10. Хаос был создан из Ничего

      11 августа 2027 года       Рассвет давно рассеял ночные тени, но в кабинете Даниэля Фаркаса царил свой, неизменный полумрак. Густые шторы из бархата цвета запекшейся крови, отороченные тяжелой золотой бахромой, пропускали лишь несколько одиноких лучей, которые вонзались в клубы сигарного дыма. Воздух стоял густой, неподвижный, пропитанный ароматом выдержанного коньяка, старой кожи переплетов и некой острой, почти осязаемой интеллектуальной напряженности. Сам Даниэль, облаченный в темный шелковый халат, походил на паука, застывшего в центре своей паутины. Он сидел за массивным резным письменным столом, заваленным книгами, развернутыми картами и листами испещренными стрелками и пометками на мертвых языках. Его смугловатые аристократические пальцы медленно водили по пожелтевшему пергаменту. Ловушка для белого волка всё ещё готовилась.       За тяжелыми витражными окнами кабинета, залитая ослепительным, почти жестоким кавказским солнцем, раскинулась изумрудная поляна. Воздух здесь трепетал от зноя, наполненный стрекотом кузнечиков и пьянящим ароматом нагретой хвои и дикого горного чабреца. В центре этой природной арены, подобно гладиатору, готовящемуся к бою, Гидеон отдавал свое тело во власть физической боли, дабы усмирить боль душевную. Его мощный торс, покрытый испариной, блестел на солнце. Каждое движение, каждый взмах гантелей или подтягивание на перекладине, установленной меж двух деревьев, были исполнены яростной, почти животной грации. Мускулы играли под кожей, напрягаясь и выгибаясь в такт его тяжелому, учащенному дыханию. Он истязал себя, пытаясь выжечь каленым железом физического усилия унижение прошлой ночи, насмешку в глазах Владара и гнев отца. Его мысли, мрачные и беспокойные, кружились в такт монотонным повторениям, находя временное пристанище в огненном кольце мышечного напряжения.       Внутри же особняка, в прохладной, сумрачной столовой, царила иная атмосфера — напряженная, но по-своему интимная. Гигантские окна с затемненными стеклами удерживали жару снаружи, словно ненасытного зверя за дверью. Воздух был свеж и легок, пропущен через систему кондиционирования и напоен тонким ароматом свежесваренного кофе, ванили и полевых цветов, стоящих в хрустальной вазе на столе. Столовая, обставленная антикварной мебелью из темного дерева, тонула в полумраке, и лишь центр ее освещала мягким, теплым светом небольшая хрустальная люстра, чьи блики играли на полированной поверхности стола, как солнечные зайчики на темной воде.       За этим столом, в самом сердце этого искусственно созданного оазиса прохлады, сидели двое. Арнольд, облаченный в простую черную рубашку, обрисовывавшую его могучий торс, казался темным, незыблемым утесом рядом с хрупким, почти эфемерным созданием — Ихезаль. Она была бледна, как лилия, сорванная и поставленная в вазу, ее тонкие пальцы беспомощно лежали на коленях, а огромные, миндалевидные глаза, казалось, поглотили всю тьму подвала и теперь смотрели на мир отрешенно и испуганно. Следы недавних потрясений еще лежали на ее лице синевой под глазами и легкой дрожью, пробегавшей по ее телу при каждом негромком звуке. Арнольд наблюдал за ней с невыразимой, глубокой нежностью, которую он тщательно скрывал под маской суровой озабоченности. Он видел, как она едва касается пищи, как ее взгляд блуждает где-то далеко, и его сердце, обычно холодное и неумолимое, сжималось от острой, почти физической боли.       — Тебе нужно силы восстанавливать, Ихезаль. — его голос, обычно громоподобный и властный, теперь звучал низко и бархатисто, заполняя тишину между ними теплой, защищающей волной. — Твое тело — сосуд, а сосуд нельзя оставлять пустым, иначе он истощится.       Он взял ее тарелку, и его большие, сильные руки, способные ломать кости и крушить преграды, теперь двигались с потрясающей, почти хирургической аккуратностью. Он накладывал ей кусочки спелого арбуза, алые, как рубины, нежный, тающий во рту хачапури, от которого тянулись шелковые нити сыра, словно паутинки утраченных снов.       — Вот, попробуй. — прошептал он, и в его глазах, темных и глубоких, как ночное небо, плясали искры неподдельной заботы. — Этот сыр вернет тебе силы.       Ихезаль медленно, словно сквозь воду, подняла на него взгляд. В ее темных зрачках отразилось его лицо, суровое, но в этот миг до краев наполненное трепетным чувством.       — Я... я не голодна, Арнольд. — ее голосок прозвучал слабо, как шелест засыхающих лепестков.       — Знаю, родная, знаю, — он покачал головой, и его губы тронула едва заметная, печальная улыбка, — но твое тело голодает, даже если душа отреклась от пищи. Позволь мне быть твоими руками сейчас, позволь помочь тебе удержаться в этом мире.       Он отломил маленький кусочек теплого хлеба, обмакнул его в душистый, золотистый мед и медленно, с невероятной нежностью, поднес к ее губам. Его движение было лишено всякой грубости, это был жест рыцаря, преклоняющего колени перед своей израненной королевой. Его пальцы едва касались ее кожи, но от этого прикосновения по ее телу пробежала волна тепла, первая живая искра за долгие часы оцепенения.       — Ради меня. — попросил он, и в его голосе зазвучали нотки мольбы, смешанной с непоколебимой решимостью. — Хотя бы чуть-чуть.       Она послушно, как ребенок, приоткрыла губы. Он положил туда кусочек хлеба, и их взгляды встретились и сплелись в немом диалоге, полном недосказанности и нахлынувших чувств. В ее глазах, над бездной отчаяния, на мгновение вспыхнула искорка — не то стыда, не то благодарности. Она медленно прожевала, и сладость меда, словно далекое воспоминание о счастье, растеклась по ее нёбу.       — Видишь? — его голос снова обрел уверенность, но всё ещё оставался тихим. — Мир еще хранит сладость, он не весь состоит из тлена и ужаса.       Он взял ее тонкую, почти прозрачную руку в свою ладонь, грубую и покрытую мелкими шрамами, и мягко сжал, словно боясь раздавить хрупкое крыло бабочки.       — Я не позволю никому и ничему сломать тебя снова, — прошептал он, - пока… не произойдёт сама знаешь что. - он поднес к ее губам крошечную фарфоровую чашку с кофе, напиток дымился, распространяя горьковатый, бодрящий аромат. — Выпей.       