные и беспорядочные, были прерваны глухим, усталым голосом отца.       — Ты в порядке, сынок? — Модест не сводил глаз с дороги, но его пальцы, сжимавшие руль, были белы от напряжения.       — В порядке? — горько усмехнулся Арахил, и его голос прозвучал хрипло, словно его горло было заполнено пылью из того самого подвала. — После того, что мы видели? После того, как я видел, как человека, как живое существо разрывает на части изнутри какой-то запредельной силой? Как можно быть в порядке, пап?       Он слышал, как сдавленно захрипел Модест.       — Я знаю, это было ужасно, но Даниэль сказал, что это последствия резонанса, непредвиденная реакция. Я сам не ожидал, а если бы знал, не стал бы тащить тебя в то место.       — Непредвиденная реакция? — Арахил резко повернулся к отцу, и в его глазах вспыхнул огонь, который он долго в себе подавлял. — Ты тоже называешь это «непредвиденной реакцией»? Это было похоже на пытку!       — Арахил! — голос Модеста прозвучал резко, с отзвуком былой власти, но тут же сник, сломленный. — Ты не понимаешь, что стоит на кону. Тысячелетия ожидания, целые цивилизации, что поднимались и рушились в ожидании этого момента! Я причастен к чему-то неизмеримо большему, чем наши жалкие человеческие жизни! И хочу… - мужчина тяжело выдохнул, будто размышлял над тем, сказать сыну нечто секретное или же промолчать.       — Большему? — Арахил с презрением выдохнул. — Большему, чем жизнь твоего сына? Ведь этот безумец Гидеон и его папаша уже поглядывают на меня, как на запасную деталь! Ты слышал его? Я для тебя теперь что? Расходный материал?       Машина резко дернулась, будто Модест на мгновение отпустил руль.       — Нет! — в его голосе прозвучала подлинная, неистовая боль. — Никогда! Я сделаю все, чтобы оградить тебя, твою мать, сестру! Все, что я делаю, я делаю ради вас! Ради того, чтобы мы обрели… то, что недоступную простым смертным.       — Ценой жизни другой девушки? Ценой меня? — Арахил покачал головой. — Ты говорил о «реликвии». Я думал о каких-то артефактах, древних книгах, а ты привез гроб с костями! Ты осквернил могилу, пап! Ради чего?       — Арахил! — Модест ударил ладонью по рулю, и гулкий звук заполнил салон. — Это реальность! Та, что была до нас и будет после! Мы песчинки во всей вселенной, и нам выпала обязанность стать частью величайшего преображения! Даниэль вовсе не сумасшедший, он тот, кто всё устроит. Помогая ему мы обретём величие.       — Величия? — Арахил снова горько усмехнулся. — Я видел не величие, пап, а падение. Я видел, как в глазах Ихезаль, всего на мгновение, вспыхнула жизнь, когда она смотрела на того мужчину на балконе, а потом ее снова поглотила тьма, более глубокая, чем прежде. И ты называешь это величием?       Он умолк, глядя в темное окно, они уже подъезжали к дому. Огни родного дома, обычно такие теплые и приветливые, теперь казались ему хитро расставленными ловушками, маскирующими бездну, что зияла в самом его основании.       — Он не человек, — тихо ответил Модест, затормаживая у подъезда, — не в том смысле, в каком мы с тобой, и она тоже, и Даниэль. Они Жрецы и их сила иного порядка. Ты не понимаешь, но это только пока.       В голове Арахила прозвучали слова Ихезаль, которая в истерике твердила ему то же самое. Отец выключил зажигание и в салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием остывающего мотора.       — Она теперь одна, — вдруг произнес Арахил, не в силах выгнать из головы образ Ихезаль, которую уносил на руках Арнольд, — в том доме, с этими ужасными людьми. Что с ней будет, пап? Что они с ней сделают?       — Что должно случиться, сынок. — его голос прозвучал как похоронный звон. — Они помогут ей выполнить своё предназначение, свой долг, а мы во что бы то ни стало должны ей в этом помочь.       От непонимания стало невыносимо и Арахил чувствовал, что должен был заговорить, должен был сорвать с губ этот комок недоумения и страха.       — Эта ночь… — его голос прозвучал хрипло. —Я не могу просто отмахнуться от того, что видел. Мои мысли путаются, разум отказывается верить.       — Я понимаю, к чему ты клонишь, но не могу тебе ничего рассказать, не сейчас, Арахил. — проговорил он, и в его голосе сквозила усталость, способная свалить с ног быка. — Я измотан, каждая кость ноет от напряжения. Давай отложим этот разговор.       — Отложим? — в голосе Арахила зазвенела горькая нотка. — Отложим видение того, как человека разрывает на части неведомая сила? Отложим слова о «мертвом Жреце» и «рождении Лика»? Я не ребенок, отец! Я твой сын, твой единственный наследник! Разве я не заслуживаю знать, в какую пучину ты нас всех повел? Разве я не обязан разделить с тобой эту ношу, какой бы чудовищной она ни была? - он видел, как сжались челюсти Модеста, как напряглись мышцы на его шее, но уже не мог остановиться. Лавина вопросов, копившихся в нем все эти дни, прорвала плотину молчания. — Кому они все поклоняются? В нашей религии ведь нет Жрецов. Кто эта Ихезаль на самом деле? Почему ее судьба так важна? Кто этот Владар? Почему его появление заставляет таких людей, как ты и Даниэль, трепетать? Что за «сделка» между вами? И главное, — голос Арахила дрогнул, — при чем здесь я? Почему Гидеон с таким удовольствием указал на меня?       — Ты не понимаешь, Арахил. — прошептал Модест. — Ты не понимаешь масштаба того, во что так сильно хочешь погрузиться, хотя рано или поздно тебе предстоит это сделать.       — Тогда объясни! — взорвался Арахил. — Позволь знать! Я вижу, как это тебя сжигает изнутри! Дай мне помочь тебе! Не оставляй меня одного в этой тьме с догадками, которые страшнее любой явной правды!       Наступила пауза, столь густая, что в ушах зазвенело. Модест медленно повернул голову, и в свете луны, пробивавшемся сквозь лобовое стекло, его лицо показалось Арахилу внезапно постаревшим на десятилетия. В его глазах, глубоко запавших и отмеченных тенями бессонных ночей, плескалась странная смесь отцовской любви, горького сожаления и какой-то одержимой решимости.       — Хорошо, — тихо, почти беззвучно, произнес он, — ты прав. Ты заслуживаешь хотя бы частицы истины. — он откинулся на спинку кресла, и его взгляд устремился в темноту за окном, словно он видел там не спящий город, а иные миры, иные времена. — Ты спрашиваешь о сделке. Я предложил Даниэлю доступ к сети, к ресурсам, к людям, которые могут перемещать вещи через границы, добывать информацию, обеспечивать безопасность, в общем все то, что годами создавал для своего бизнеса. А взамен… — он замолчал, сглатывая комок в горле, — взамен он обещал нам место в грядущем мире, который наступит после… изменения.       — Какого изменения? — прошептал Арахил, чувствуя, как по его спине ползут ледяные мурашки.       — Того, о котором писал в своем трактате Фаркас. Я знаю, ты читал его. Ньярлатхотеп готовится низвергнуть слепого идиота-бога Азатота с Черного Трона, но для этого Ему нужна опора в нашем мире в виде Его наиболее могущественного Жреца в нечеловеческой форме – Ктулху, а дальше ты знаешь.       — А Жрец? — едва выдавил парень. — Этот Владар?       — Да, — кивнул Модест, — но он отверг свою судьбу, бежит от нее, поэтому Даниэль ищет его. А кости, что мы достали… — он замолчал, и по его лицу пробежала судорога, — это останки предыдущего Жреца, который жил около 1000 лет назад. В них еще тлеет искра силы. Их союз с Ихезаль мог стать альтернативным путем, но, как только что выяснилось, наши догадки неверны.       Арахил с ужасом вспомнил конвульсии девушки, ту черную, пульсирующую массу, что изливалась из нее. «Рождение Лика». Его начало тошнить и он отвернулся к окну, пытаясь загнать обратно подкативший к горлу ком.       — И… и я? — голос его был слаб, как шепот умирающего. — Зачем я нужен в этой… этой адской конструкции?       — На всякий случай, — прошептал мужчина так тихо, что Арахил едва расслышал, — если Владар не будет найден или окажется непригоден. Твоя душа… Даниэль, видимо, разглядел в тебе некий потенциал.       В салоне повисла оглушительная тишина. Арахил смотрел на отца, и его охватывало чувство, будто он сидит рядом с незнакомцем, с опасным фанатиком, надевшим маску его родителя. Этот человек спокойно говорил о том, чтобы предложить собственного сына в качестве запасной детали для какого-то космического ритуала, ведущего к концу света.       — Ты понимаешь, что это безумие? — с трудом выговорил Арахил.       Он ждал взрыва, отрицания, гнева, однако, Модест лишь медленно поднял на него глаза и в этих глазах не было ни безумия, ни фанатизма. Там была лишь бесконечная, всепоглощающая усталость и странная, непоколебимая уверенность в своей правоте.       — Нет. — его голос вновь обрел твердость, ту самую, железную, что так хорошо знал сын. —Я обеспечил нам единственно возможное будущее в грядущем хаосе. Ты либо плывешь с приливом, либо тонешь. - и вдруг, словно по волшебству, все напряжение исчезло с его лица. Он выпрямился, и в его осанке вновь появилась привычная властность, и повернулся к Арахилу, и его взгляд стал деловым, почти отрешенным. — Ты сказал, что хочешь помочь мне. Что ж, у меня есть для тебя задача. Завтра свадьба твоей сестры, хлопот невпроворот. Мне нужна твоя голова и твои руки. Возьми на себя часть организационных вопросов. Встреча гостей, координация с администрацией ресторана, решение всех возникающих проблем. Позволь мне не отвлекаться на мелочи. Покажи, что ты действительно готов разделить со мной бремя.       Арахил сидел, ошеломленный. Этот внезапный поворот, эта прыжок из метафизического кошмара в банальные свадебные хлопоты, был настолько неожиданным, что на мгновение лишил его дара речи. Он смотрел на отца, пытаясь найти в его глазах хоть намек на иронию, на скрытый смысл, но тот смотрел на него с деловой серьезностью. Сердце парня бешено колотилось. Ему показали бездну, дали заглянуть в ад, а потом предложили расставлять стулья и встречать родственников. Это было либо высшей степенью цинизма, либо какой-то немыслимой стратегией.       — Хорошо, — наконец выдавил он, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног, — я займусь этим.       — Отлично, — кивнул Модест, и в его голосе прозвучало почти неуловимое облегчение, — а теперь пойдем в дом. Твоя мать, наверное, уже заждалась.       Он вышел из машины, его фигура в темном костюме сливалась с ночью. Арахил же еще несколько секунд сидел в оцепенении, глядя на освещенную дверь дома. Она казалась ему теперь не вратами в родной очаг, а порталом в неведомое. Его отец только что признался в соучастии в апокалипсисе, а теперь шел ужинать и обсуждать цветы для свадебной арки. Мир перевернулся с ног на голову, и Арахил остался один на один с этим новым, пугающим миропорядком, где любовь к отцу смешалась с леденящим душу ужасом.        ***       Первый луч солнца, острый и золотой, как клинок кинжала, вонзился в комнату Арахила, но не принес с собой пробуждения, а лишь добил его, истерзанный бессонницей рассудок. Где-то внизу, словно из недр пробуждающегося вулкана, доносился нарастающий гул десятков голосов, перекрываемый пронзительными трелями. Свадьба, словно гигантский, яркий, шумный зверь, она ворвалась в его жизнь, не спрашивая разрешения, сметая на своем пути все тревоги, все тени вчерашнего кошмара, замещая их своей оглушительной, нарочитой реальностью. Арахил спустился вниз, и его мгновенно поглотил водоворот этого празднества. Квартира, обычно воплощавшая собой сдержанное достоинство, преобразилась до неузнаваемости, превратившись в подобие шахского дворца из восточной сказки. Воздух, густой и тяжелый, был напоен ароматами дорогих духов, пряностей и свежеиспеченного хлеба. Повсюду, словно алые маки на изумрудном поле, пылали шелковые ткани и расшитые золотом ковры, приглушая шаги и создавая атмосферу томной, душноватой роскоши.       Сам он, облаченный в новый, идеально сидящий черный костюм, чувствовал себя манекеном, куклой, чьи нити дергали чужие, невидимые руки. Его улыбка, застывшая на лице, казалась ему гипсовой маской, а смех, вырывавшийся из губ в ответ на шутки многочисленных родственников, дребезжащим и фальшивым. Он выполнял свою роль, роль брата жениха, сына хозяина дома, с автоматической точностью запрограммированного механизма. Кивал, обнимал стариков с морщинистыми, как высохшая груша, кожей, целовал руки тетушек в шелковых платках, чьи глаза, острые, как иглы, выискивали малейшую оплошность. А внутри него все кричало. Тени подвала, муки Ихезаль, холодные глаза Даниэля — все это плелось за ним по пятам, как верная, но незваная свита, невидимая для всех в ослепительном блеске дня. Он ловил на себе взгляд отца, который казался монолитом, неприступной крепостью. Его улыбка была широка, рукопожатия тверды, но Арахил, словно обладая новым, дьявольским зрением, видел ту самую трещину, ту ледяную пустоту в глубине его взгляда, которую теперь знал так хорошо.       Потом была выкуп невесты. Его сестра, Алина, появилась, словно видение, в ослепительно-белом, струящемся платье, с лицом, закрытым тончайшей фатой, расшитой серебряными нитями. Она напоминала неземное создание, сошедшее с древней миниатюры, хрупкое и прекрасное. Ее глаза, сияющие от счастья и смущения, казались Арахилу единственным подлинным светом в этом карнавале. Затем было шествие к банкетному залу. Длинная вереница роскошных автомобилей, украшенных лентами и цветами, двигалась по улицам старого Дербента, вызывая восхищенные взгляды прохожих. И сам зал, огромный, сверкающий, утопающий в зелени и алых тканях. Огромные хрустальные люстры, словно застывшие водопады из света, заливали золотым сиянием бесчисленные столы, ломящиеся от яств. Горы сладостей, сочные барашки на огромных блюдах, ароматные пловы, сверкающая пирамида из бокалов — все кричало о богатстве, щедрости, о неукротимой жажде жизни. Потом невеста, выйдя в центр зала, начала медленный, грациозный танец, ее движения, плавные и величавые, напоминали колыхание тростника на ветру. Деньги, словно крупные, разноцветные лепестки, летели к ее ногам, осыпая ее дождем изобилия — древний обычай, пожелание богатства и процветания молодой семье.       В круг ворвалась лезгинка. Молодые мужчины, с орлиными профилями и горящими глазами, парили в прыжках, застывали на носочках, демонстрируя невероятную ловкость и силу. Их тени, огромные и стремительные, метались по стенам, превращая зал в древнюю пещеру, где плясали перед битвой воины. Именно тогда он и начал пить. В современном Дагестане некоторые жители употребляли алкоголь, хотя в их культуре это было и запрещено. Сначала из вежливости, за многочисленные, пламенные, полные пожеланий счастья, здоровья, множества сыновей тосты, потом чтобы заглушить внутренний гул, чтобы растопить ледяной ком, сжимавший его горло. С каждым бокалом марево праздника сгущалось, краски становились ярче, звуки громче, но и призраки отступали, теряя свои четкие очертания, растворяясь в общем хаотичном веселье. Тяжесть в его конечностях постепенно сменялась легкой, обманчивой невесомостью, а тревога уступала место тупой, апатичной отрешенности.       