Она сделала маленький глоток. Горечь заставила ее слегка поморщиться, но следом пришло и тепло, согревающее изнутри. Она снова посмотрела на него, и на этот раз в ее взгляде было меньше страха и больше осознания.       — Спасибо. — прошептала она, и ее голос обрел крупицу твердости.       — Этого пока достаточно. — он улыбнулся, и на этот раз улыбка осветила его строгое лицо, сделав его почти красивым. — Мы не будем торопиться. Мы будем возвращать тебя в этот мир по крупице.       — Арнольд, — произнесла она, и каждое слово давалось ей с усилием, будто она вытаскивала его из глубокого, темного колодца, — скажи мне, что теперь ждет нас? План с теми останками обернулся лишь новым кошмаром, а Владар… — его имя на ее устах прозвучало как горький вздох. — Куда мы движемся теперь? Какие пути остались у Даниэля?       Арнольд тяжело вздохнул. Его собственные мысли, мрачные и неспокойные, долгие дни метались по этому же лабиринту. Он отпустил ее руку, но лишь для того, чтобы поправить салфетку рядом с тарелкой, его движения сохраняли ту же нежную почтительность.       — Отец вынашивает новые варианты решений. — начал он, тщательно подбирая слова, словно ступая по тонкому льду. — Он поглощен картами и старыми рукописями, говорит о необходимости сменить место нашего пребывания. Он полагает, что нам нужна тишина, уединение, место, отрезанное от мира, где ничто не помешает завершить начатое.       Он посмотрел на нее, и в его светлых глазах заплясали тени сомнения и неподдельной горечи.       — Поиски Владара не прекратятся, они пожирают его изнутри. Порой мне кажется, что эта погоня превратилась для него не в средство, а в цель, в единственный смысл существования. Он не видит иных троп, не признает иных решений, кроме как загнать того, кто отвергает своё предназначение. — голос Арнольда понизился до страстного, негодующего шепота. — Он слеп к иным возможностям! Его разум, обычно столь острый, зациклился на этом одном беге по кругу, а это истощает.       Он замолчал, его взгляд снова утонул в ее чертах, смягчаясь, наполняясь безграничной нежностью, которую он уже не пытался скрыть.       — А я не желаю этой бесконечной охоты, не желаю видеть, как она сжигает всех нас. Я верю, что можно обойтись меньшими жертвами. — его рука снова потянулась к ее, но на сей раз он лишь легонько коснулся кончиков ее пальцев, и это прикосновение говорило о большем, чем любые слова.       — Возможно, Даниэль прав. Сейчас уже становится легче, Арнольд. – её губы тронуло подобие улыбки, хрупкой, как узор на зимнем стекле. — Мысль о том, что Арахил, чья душа еще не затронута нашей тьмой, будет в безопасности, что его не втянут в нашу пучину, согревает меня. Я молюсь, чтобы наши пути больше не пересекались. Пусть он живет своей, простой и светлой жизнью. - она замолчала, собираясь с духом, и в ее груди поднялась волна страстного, почти отчаянного желания. — Я так жажду, чтобы весь этот ужас, эта погоня, это вечное ожидание наконец завершилось! — прошептала она с таким пылом, что ее тонкое тело задрожало. — Чтобы мы смогли выдохнуть! Чтобы наступил покой, конец этой бесконечной дороге, ведущей в никуда.       Арнольд смотрел на нее, и его сердце, закаленное в боях и лишениях, сжалось от пронзительной, мучительной боли. Он видел в ее словах лишь сладкий самообман, сладкий яд иллюзии.       — Ты говоришь о конце, Ихезаль. — его голос прозвучал глухо и печально, словно погребальный звон, доносящийся с очень далекого расстояния. — Ты говоришь о покое, но разве сердце твое не сжимается от ужаса перед той ценой, что потребуют за этот покой? Ты не должна так легко говорить об этом, не должна желать этого с такой покорностью.       Она покачала головой, и в ее глазах вспыхнул странный свет. Она прижала ладонь к его мощной груди, прямо над сердцем, и ее прикосновение жгло его кожу сквозь ткань рубашки.       — О, милый Арнольд, — прошептала она с нежностью, в которой таилась бездонная грусть, — ты видишь лишь зло в Небытии, но смерть ведь не конец, а освобождение. Врата в тишину, где не властны больше ни боль, ни страх, ни эта гнетущая тяжесть предназначения. Это истинное счастье! Счастье, по сравнению с которым жизнь в этом мире кажется лишь томительным преддверием. К тому же я восстану, очищенная и преображенная, чтобы обрести иную, вечную форму.       Она говорила с такой пламенной верой, с такой страстной убежденностью, что ее бледные щеки покрылись легким, лихорадочным румянцем. Ее глаза сияли, глядя в некое далекое, лишь ей видимое будущее, сияние которого затмевало мрак настоящего.       «Во мне ничего не осталось. Ничего, кроме гула той ночи. Того, что вошло в меня, когда я коснулась костей. Это был холод вечности, мертвой и безразличной, и она вползла в меня, выжигая все на своем пути. Они думают, что я смирилась. Модест видит покорность, Даниэль готовность. Они не видят, что мое смирение — это пепел от того пожара, что бушевал в моем теле, выкручивая суставы, выворачивая внутренности. Я чувствовала, как что-то рвется, лопается, как моя плоть становится чуждой, становится почвой, из которой пытается прорасти нечто древнее и мерзкое. Это было не рождение, а осквернение, насилие над самой тканью моего существа. И после этого... пустота. Как будто душу мою вытерли насухо, как пыль со старой полки. Я пытаюсь шевелить пальцами, глотать пищу, слушать Арнольда, чей голос, такой грубый и такой нежный, доносится будто сквозь толстую стеклянную стену. Я вижу его заботу, вижу, как его сильные руки дрожат, когда он подает мне чашку, будто боится раздавить последнее, что от меня осталось. Я ненавижу свою судьбу, эту роль «Жрицы», «сосуда». За что же Ты, Отец, взвалил на меня эту ношу? Но я не жалуюсь. Я буду служить тебе Верой и Правдой. Я выполню всё, что Ты хочешь, и прошу за это лишь Небытие, лишь блаженную Смерть.»       Арнольд же смотрел на нее, на эту хрупкую девушку, говорящую о своей смерти с восторгом влюбленной, и его охватывало чувство щемящей, невыразимой тоски. Тихий миг, хрустальный и зыбкий, что витал между ними, наполненный признаниями, надеждами и сладкой горечью предчувствий, был вдруг сокрушен резким, настойчивым стуком в тяжелую дубовую дверь. Звук, сухой и отрывистый, словно треск ломающейся кости, разорвал заколдованную атмосферу столовой, вмиг рассеяв чары их уединения. Парень вздрогнул, как будто его коснулись раскаленным железом. Мгновенно его лицо, до этого мягкое и открытое, окаменело, смыкаясь под маской суровой, привычной бдительности. Вся та нежность, что светилась в его глазах, когда он смотрел на Ихезаль, угасла, замещенная стальным блеском. Он был как солдат, застигнутый врасплох в редкую минуту отдыха и вмиг облачающийся в доспехи. Арнольд медленно поднялся, и его могучая фигура, казалось, затмила и без того скудный свет в комнате, отбрасывая на Ихезаль огромную, защитную тень.       — Ни с места, — произнес он голосом, не терпящим возражений, но в его низком баритоне она уловила отзвук той самой заботы, что звучала в нем минуту назад, — не выходи и не показывайся. Я посмотрю, кто к нам пожаловал.       Его взгляд, полный немого обещания вернуться, скользнул по ее побледневшему лицу, а затем он развернулся и зашагал к двери. Его шаги, тяжелые и мерные, гулко отдавались по полированному паркету, нарушая звенящую тишину, что воцарилась после стука. Ихезаль, подчиняясь, замерла на месте, словно прекрасная испуганная статуя. Ее пальцы судорожно сжали край стола, костяшки побелели. Только что согретое надеждой и нежностью сердце вновь сжалось в ледяной комок старого, знакомого страха. Ее глаза, полные тревоги, были прикованы к широкой спине Арнольда, движущейся к предполагаемому источнику угрозы.       Арнольд подошел к двери, его рука, большая и жилистая, легла на холодную бронзовую ручку. Он не открыл сразу, сначала прислушался, всем существом всматриваясь в щель между дверью и косяком, пытаясь уловить малейший звук, малейшее движение с другой стороны, затем, решительным, но плавным движением он повернул ручку и распахнул дверь. На пороге, залитый слепящим светом полуденного солнца, стоял Модест. Мужчина представлял собой жалкое и в то же время тревожное зрелище. Восемь дней, прошедших с той злополучной свадьбы, легли на его лицо глубокими тенями, прорезавшимися у глаз и рта, дорогой костюм выглядел помятым, будто он не снимал его все эти дни, а в глазах, обычно таких уверенных и твердых, плескалась смесь отчаяния, усталости и лихорадочной решимости.       — Арнольд, — выдохнул Модест, и его голос звучал хрипло, с надрывом, — мне необходимо немедленно поговорить с Даниэлем.       Арнольд несколько секунд молча изучал прибывшего, его собственное лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине голубых глаз шевельнулась тень понимания. Он отступил на шаг, пропуская Модеста в прохладный полумрак прихожей.       — Отец в своем кабинете. — произнес Арнольд, его голос вновь обрел металлическую беспристрастность. Он коротким, точным жестом указал вглубь дома, в сторону того самого помещения, где царил вечный полумрак. — Он над картами, но не сомневаюсь, он тебя ожидает.       Модест лишь кивнул, словно слова застревали у него в горле, бросил беглый, ничего не видящий взгляд в сторону столовой, где, он чувствовал, затаилось чье-то присутствие, но не стал всматриваться. Сжав кулаки и не говоря больше ни слова, он зашагал по указанному направлению. Парень проводил его взглядом, затем медленно, с глухим щелчком, закрыл тяжелую дверь, вновь отсекая их с Ихезаль от внешнего мира, но тишина, что вернулась в столовую, была уже густой, тяжёлой, наполненной зловещим предчувствием новой, надвигающейся бури.       Модест переступил порог кабинета, и его, как всегда, охватило чувство, будто он входит в брюхо древнего, спящего левиафана. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь щели в бархатных занавесях, выхватывали из мрака лишь отдельные детали: золоченый обрез фолианта, мерцающий хрусталь графина, бледные, как утопленник, пальцы Даниэля, лежавшие на развернутой карте. Сам хозяин кабинета восседал в кресле, погруженный в созерцание раскинувшихся перед ним бумаг. Он не сразу поднял на него взгляд, дав Модесту в полной мере прочувствовать тяжесть своего молчаливого ожидания. Когда же его бледно-голубые глаза, холодные и пронзительные, как зимнее небо, наконец устремились на гостя, в них не читалось ни удивления, ни радости, лишь безразличная, отстраненная учтивость.       — Модест. — произнес он, и его бархатный голос, казалось, впитывал в себя весь свет в комнате. — Восемь дней ты купался в лучах семейного счастья. Что же вынудило тебя покинуть свой уютный очаг и посетить нашу скромную обитель?       Модест, стоя посреди ковра, чувствовал, как под его дорогим костюмом выступает ледяной пот. Сердце бешено колотилось в груди, словно птица, бьющаяся о решетку клетки. Он сделал шаг вперед, и слова, которые он так долго вынашивал в душе, вырвались наружу, сорвавшись с губ в страстном, почти отчаянном порыве.       — Даниэль, я больше не могу носить в себе этот камень! — его голос дрожал, срываясь на хрипоту. — Мысли о том, что мой сын может стать следующим Жрецом, сжигают меня изнутри! Я не отдам его, не позволю ему стать им! — он замолчал, переводя дух, его глаза, полные животного страха и отцовской боли, впились в непроницаемое лицо Даниэля. — Но я не пришел с пустыми руками и с одними лишь мольбами! Я предлагаю тебе ещё одну сделку! Я сделаю все, абсолютно все, что в моих силах, чтобы добыть тебе твоего беглого Жреца! Я подниму на ноги весь Дербент, все свои связи, все ресурсы! Каждый камень в этом городе будет перевернут, каждый угол будет прочесан! Я найду для тебя Владара! Только пообещай, что оставишь в покое моего мальчика!       Даниэль медленно откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. На его губах, тонких и бледных, заиграла едва заметная, холодная усмешка. Он достиг желаемого — загнал ещё одного испуганного зверя в нужный угол.       — Твои слова пробуждают во мне искру надежды, старый друг. — произнес он со сладковатой ядовитой учтивостью. — Признаться, я уже начал сомневаться в твоей преданности нашему общему делу. Мои мысли начали искать иные пути, мои взоры обращались к иным горизонтам в поисках более решительных союзников. Я подбираю новое место, новую арену для нашего заключительного шага. Рад, что твой пыл вновь разгорелся с прежней силой.       