Вечер вступил в свои владения. Огни зала зажглись с новой силой, отбрасывая на стены и потолок причудливые, пляшущие тени, музыка стала громче, ритмичнее, наполнившись современными мотивами, смешавшимися с народными напевами. Пары кружились в танце, смех звенел, сливаясь в единый, оглушительный гул. И вот он сидел уже за столом, в дальнем, чуть менее освещенном углу зала. Мир плыл перед его глазами, приобретая мягкие, размытые очертания. Звуки доносились будто сквозь толщу воды — приглушенные, отдаленные. И сквозь это марево, сквозь золотистый туман опьянения, он различил знакомую фигуру, приближающуюся к нему. Далах подошел и молча опустился на стул рядом. Его обычно живое, выразительное лицо было серьезно, а в темных, глубоких глазах читалось не праздничное веселье, а тревожное вопрошание. Он не говорил ничего, просто положил свою сильную руку на плечо Арахила. Тот медленно повернул к нему голову. Его собственное лицо казалось ему онемевшей маской.       — Далах… — его голос прозвучал хрипло, срываясь. — Ты видишь все это? — Он сделал неловкий, широкий жест рукой, охватывая весь сияющий, гремящий зал. — Все эти улыбки, этот смех, эти танцы. Они же не знают, не знают, что там, за этими стенами, там, в темноте… - он замолчал, с трудом подбирая слова. Язык заплетался, мысли путались, сплетаясь в тяжелый, неясный клубок. — Она танцевала бы сейчас, Далах… — прошептал он, и в его глазах, затуманенных хмелем, вспыхнула острая, пронзительная боль. — Ихезаль бы тоже танцевала. Ее движения… они были бы похожи на полет птицы, а вместо этого она там, в своей клетке, с этими демонами и ее разрывают на части, рвут изнутри. А мы… а мы тут пьем, едим, веселимся, как будто ничего и не происходит, как будто этот уютный знакомый мир не треснул вдребезги. — он сжал пальцами край стола, пытаясь обрести хоть какую-то опору в этом плывущем мире. — А я должен был заботиться о цветах для арки, Далах, о рассадке гостей. Следить, чтобы всем хватило шашлыка. — горькая, искаженная улыбка тронула его губы. — Это моя помощь отцу, моя доля в его великой миссии.       Далах молча слушал, его взгляд не отрывался от лица друга. В его глазах не было осуждения, лишь глубокая, сосредоточенная печаль и понимание.       — Арахил. — наконец произнес он тихо.       Шум праздника отступил, превратившись в глухой, назойливый гул, словно за стеклом аквариума. Здесь, в их углу, царил свой, отдельный мирок, отгороженный от всеобщего веселья невидимой, но прочной стеной. Золотистый туман хмеля по-прежнему плыл в голове Арахила, но теперь, под пристальным, трезвым взглядом Далаха, он начал редеть, обнажая острые, режущие грани памяти. Парень сделал глубокий глоток воды из хрустального бокала, и холодная влага обожгла горло, ненадолго проясняя сознание. Он посмотрел на друга, и в его глазах, помутневших от алкоголя, вспыхнул огонь отчаянной решимости.       — Они были там, в том ресторане. — начал он, и его голос, тихий и хриплый, казалось, впитывал в себя все окружающие звуки, заглушая их. — Мы сидели, будто на сцене, а потом появился Он. — он закрыл глаза, и фигура с белыми волосами и бледным, как лунный мрамор, лицом встала перед ним во всей своей пугающей отчетливости. — Он стоял на балконе, непринужденно, будто наблюдал за представлением в театре, высокий, почти неземной в своем спокойствии и его взгляд… Далах, это был не человеческий взгляд, холодный, пронзительный, насмешливый. Он скользнул по всем нам, но остановился на Ихезаль. И в тот миг с ней произошло преображение, словно к хрупкой фарфоровой кукле, годами стоявшей на полке, вдруг прикоснулась рука творца и вдохнула в нее жизнь, она ожила. В глазах была и тоска, и радость, и страх, и какая-то запретная надежда. Она смотрела на него, а он — на нее. - он умолк, снова ощущая тот леденящий ужас, что сковал его тогда. — А потом началась охота. Арнольд и Гидеон, эти два цепных пса, бросились наверх, словно дикие звери, учуявшие кровь, Даниэль вцепился в Ихезаль, будто боялся, что ее унесет ветром. Мужчина же исчез, оставив после себя лишь ощущение… присутствия. — Далах слушал, не шелохнувшись, в глубине светлых глаз бушевала буря. — Однако это, Далах, были лишь цветочки, — горько усмехнулся Арахил, и его пальцы снова сжали край стола, — главный ад ждал нас позже. В подвале на каком-то заброшенном складе. — он глубоко вздохнул, пытаясь загнать обратно подкативший к горлу ком тошноты при воспоминании о том, что последовало дальше. — Отец привез два саркофага. В одном из них лежало белое одеяние. Ихезаль прижала его к себе и рыдала так, будто хоронила кого-то