Модест, почувствовав, что крючок зацепился, поспешил наживить его.       — Что же ты, Даниэль? Как ты мог сомневаться в моей преданности? Прекрасно же знаешь, что с того момента, как мы вместе, вдвоём, обнаружили ту книгу в горах… я никогда не забывал её содержания и никогда не ставил его под сомнение. У меня уже есть план! — заявил он, и в его голосе зазвучала деловая, почти торопливая уверенность. — В маленьком поселке, что находится в горах неподалеку от Дербента, стоит мой дом. Родовое гнездо, где когда-то жили мои родители. Ныне оно пустует, но после ремонта стало уютнее внутри и неприметнее снаружи. Я предлагаю отправить туда Ихезаль и твоих сыновей. - мужчина сделал паузу, подбирая слова, выстраивая мысленную схему западни. — Они будут находиться внутри, всегда начеку, готовые в любой миг, когда Владар решит объявиться, схватить его. А в соседних домах, в засаде, разместимся мы с тобой и мои самые надежные люди. Мы окружим это место невидимым кольцом, из которого не вырваться даже призраку. – и тогда, глядя прямо в ледяные глаза Даниэля, Модест произнес свою главную, отчаянную ставку, жертвуя последним, что у него оставалось, кроме самой жизни. — И в качестве залога моего полного участия и успеха этой операции я также отправлю в тот дом вместе с Ихезаль и твоими сыновьями Арахила. Он будет там, как доказательство моей веры и моей решимости.       Повисла тишина, густая и тягучая. Даниэль наблюдал за Модестом, и в его глазах, этих бездонных бледных озерах, плескалась смесь удовлетворения, презрительного удивления и некой дьявольской радости. Он видел перед собой загнанного в угол отца, готового на любую авантюру, на любое безумие, лишь бы сохранить шанс на спасение своего чада, и это зрелище доставляло ему необъяснимое наслаждение.       — О, Модест, — наконец прошептал Даниэль, и его голос звучал как шелест ядовитых листьев, — какая трогательная жертвенность, какая отчаянная, отеческая любовь. Ты предлагаешь мне в заложники собственного сына, дабы спасти его от той же участи. Железная логика, не правда ли? - он медленно кивнул, его взгляд скользнул по карте, словно мысленно ища на ней указанное Модестом место. — Хорошо, я принимаю твое предложение. Готовь свой дом. Мы сыграем в эту игру по твоим правилам. И да помогут нам темные звезды, что освещают наш путь.       Модест, получив согласие, почувствовал не облегчение, а лишь новую, более тяжелую глыбу, легшую на его плечи. Он только что предложил в качестве приманки для древнего зла самое дорогое, что у него было. И в леденящей улыбке Даниэля он увидел, что тот прекрасно понимает это.              11 августа 2027 год       Последние отсветы заката, подобные растопленному золоту и расплавленной меди, медленно стекали за зубчатый профиль Кавказских гор, уступая власть над миром наступающим сумеркам. Воздух в саду, еще недавно знойный и плотный, становился прохладным, влажным, напоенным ароматом нагретой за день земли, ночных фиалок и далекого, тревожного запаха грозы, бродящей где-то над морем. В доме Модеста царила неестественная, звенящая тишина, будто само здание затаило дыхание в ожидании неминуемого. Арахил стоял у окна в гостиной, глядя, как длинные лиловые тени ползут по улицам, превращая знакомые очертания деревьев и домов в подозрительные, шепчущиеся силуэты. Он чувствовал приближение ещё более страшной бури, чей центр закручивался где-то здесь, в стенах его родного дома.       Шаги, раздавшиеся в дверях, заставили его обернуться. На пороге стоял отец. Его фигура казалась согнутой невидимым грузом, а лицо, освещенное мягким светом торшера, было серым, исчерченным морщинами усталости и напряжения. В руках он сжимал два бокала и темный, пыльный сосуд с коньяком — семейный резерв, который доставали лишь по особым, чаще печальным, поводам.       — Сынок, — голос Модеста прозвучал приглушенно, хрипло, — выпьешь со мной?       Арахил молча кивнул, принимая бокал. Пальцы отца, коснувшиеся его, были ледяными. Модест налил янтарной жидкости, ее аромат, густой, с оттенками дуба и ванили, медленно заполнил пространство между ними. Он подошел к окну и остановился, спиной к сыну, глядя на тот пейзаж, что тот недавно открывался его отпрыску.       — Завтра утром ты отправишься в горы, — произнес Модест, и его слова повисли в тишине, тяжелые и неоспоримые, — в наш старый дом в ауле. С тобой будут Арнольд, Гидеон и Ихезаль.       Стеклянный бокал чуть не выскользнул из пальцев Арахила. Он ощутил, как пол уходит из-под ног, а стены гостиной смыкаются, превращаясь в каменный мешок.       — В горы? — переспросил он, и собственный голос показался ему чужим, доносящимся издалека. — С ними? Зачем? На сколько?       Модест медленно повернулся. Его глаза, глубоко запавшие в орбиты, метались, избегая прямого взгляда сына.       — На столько, на сколько потребуется для поимки. Если говорить на частоту, то ты станешь частью приманки, гарантией моего полного участия.       — Приманки? — Арахил резко поставил бокал на стол, и хрусталь звякнул, жалуясь на грубость. Золотистая жидкость взволновалась, забулькала. — Ты предлагаешь меня в качестве наживки? Для кого же? Для Владара? Ты осознаешь, что говоришь? После всего, что я видел? После того, что ты сам говорил? После того, что говорил Грейссман? И теперь ты добровольно отдаешь меня ему в руки? - в груди у Арахила все сжалось в тугой, горячий клубок гнева, страха и горького разочарования.       — Это единственный способ оградить тебя от худшего! — голос Модеста сорвался, в нем зазвенели отчаянные, истеричные нотки. — Ты не понимаешь! Если Владар не будет найден, Даниэль обратит свой взор на тебя! Этот дом в горах ловушка, да! Но ловушка для него, а не для тебя! Ты будешь под защитой! Арнольд и Гидеон…       — Защитой? — Арахил горько рассмеялся. — Эти два громилы, которые не смогли удержать одного человека? Или, может, Ихезаль будет моей защитницей? Ту самую, которую рвет на части неведомая сила? Ты слышишь себя, отец? Ты в своем уме? Ты ошибаешься, отец. — тихо, но с ледяной четкостью произнес парень. — Ты говоришь о спасении, но ведешь нас всех к гибели, говоришь о бессмертии, но сам похоронил все, что делало нашу жизнь счастливой. Нашу семью, доверие, любовь.       Он подошел вплотную к отцу, заглядывая в его глаза, пытаясь найти в их глубине хоть крупицу того сильного, несгибаемого человека, каким он знал его всю жизнь.       — Как ты дошел до такой жизни, пап? — прошептал Арахил, и в его голосе теперь звучала не злость, а боль, столь острая, что перехватывало дыхание. — Как мой отец, умный, сильный, строивший империю своими руками, стал последователем этого безумного культа? Как ты мог променять все — нашу семью, наш дом, мой разум — на бред о каких-то слепых богах и космических изменениях? Говори! Я должен это знать, прежде чем ты отправишь меня в эту адскую ловушку!       Модест отшатнулся, будто от удара. Он прошелся по комнате, его тень, огромная и беспокойная, металась по стенам. Он залпом осушил свой бокал, и рука его дрожала, заставляя хрусталь мелко позванивать.       — Ты думаешь, это был один миг? Одно решение? — начал он, и голос его стал низким, надтреснутым, будто доносился из под земли. — Это был путь, Арахил, долгий путь и начался он не с Даниэля Грейссмана. Он начался много лет назад, когда я уже как несколько лет работал в ФСБ. - он остановился у окна, глядя в наступающую ночь, но видел, очевидно, не ее.       ***       Воздух в кабинете ломился от запаха старого дерева, сигарет и напряжения, витавшего между двумя мужчинами. Отчеты были сданы, все поставленные задачи выполненные. Модест, тогда еще полный сил и уверенный в своем прагматичном мире, развалился в кресле напротив Даниэля, потягивая тридцатилетний арманьяк. Они хорошо сработались за последние месяцы. Грейссман, при всей своей загадочности и аристократической чопорности, оказался блестящим стратегом, а его неограниченные финансовые ресурсы в качестве наследства, которое он получил от какого-то своего дальнего родственника, и стиль жизни, возвышали его в глазах Модеста.       — Твои люди справились блестяще с перехватом того чувствительного груза, — произнес Даниэль, его бархатный голос обволакивал, как дым сигары. Он смотрел на Модеста не как на своего временного помощника, а почти как на равного — что было редкостью и льстило. — Мне нравится твой подход. Тотальный контроль, никаких лишних вопросов.       — В ФСБ всегда как на войне, — усмехнулся Модест, — где главное надежность и предсказуемость.       — О, это далеко не всегда так. — мягко возразил Даниэль, и в уголках его глаз заплясали морщинки, наподобие улыбки. — Порой самые великие открытия лежат за гранью предсказуемого, за гранью рационального.       Модест почувствовал легкий, едва уловимый диссонанс. Разговор выходил за привычные рамки обсуждения работы.       — К чему это ты? — насторожился он, отставляя бокал.       Даниэль помолчал, изучая огонек своей сигары. Воздух в кабинете сгустился, наполнившись невысказанным.       — У меня к тебе просьба, Модест, но не как к бизнес-партнеру, а как к человеку, чью хватку и рассудительность я научился ценить. — мужчина поднял взгляд, и его бледно-голубые глаза, обычно холодные, сейчас горели странным, внутренним огнем. — Мне нужен сопровождающий в одну поездку. Недели на две, не более.       — В какую еще поездку? — Модест нахмурился.       — Скоро лето, у нас отпуск. — Даниэль обвел взглядом свой кабинет, где все было расставлено с пугающей педантичностью. — Ты знаешь о моих… увлечениях.       «Увлечения» — это было мягко сказано. Модест слышал шепотки о том, что Грейссман коллекционировал оккультные трактаты, мистические реликвии. Однако Модест всегда списывал это на причуду богатого чудака.       — Догадываюсь. — осторожно кивнул он.       — Так вот, эта поездка — квинтэссенция моих изысканий. Мне нужно добраться до одного места, а если быть точнее, до одной пещеры. В горах Северного Кавказа. Ты же вроде оттуда?       Модест почувствовал, как под лбом собирается тупая, недоуменная боль. Горные походы? С Грейссманом, который, казалось, создан для салонов и яхт?       — Да, но позволь спросить, Даниэль, с чего вдруг? Ты альпинизмом занялся? — в его голосе прозвучало неподдельное изумление.       — Нет, — ответил Грейссман с предельной серьезностью, — я занялся поиском истины. — он потушил сигару и, наклонившись вперед, сцепил пальцы. — Ты человек дела, Модест, ты веришь в то, что можно пощупать. Я уважаю это, но позволь и мне верить в то, что нельзя увидеть глазами, но можно постичь душой.       — Говори прямо. — попросил мужчина, чувствуя, как почва под ним становится зыбкой.       — Хорошо. — Даниэль глубоко вздохнул. — По моим данным, подтвержденным рядом закрытых источников, в той пещере, куда я хочу попасть, находится некий артефакт. Книга.       Модест молчал, ожидая продолжения. Сердце почему-то забилось чаще.       — Ты, возможно, слышал это название в контексте голливудских ужастиков, — продолжал Даниэль, и его голос стал тише, интимнее, словно он делился величайшей тайной, — однако немногие знают, что у этого мифа есть реальная, материальная основа. Книга, о которой я говорю… ее называют «Некрономикон».       Слово повисло в воздухе, тяжелое и зловещее. Модест смотрел на Грейссмана, пытаясь найти в его лице хоть след насмешки, шутки, но лицо того было абсолютно серьезным, почти благоговейным.       — «Некрономикон»? — наконец выдавил Модест, и его собственный голос прозвучал хрипло. — Ты имеешь в виду ту самую «Книгу Мертвых», выдумку этого писателя Лавкрафта?       — Выдумку? — Даниэль мягко улыбнулся, и в этой улыбке была бездна превосходства того, кто обладал знанием, над невеждой. — О, мой дражайший друг, Модест, легенды редко рождаются на пустом месте. Лавкрафт, как и многие до и после него, лишь уловил слабый отголосок эха, доносящийся из бездны. Эха реально существующего гримуара, чье происхождение теряется в допотопных временах. Согласно заветам «Аненербе»… — он произнес это слово с придыханием, — их экспедиции на Кавказ в сороковых годах имели конкретную цель. Они искали Врата и ключ к ним. Они были близки, очень близки. Их фрагментарные архивные данные, к которым я подобрался с таким трудом, конечно, указали мне на эту пещеру.       