самого дорогого, а во втором… — голос Арахила сорвался на шепот, — во втором лежали кости, останки «Мертвого Жреца», как потом пояснил Даниэль. — тогда он начал рассказывать, медленно, с мучительными паузами, вытаскивая из себя слова, как занозы. Он описал, как Ихезаль дотронулась до тех древних костей, как ее тело сначала застыло, а потом его сковали судороги, нечеловеческие, адские конвульсии. — Она хрипела, из нее вырывались такие звуки, будто рвали металл, потом пошла пена, белая, густая. Ее вырывало этой мерзостью, она билась в этой пене, захлебывалась ею, затем пошла кровь, густая, липкая, будто живая. Она пульсировала, Далах, будто в ней билось отдельное, чужеродное сердце. Это было рождение мёртвого. Она, живая Жрица, коснулась останков мертвого Жреца, и это запустило процесс, который едва не разорвал ее на части. Я видел, как ее душа покидала тело, видел пустоту в ее глазах. Это была не она, а просто плоть, одержимая демоном.       Он вытер ладонью вспотевший лоб. Рассказ истощал его, выжимал досуха, но он не мог остановиться.       — После этого мы с отцом поговорили, в машине. Сначала он отнекивался, ссылался на усталость, но я заставил его. Он сказал, что предложил Даниэлю доступ ко всем своим связям, ресурсам, всей сети, что он годами создавал для бизнеса, а взамен Грейссман обещал нам «место в грядущем мире» после какого-то чертово изменения. Дальше он подтвердил всё то, что написано в трактате, а тот мужчина с белыми волосами, которого ты видел, Владар, — Жрец, но он бегает от них. - он посмотрел прямо на Далаха, и в его глазах стоял леденящий ужас. – В случае неудачи с Владаром или если он окажется «непригоден», я следующая кандидатура. «Запасная деталь», Далах. Мой собственный отец обсуждал возможность отдать своего единственного сына в качестве… даже не знаю кого.       Далах медленно выдохнул. Воздух, казалось, застыл между ними. Его обычно спокойное лицо исказила гримаса глубочайшего потрясения и отвращения.       — Твои слова выстраивают картину, от которой кровь стынет в жилах, Арахил. — наконец проговорил он, и его голос был низким и напряженным. — Это уже не просто подозрения, не домыслы, а чистая правда, а твой отец стал адептом этого дьявольского культа, цель которого не что иное, как конец света в его привычном нам виде. То, что он рассматривает возможность отдать им тебя на растерзание просто кошмарна. — он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него пелену ужаса. — Давай попробуем сложить этот пазл. — предложил Далах, и в его глазах зажегся огонек аналитического интереса, пробивающийся сквозь страх. — У нас есть культ, поклоняющийся Ньярлатхотепу, их промежуточная цель — призвать его Лик, Норано, используя живых проводников. Ихезаль — Жрица, Владар — беглый Жрец, Даниэль Грейссман – Верховный Жрец Ктулху, твой отец — последователь, спонсор и поставщик ресурсов. Кем являются Арнольд и Гидеон всё ещё неизвестно.       — А кости? — хрипло спросил Арахил. — Зачем им кости мертвого Жреца? Я не могу размышлять о таких ужасах.       — Резервный источник силы, — медленно отозвался Далах, — если живой Жрец недоступен или не подчиняется. То, что случилось с Ихезаль в подвале… это была случайная попытка использовать этот резерв. Насильственная, чудовищная попытка запустить процесс без ключевого компонента — живой, согласной воли Жреца. Это как попытаться замкнуть электрическую цепь, используя труп вместо источника тока, результатом которой будет короткое замыкание, колоссальный выброс энергии, который едва не уничтожил сам прибор — Ихезаль. Даниэль, судя по всему, разглядел в тебе что-то, какую-то особенность души, о которой мы не знаем. Твой отец пытается оградить тебя, перекладывая ответственность на свадебные хлопоты, но он сам загнал себя в ловушку. Он продал душу дьяволу, а теперь этот дьявол пришел за расплатой и расплата эта — ты.       Они сидели в молчании, погруженные в мрачные размышления. Веселье вокруг казалось теперь кощунственным, зловещим карнавалом на краю пропасти.       — Что же нам делать, Далах? — прошептал Арахил, и в его голосе звучала детская беспомощность. — Бежать? Предупредить кого-то? Но кому мы расскажем эту историю? Нас примут за сумасшедших.       — Бежать не вариант, — покачал головой Далах, — ведь они найдут. Да и оставишь ли ты свою семью? Сестру? Мать? Нет, мы должны играть по их правилам. Пока что точно. Мы должны наблюдать, собирать информацию, узнать, как минимум, как твой отец туда попал. Ты — внутри системы и можешь видеть и слышать то, что недоступно другим. Мы должны выяснить их слабые места, узнать, чего они боятся. Этот Владар их слабость, и, возможно, наш единственный союзник в этом безумии.       — Союзник? — с недоверием переспросил Арахил. — Это создание, в чьих глазах читалась лишь холодная, безразличная мощь?       — Он бежит от них, Арахил, не хочет той же участи, что уготовили Ихезаль, а значит, у него есть своя воля, свои цели, и пока наши цели по спасению тебя и её совпадают с его целью выжить — он наш союзник. Пусть и опасный.       — Кто сказал, что нам надо спасти Ихезаль?       ***       Солнце вонзало свои золотые лучи в приоткрытые шторы комнаты Гидеона, вырисовывая на полу полосатые узоры, похожие на тюремные решетки. Воздух стоял спертый, густой, пропитанный запахом дорогого табака, несвежего виски и пота — едкими следами вчерашнего провала. На огромной кровати, утопая в смятых шелковых простынях, бездвижно лежал Гидеон. Сон не принес ему успокоения; его мощное тело было напряжено даже в забытьи, а на красивом, надменном лице застыла гримаса, нечто среднее между болью и яростью. Дверь в комнату отворилась без стука, без предупреждения, пропуская в полумрак невысокую, сухую фигуру. Даниэль Грейссман стоял на пороге, подобно черной грозовой туче, готовой излить на землю шквал молний. Его обычная маска холодного спокойствия сегодня дала трещину; в бледно-голубых глазах тлели угли невысказанного гнева, а тонкие губы были сжаты в одну беспощадную линию. Он смотрел на спящего сына, и его молчание было громче любого крика.       — Вставай. — его голос, низкий и бархатный, прозвучал в тишине комнаты, как удар хлыста. — День не ждет, а ты валяешься здесь, словно разбитая кукла.       Гидеон не шевельнулся. Лишь его веки дрогнули, но открывать их он не спешил.       — Я сказал, встать! — на этот раз в голосе Даниэля зазвенела сталь. Он резко подошел к кровати и с силой рванул на себя шелковое покрывало.       Гидеон, словно дикий зверь, потревоженный в логове, рывком сел. Его голубые глаза, мутные от недосыпа и похмелья, метнули в отца взгляд, наполненный чистой необузданной ненавистью.       — Оставь меня в покое! — его голос прозвучал хрипло, сорвавшись на крик. — Или тебе мало того позора, в который ты вверг нас вчера? Целых два года! Два года мы, как псы, бегали по его пятам! И когда он, наконец, сам идет в руки, эти руки оказываются дырявыми! Твои гениальные планы, отец! Твои расчеты! Все это прах! Его невозможно поймать живьём! — он вскочил на ноги, его могучая фигура казалась еще больше от ярости. Парень стоял, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки, будто готовясь к схватке. — Ты обещал нам силу! Власть! А что мы получили? Беготню по пыльным задворкам этого проклятого города и насмешки Владара! Он водил нас за нос, как щенков! И ты смотришь на меня так, будто это я во всем виноват?!       Даниэль слушал его тираду, не двигаясь, его лицо оставалось каменной маской, но в глубине его глаз что-то шевельнулось — холодная, хищная усмешка.       — Ты закончил? — спросил он наконец, и его тихий голос заставил Гидеона невольно смолкнуть. — Выплеснул свою детскую ярость? Теперь послушай меня. Да, провал был, но не мой, Гидеон, а твой и твоего брата. Двое вооруженных, тренированных мужчин, против одного и вы умудрились упустить его. Он ведь из плоти и крови, которая должна была принадлежать нам. Если ты ищешь виноватых, — он сделал шаг вперед, и его тень накрыла Гидеона с головой, — то первым делом посмотри в зеркало.       Слова, холодные и отточенные, как лезвие кинжала, достигли цели. Ярость на лице Гидеона вдруг исчезла. Его плечи ссутулились, высокомерный взгляд потух. Он опустил голову, и его голос, когда он заговорил снова, стал тихим, надломленным.       — Ты прав, отец. Я подвел тебя. Мы были так близки. Я чувствовал его запах, видел его спину и всё равно промахнулся. Я слаб, недостоин быть твоим сыном. Я… — он схватился за голову, его пальцы впились в спутанные волосы. — Прости меня. Прости…       Но это раскаяние длилось недолго. Как будто сама мысль о собственной слабости снова разожгла в нем огонь ярости. Он резко выпрямился, и его глаза снова вспыхнули.       — Нет! Черт возьми, нет! — закричал он, снова теряя контроль. — Это не я! Это ты! Ты заставил нас гоняться за тенью! Ты вбил нам в головы эту безумную идею! Мы могли бы жить нормальной жизнью! Завладеть миром другим путём! Я устал, отец! Устал от этой вечной погони!       Даниэль выслушал и эту вспышку с тем же ледяным спокойствием. Казалось, буря эмоций сына лишь отскакивала от его непробиваемой брони самообладания.       — Теперь то ты закончил? — повторил он все тем же ровным тоном. — Или тебе требуется еще время для самобичевания и пустых обвинений? У меня нет на это времени. Я не могу найти Арнольда. Где твой брат?       Вопрос, заданный столь неожиданно, на мгновение озадачил Гидеона. Он моргнул, сбитый с толку, его гнев начал рассеиваться, уступая место привычному подчинению.       — Арни? — он провел рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. — Он в комнате Ихезаль, провёл там ночь. Сказал, что будет присматривать за ней.       Над бровями Даниэля промелькнула легкая тень. Почти незаметное движение, но для знающего человека — целая буря подозрений.       — Хорошо. — коротко кивнул он. — Приводи себя в порядок и выходи на террасу. Жду тебя через десять минут. Не смей опаздывать.       Не дожидаясь ответа, Даниэль развернулся и вышел из комнаты, его темный шелковый халат развевался за ним, как крылья хищной птицы. Гидеон остался стоять посреди комнаты, дрожа от выброса адреналина и остатков ярости, чувствуя себя одновременно и виноватым, и обманутым. Мужчина же направился по длинному, затемненному коридору к комнате Ихезаль. Дверь была приоткрыта, и он бесшумно вошел внутрь. Сама Ихезаль спала на своей огромной кровати, укутанная в одеяла, ее бледное лицо, обрамленное темными волосами, казалось безжизненным пятном на белизне подушек. А на низком кожаном диване сидя, склонив голову на грудь, спал Арнольд. Его мощная фигура в простой черной футболке и тренировочных штанах казалась неуместной в этом хрупком, женском пространстве. Одна его рука бессильно свесилась с подлокотника, пальцы почти касались пола. Лицо, обычно такое непроницаемое и суровое, в состоянии сна выглядело усталым и по-юношески беззащитным. Даниэль несколько секунд молча наблюдал за этой сценой. Его взгляд скользнул по спящей Ихезаль, задержался на ее лице, в котором он, возможно, искал ответы на свои вопросы, а затем перевелся на сына. В его глазах не было ни гнева, ни умиления, лишь холодная констатация факта. Грейссман подошел к дивану и положил руку на плечо Арнольда.       — Арнольд. — произнес Даниэль, и его голос, тихий, но властный, прорезал тишину комнаты.       Арнольд вздрогнул и мгновенно открыл глаза. В них не было ни секунды замешательства, лишь привычная, обостренная бдительность, сменившаяся осознанием происходящего. Его взгляд метнулся к спящей Ихезаль, убедился, что с ней все в порядке, и только потом поднялся на отца.       — Отец. — его голос был низким и ровным, без тени хрипоты или эмоций, что терзали его брата.       — Гидеон уже встает. Ждем тебя на террасе. — сказал Даниэль, не выражая ни одобрения, ни порицания его ночному бдению. — Нам нужно обсудить наши дальнейшие шаги.       Арнольд кивнул, медленно поднимаясь с дивана. Его движения были плавными, полными скрытой силы, столь контрастирующей с резкими, порывистыми жестами Гидеона. Он бросил последний, долгий взгляд на Ихезаль, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то сложное, почти нежное, прежде чем его лицо снова застыло в привычной, непроницаемой маске. Он последовал за отцом из комнаты, оставив девушку одну, погруженную в сон, который, быть может, был для нее единственным убежищем от кошмара ее яви. Отец и сын, молча спустились вниз, неся с собой тяжесть вчерашнего провала и гнетущее предчувствие новых бурь.       Завтрак, сервированный на низком мраморном столе на террасе, оставался нетронутым. Воздух, напоенный ароматами кофе, свежей выпечки и цветов, был густ от невысказанного напряжения. Даниэль отодвинул от себя чашку с эспрессо. Его взгляд, холодный и тяжелый, скользнул по лицам сыновей. Гидеон, бледный, с темными кругами под глазами и свежей царапиной на виске, нервно теребил салфетку. Арнольд сидел неподвижно, его мощные руки лежали на коленях, а взгляд был устремлен куда-то вглубь себя, в прошлую ночь.       — Итак, — начал Даниэль, и его бархатный голос разрезал утреннюю идиллию, как лезвие, — прошу вас, мои дорогие сыновья, подарите мне удовольствие услышать из ваших уст, как именно вам удалось упустить нашу многовековую инвестицию. Расскажите все без прикрас. Мне нужна каждая деталь.       Гидеон сглотнул, его надменность куда-то испарилась, Арнольд медленно перевел взгляд на отца и кивнул.       ***       Адреналин, горький и пьянящий, жёг им кровь. Две тени, Гидеон и Арнольд, вырвались из сияющего чрева ресторана, словно демоны, изгнанные из рая. Ночь встретила их влажным, соленым дыханием моря. Впереди, растворяясь в сумраке набережной, мелькала единственная цель — высокая, почти невесомая фигура в черной кожаной куртке, движущаяся с нечеловеческой грацией. Они мчались за ним, их дорогие ботинки гулко стучали по плитке. Он парил над землей, его светлые волосы отсвечивали в свете фонарей призрачным серебром, вел их, как маятник, уводя от моря, вглубь старого города, в лабиринт узких, петляющих улочек, пахнущих специями. Владар, словно тень, скользнул в зияющий проем ворот древней крепости Нарын-Кала и растворился в ее каменных объятиях. Братья, не сбавляя шага, ворвались вслед. Луна, бледная и холодная, выхватывала из мрака громады полуразрушенных стен, руины древних храмов, темные провалы подземелий. Они распугали немногочисленных туристов и ночных сторожей; чьи-то испуганные возгласы, сообщения о «высоком светловолосом», ушедшем вглубь, лишь подстегнули их. Они разделились. Арнольд, как молчаливый гончий пес, исчез в лабиринте западных стен. Гидеон же, ведомый яростным инстинктом, ринулся на восточные бастионы. Его сердце колотилось в такт бешеному бегу. И вот, в конце узкой бойницы, ведущей к обрыву, он увидел мужчину. Владар стоял спиной к нему на самом краю стены, у древней зубчатой кладки, смотря на раскинувшийся внизу город, на темную ленту моря, на россыпи огней, и его поза выражала величавое, холодное созерцание. Гидеон, задыхаясь, остановился в нескольких шагах. Его грудь вздымалась, в ушах стоял звон.       — Владар! — выкрикнул он, и его голос, хриплый от бега, прозвучал кощунственно громко в тишине. — Хватит бегать! Кончай этот детский сад! Мы не враги тебе!       Фигура на краю обрыва не шелохнулась.       — Ты слышишь меня? — Гидеон сделал шаг вперед, его пальцы сжались в кулаки. — Мой отец… открыл путь! Путь к трансформации! Ты же читал его труды, ты знаешь! Мы станем не просто людьми, мы станем богами! Повелителями нового космоса! Слугами истинного Властелина!       Он говорил, срываясь, в его словах смешались фанатичная вера и отчаянная попытка достучаться.       — Зачем тебе эта жалкая свобода? Бегство от самого себя? Твоя душа, твоя плоть — ключ к вратам, за которыми нас ждет бессмертие! Мощь, перед которой померкнут все земные царства! Ихезаль ждет тебя! Она твоя вторая половина, тень твоей души! Мы свергнем ветхий мир и воздвигнем на его руинах новый, звездный порядок! Войди в свою силу, Владар! Прими ее!       Владар медленно повернул голову. Его лицо казалось высеченным изо льда, светлые глаза, бездонные и пустые, встретились с горящим взглядом Гидеона, и он покачал головой, медленно и окончательно. В этом жесте не было ни страха, ни злобы, лишь безграничное, вселенское отрицание. Безмолвный приговор всей их философии, всем их чаяниям. Это молчаливое отрицание обезоруживало, оно унижало. Ярость, горячая и слепая, захлестнула Гидеона.       — Арнольд! — закричал он, и его голос сорвался на визг. Он рванулся вперед, пытаясь схватить Владара за плечо.       Жрец, движением столь быстрым, что глаз едва успел его уловить, развернулся, в руке блеснула узкая полоска стали смертоносного клинка. Гидеон инстинктивно отпрянул, и острие, предназначенное для шеи, лишь чиркнуло ему по виску, оставив тонкую, горящую линию. Капля крови, алая, как рубин, скатилась на камень. Парень застыл на секунду, касаясь пальцами пореза. Он был вооружен, в его кобуре лежал пистолет, но приказ был железным: Владар нужен живым, неповрежденным. Его оружие стало бесполезным. А Владар, воспользовавшись этой микроскопической заминкой, уже отступал, не бежал, а отходил, как актер, покидающий сцену. Его взгляд на прощание скользнул по Гидеону, и в нем, казалось, мелькнула та самая насмешка, что была в ресторане.       — Держи его! — проревел Гидеон, бросаясь в погоню.       Они вылетели из крепости через другую калитку, выходящую к крутому горному склону, поросшему колючим кустарником. Арнольд, услышав крик брата, уже мчался наперерез, его мощная фигура сокрушала все на пути. Два охотника, с двух сторон, но, когда они выскочили на открытое пространство за стенами, перед ними оказалась лишь пустота. Ночной ветер гулял по склону, шурша сухой травой, ни души, ни единого звука, кроме их собственного тяжелого дыхания. Владар исчез, словно его и не было.       ***       Гидеон замолчал, снова касаясь своей царапины. Арнольд мрачно смотрел на свои руки. Даниэль все это время слушал с закрытыми глазами, будто мысленно прокручивая каждую секунду их рассказа.       — Он молчал. — произнес Даниэль, и это была не просьба о подтверждении, а констатация самого страшного для него факта. — Он не вступил в спор, не попытался опровергнуть, просто отринул. Молчание — вот его ответ на все наши труды. – Грейссман отпил холодного кофе и поставил чашку с тихим, но зловещим лязгом. — Оружие против вас он применил, значит, готов убить, однако, всё же пощадил или же просто не счел достойными настоящего боя. — его взгляд упал на Гидеона. — Это должно тебя унижать, сын мой.       Гидеон сжал кулаки, но ничего не сказал.       — Что же нам делать, отец? — тихо спросил Арнольд, его низкий голос вернул всех к практическим вопросам. — Крепость мы прочесали, город обыскали. Он снова исчез.       — Он следует за ней, — задумчиво произнес Даниэль, — как тень. Его неумолимо влечет к Ихезаль. Он здесь, в Дербенте, потому что здесь она. Дербент немаленький город, а нам нужна тесная площадка, где негде спрятаться.       — Ты предлагаешь уехать? — недоверчиво спросил Гидеон.       — Возможно стоит поступить так. Но, как мы знаем, — мужчина метнул свой пронзительный взгляд на сыновей, — от того, насколько место закрытое и хорошо знакомое, не зависит успех предприятия. Поэтому сейчас я размышляю над тем, чтобы сменить тактику, заставить прийти к нам с повинной. — он улыбнулся, и его улыбка была подобна трещине на леднике. — Пора заманить нашего белого волка в заранее приготовленную ловушку, и Дербент с его древними стенами, вероятно, нам для этого больше не нужен.