Модест слушал, и его разум отчаянно сопротивлялся. «Аненербе»? Нацистские оккультисты? «Некрономикон»? Это была чистейшей воды паранойя, бред!       — Даниэль, — начал он, стараясь подобрать самые дипломатичные слова, — ты же умнейший человек. Ты действительно веришь в это? В книгу, написанную, если не ошибаюсь, самим Лавкрафтом и его друзьями?       — Вера здесь ни при чем, — парировал Грейссман, ничуть не задетый, — речь идет о знании, о проверке гипотезы. Я ведь коллекционер и величайший артефакт, о котором только может мечтать коллекционер такого профиля, возможно, лежит в нескольких днях пути от нас. Я не прошу тебя верить, я лишь прошу тебя сопроводить меня как друга, как человека, которому я доверяю. Ты силен, решителен, у тебя горская сноровка. Ты идеальный компаньон для такого предприятия. - он снова наклонился вперед, и его взгляд стал гипнотизирующим, полным безграничной убежденности. — Всего пять дней, Модест. Пять дней, чтобы разделить со мной мою страсть, чтобы посмотреть на мир с иной, неизведанной тобой стороны. Если я ошибаюсь, мы прекрасно проведем время в горах, вернемся, и ты получишь от меня за эти две недели гонорар, превышающий твою годовую прибыль, а если я прав… — он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое нутро собеседника, — то мы с тобой прикоснемся к величайшей тайне этого мира, станем свидетелями того, что перевернет все твои представления о реальности. – мужчина усмехнулся. – И я всё равно выплачу тебе гонорар.       Модест сидел, ошеломленный. Рациональная часть его кричала, что это безумие, авантюра сумасшедшего богача, но другая, хватавшаяся за возможность заработать для своей молодой жены и дочери, что родилась зимой, навязчиво шептала на ухо, заставляя принять предложение начальника.       — Пять дней? — переспросил он, и в его голосе уже слышалась неуверенность, колебание.       — Пять дней. — твердо подтвердил Даниэль, и в его глазах вспыхнула победа. — Я беру на себя все приготовления, снаряжение, проводников. Тебе нужно лишь быть рядом. Обещаю, это будет самое незабываемое приключение в твоей жизни.       Модест посмотрел в окно, на огни ночного города, символ его привычного, надежного мира, а потом перевел взгляд на пылающее лицо Грейссмана, на его глаза, полные звездного, почти безумного огня, и совершил роковую ошибку, приняв ее за решительность первооткрывателя.       — Хорошо, Даниэль. — тяжело вздохнул он. — Пять дней я с тобой.       Улыбка, тронувшая губы Грейссмана, была подобна первой трещине на леднике, за которой последует сокрушительная лавина. В тот вечер Модест еще не знал, что соглашается не на приключение, а на посвящение. И что цена за эти «пять дней» окажется куда выше любого, даже самого фантастического гонорара.       ***       Воздух в высокогорье, разреженный и холодный, обжигал легкие, словно лезвиями. Солнце, слепяще-яркое в бездонной лазури неба, не грело, а лишь слепило, отражаясь от ослепительных снежников на северных склонах. Мир вокруг состоял из камня, неба и ветра, свистящего в ушах бесконечной, монотонной песней. Два дня они шли вверх по звериным тропам, оставляя позади последние признаки цивилизации — чахлые рощицы орешника, покосившиеся коши пастухов, вытоптанные овцами участки земли.       Модест шел следом за Даниэлем, с недоверием наблюдая за его спиной. Грейссман, облаченный в дорогую, не по сезону легкую куртку из какой-то высокотехнологичной мембраны, казалось, не ощущал ни усталости, ни холода. Он двигался с упругой, почти кошачьей грацией, его взгляд постоянно скользил по склонам, сверяясь с древней, пожелтевшей картой, которую он то и дело извлекал из нагрудного кармана. Эта карта, испещренная готической вязью и странными символами, вызывала у Модеста глухое раздражение.       — Ты уверен, что мы не заблудились? — Модест с силой воткнул альпеншток в рыхлый склон, переводя дух. Его собственные мышцы горели, а в висках стучало от высоты. — Мы уже второй день кружим по одним и тем же ущельям. Никаких признаков пещеры.       Даниэль обернулся. Его лицо, обветренное горным воздухом, светилось странной, внутренней энергией. Холодная ясность его глаз казалась еще пронзительнее на фоне дикой, величественной природы.       — Мы не кружим, Модест, а приближаемся. — его голос, чуть хриплый от ветра, звучал непоколебимо. — Карта точна. Смотри. — мужчина протянул пергамент. — Вот пик, похожий на голову спящего дракона, а вот высохшее русло реки, все сходится.       Модест скептически взглянул на карту, затем на окружающие пики. Все они в той или иной мере напоминали спящих драконов, а высохших русел здесь было десятки.       — Даниэль, послушай меня как трезвомыслящего человека. — начал он, стараясь сдержать раздражение. — Эти символы, эти драконы… мог нарисовать кто угодно и когда угодно. Мы можем бродить здесь неделями и не найти ничего, кроме пневмонии.       — Трезвомыслие — это скорлупа, в которую прячется разум, боясь увидеть истинные размеры вселенной. — мягко, почти по-отечески, ответил Грейссман. Он сложил карту и указал рукой вперед, в сторону узкого, заваленного камнями прохода между двумя скальными выступами. — Мы на месте. Видишь? Две глыбы, будто ворота.       Модест присмотрелся. Действительно, две массивные, поросшие лишайником глыбы образовывали нечто, напоминающее природные ворота. Выглядело это, конечно, впечатляюще, но не более того. Любой геолог объяснил бы это обычным выветриванием.       — Великолепно. — проворчал он. — Ворота в никуда.       Даниэль не ответил. Он уже пробирался между глыбами, его фигура казалась хрупкой и одновременно невероятно решительной на фоне каменных гигантов. Модест, кряхтя, поплелся следом, проклиная в душе тот момент, когда согласился на эту авантюру.       За «воротами» их ждало слепое, засыпанное осыпью тупиковое ущелье. Скальные стены сходились здесь, образуя амфитеатр, залитый холодным солнечным светом. Ветра почти не было, и воцарилась гнетущая, неестественная тишина. Не слышно было ни птиц, ни писка сурков, лишь их собственное дыхание нарушало безмолвие.       — И что? — развел руками Модест. — Тупик. Я же говорил.       Но Даниэль уже не слушал. Он обошел груду камней, подошел к самой основе скалы, поросшей колючим горным кустарником, и начал внимательно изучать каменную поверхность. Его пальцы скользили по шершавому камню, счищая налет времени и пыли.       — Помоги мне. — бросил он через плечо, и в его голосе прозвучала не просьба, а требование одержимого.       С тяжелым вздохом Модест подошел. Он все еще считал это бессмысленной затеей, но какая-то искра любопытства уже тлела в нем. Упорство Грейссмана начинало заражать. Вдруг пальцы Даниэля нащупали глубокую, искусную резьбу, почти полностью скрытую под наслоениями лишайника и мха.       — Смотри. — прошептал он, и в его шепоте звенел триумф.       Модест наклонился ближе. По мере того, как Даниэль счищал грязь, из-под нее проступал рельеф. Это был высеченный в камне символ — многоугольная, гипнотически сложная звезда, от которой расходились волнистые линии, напоминающие то ли щупальца, то ли корни древа. Знак был откровенно чуждым, тревожащим душу.       — Что это? — тихо спросил Модест, и его голос дрогнул. Рациональные доводы начали таять, уступая место первобытному, суеверному чувству.       — Печать, — так же тихо ответил Даниэль с горящими глазами, —охраняющая вход. Пещера здесь.       Он отступил на шаг, и его взгляд замер на участке скалы прямо под символом. Казалось, это была монолитная стена, но Даниэль подошел и, уперевшись плечом в камень, с напряжением всех сил надавил.       — Не может быть. — пробормотал Модест. — Это же цельная скала.       В следующий миг раздался низкий, скрежещущий звук, от которого по коже побежали мурашки. Огромный, многотонный каменный блок, почти неотличимый от основной породы, с глухим стоном отъехал в сторону, открывая черный, зияющий провал. Из отверстия пахнуло спертым, холодным, недвижным, пахнущим вековой пылью воздухом, словно от давно забытого склепа. Модест застыл, не в силах оторвать взгляд от черной дыры в теле горы. Его сердце бешено колотилось, смешивая страх и невероятное, пьянящее возбуждение. Все его скептичные доводы рухнули в одно мгновение. Эта дверь была реальна, здесь, скрытая веками. Даниэль обернулся к нему. Его лицо в тусклом свете, пробивавшемся в ущелье, казалось высеченным из бледного мрамора, а глаза сияли ликующим, почти безумным торжеством.       — Видишь? — его голос прозвучал властно и торжественно. — Я был прав. «Некрономикон» ждет нас.       И, зажигая мощный тактический фонарь, Даниэль Грейссман шагнул в черноту пещеры. Модест, все еще ошеломленный, на секунду задержался на пороге, на краю двух реальностей, затем, подчиняясь магнетизму открывшейся тайны и воле своего спутника, сделал шаг вперед, через каменный порог, за которым его привычная жизнь должна была остаться навсегда. Холод, исходивший от каменных стен, пробирал до костей, несмотря на современные термобелье и куртки. Луч тактического фонаря, выхватывая из мрака причудливые натечные образования и груды осыпавшегося камня, лишь подчеркивал гнетущую, абсолютную черноту, поглощавшую свет всего в нескольких метрах впереди.       Они шли уже около часа, углубляясь в чрево горы. Тоннель то сужался, заставляя их протискиваться боком между холодными, шершавыми стенами, то неожиданно раскрывался в невысокие, но обширные залы. Ничего, ни намека на следы человеческого присутствия, ни фрагментов керамики, ни углей древнего костра, только камень, пыль и всепроникающая, давящая тишина, в которой их собственные шаги и дыхание отдавались гулким, предательским эхом. Модест, наконец, не выдержал. Остановившись посреди последнего зала, чей потолок терялся в бархатной тьме, он с силой швырнул на землю свой рюкзак. Звук удара гулко раскатился под сводами.       — Хватит! — его голос, сорвавшийся на крик, прозвучал кощунственно громко. — Я так и знал! Здесь пусто! Никакой книги! Никакого «Некрономикона»! Одни лишь камни и пыль! Мы зря потратили время, силы, рисковали жизнями, карабкаясь по этим чертовым скалам! Твои «заветы Аненербе» — сказки для сумасшедших!       Он тяжело дышал, его лицо, запыленное и осунувшееся, исказила гримаса разочарования и злости. Все его скептическое «я», на время притихшее перед тайной каменной двери, теперь восстало с удвоенной силой. Он чувствовал себя дураком, которого водили за нос. Даниэль, стоявший спиной к нему в центре зала, не обернулся. Его плечи слегка вздрагивали. Сначала Модест подумал, что это от холода или усталости, но через мгновение до него донесся странный, прерывистый звук. Тихий, но оттого еще более жуткий в мертвой тишине пещеры. Даниэль Грейссман… смеялся. Это был низкий, бархатный, почти беззвучный хохот, полный такой леденящей, безграничной уверенности, что у Модеста по спине побежали мурашки.       — О, мой дорогой, практичный Модест, — прошептал Даниэль, и его голос, все еще хранящий следы смеха, звенел, как сталь по стеклу, — ты все еще смотришь глазами, а не душой, ищешь руками, а не волей. Разве истинные сокровища мира лежат на виду, как медяки на базарной площади?       Он медленно повернулся. Его лицо в свете фонаря казалось маской из слоновой кости, а глаза пылали холодным, нечеловеческим огнем. Мужчина подошел к дальней стене зала, которая казалась на удивление ровной, почти отполированной, и провел по ней ладонью с нежностью, с какой любовник касается кожи возлюбленной.       — Они прячутся, — продолжал он, не сводя взгляда со стены, — за пеленой реальности, сотканной из наших собственных ограничений. Чтобы увидеть, нужно знать, чтобы взять, нужно быть достойным или иметь ключ.       Он выпрямился, отбросив фонарь в сторону, так что луч упал на пол, озаряя их ноги и погружая верхнюю часть зала в полумрак. Даниэль воздел руки, его пальцы сложились в странную, неестественную конфигурацию.       — Что ты делаешь? — прошептал Модест, и его голос дрогнул, заглушаемый нарастающим, иррациональным страхом.       Но Даниэль уже не слушал. Из его глотки вырвался поток гортанных, режущих слух звуков. Это не был язык, знакомый Модесту; скорее, скрежет камня, шепот песка, бульканье подземных вод и свист космического ветра, сплетенные в чудовищную, дисгармоничную мелодию. Слова, если это были слова, обжигали воздух, казалось, сама материя содрогалась от их произнесения. И стена заговорила в ответ. Вначале это показалось игрой света — слабая, едва заметная белесая черточка, проступившая под пальцами Даниэля. Но через мгновение она разветвилась, пустила побеги. По идеально гладкой поверхности камня, словно жилки по мрамору, поползли светящиеся линии. Они складывались в тот самый гипнотический, многоугольный символ, что украшал вход в пещеру, но теперь он пылал изнутри ослепительным, холодным, белым сиянием. Свет нарастал, заполняя все пространство зала призрачным свечением. Воздух затрепетал, загудел низкочастотным гулом, от которого заложило уши. Модест, завороженный и ужасающийся, не мог оторвать глаз. Он чувствовал, как реальность трещит по швам, как знакомые законы мира рушатся у него на глазах.       — N'gha'nafh kadishtu nilgh'ri! — прокричал Даниэль, вкладывая в последние слоги всю мощь своего существа.       И стена… исчезла, просто растворилась, как мираж, уступив место пустоте. На ее месте зияла ниша, такая же гладкая, будто отполированная неведомым инструментом. И в центре этой ниши, покоясь на каменном пьедестале, лежала Книга, которая не походила ни на одну книгу, что видел Модест. Ее обложка, тускло поблескивая в исходящем от нее же самом мерцании, имела странную, мелкопористую текстуру, отдаленно напоминающую шагреневую кожу, но более плотную, более органичную. Цвет ее колебался между грязно-желтым и землисто-коричневым, а по углам шли темные, затвердевшие наплывы. Металлическая застежка, тусклая и почерневшая, имела форму многоугольной звезды с неровными, словно пульсирующими лучами. Но самое жуткое заключалось в том, что от книги исходило слабое, едва уловимое тепло. И сквозь полупрозрачную, восковую поверхность обложки угадывалась сложная, пугающая сеть прожилок.       Модест сглотнул комок, подступивший к горлу. Его разум отказывался верить, но глаза видели и этот странный, сладковато-могильный запах, что он чувствовал с самого начала, теперь исходил оттуда, из ниши. Запах старой кожи. Человеческой кожи.       — «Некрономикон», Аль-Азиф, Книга Мертвых. — голос Даниэля прозвучал тихо, почти благоговейно. Он подошел к нише, и его рука, без тени страха или сомнения, легла на переплет. — Не чернилами и пергаментом написана она, а кровью и плотью звездных чудовищ на свитке из содранной с живого пророка кожи. Она дышит, Модест, и чувствует. Она… ждала нас.       Модест стоял, парализованный. Его скепсис, его рациональный мир обратились в прах. Перед ним лежало невозможное доказательство того, что вселенная бесконечно страннее, страшнее и безжалостнее, чем он мог предположить. И в этот миг, глядя на сияющую нишу и на темный том в ней, он понял — пути назад нет. Он переступил порог, и тьма, дремавшая за этим порогом, теперь смотрела на него из глубины ниши и из сияющих безумием глаз Даниэля Грейссмана.       Воздух в зале, и до того спертый и тяжелый, словно сгустился, превратился в тягучую, почти осязаемую субстанцию, наполненную мерцающим светом исчезнувшей стены и зловещим теплом, исходившим от ниши. Мужчина продолжал стоять, вкопанный в каменный пол, не в силах пошевельнуться, не в силах оторвать взгляд от пылающего провала в реальности и от того, что покоилось в его глубине. Его разум, цеплявшийся за осколки логики и здравого смысла, с треском рушился.       Даниэль Грейссман не проявлял ни страха, ни осторожности. Его движения исполняла торжественная, почти ритуальная плавность. Он приблизился к нише, и его тонкие, аристократические пальцы с нежностью коснулись застежки книги — той самой, что имела форму пульсирующей звезды. Металл, холодный и мертвый на вид, под его прикосновением словно вздохнул. Раздался тихий, но отчетливый щелчок, похожий на звук сдвигающегося костяшка в древнем замке.       — Готовься, мой друг, — прошептал Даниэль, и его голос вибрировал от сдерживаемого экстаза, — готовься увидеть лик истины. Не тусклое отражение в кривом зеркале нашего мира, а саму суть, обнаженную и величественную в своем ужасе.       Он взял книгу в обе руки, и странное, живое тепло перетекло с переплета на его ладони. Медленно, с благоговейным трепетом, он развернулся к Модесту и приоткрыл крышку. Шквал ощущений обрушился на Модеста, едва не сбив его с ног. Первым его поразил запах — сладость тропических цветов, смешанная с едкой горечью вулканического пепла, острая пряность неведомых специй и под ними неуловимая, но неистребимая нота разложения, словно дыхание открытого склепа. Затем его взгляд упал на страницы, материал которых напоминал тончайшую, почти прозрачную мембрану, испещренную густой сетью темных прожилок, что пульсировали. Знаки и письмена, покрывавшие страницы, не принадлежали ни одной известной ему культуре. Это были не буквы, а некие геометрические, гипнотические узоры, спирали, напоминающие галактики, и угловатые символы, похожие на схемы непостижимых машин или анатомию неведомых существ. Они прорастали из самой глубины мембраны, живые и движущиеся. При длительном взгляде они начинали мигрировать по странице, складываясь в новые, еще более чудовищные комбинации.       — Видишь эти спирали? — голос Даниэля прозвучал как бальзам на его растерзанную душу, направляя его смятенный взгляд. —Это хроники падения Ирема, Города Столпов, что стоял в Стране Снов задолго до времён Адама, а здесь у нас, — его палец, не касаясь страницы, указал на скопление угловатых, режущих глаз символов, — формулы призыва, ключи к вратам, что находятся меж миров.       Модест молчал. Его горло пересохло, язык прилип к нёбу. Он пытался найти хоть крупицу скепсиса, хоть тень сомнения, но его рациональное начало оказалось раздавленным, уничтоженным зрелищем, превосходящим саму реальность.       — Но… как? — выдохнул он, и в этом звуке слышалось крушение всей его прежней жизни.       — Сила, Модест, — ответил Даниэль, и его глаза сияли, отражая пляшущие на страницах знаки, — сила, о которой мы, люди, забыли, загнав себя в клетку из законов физики и собственных ограничений. Эта книга —проводник, карта тех океанов бытия, что плещутся за берегами нашей жалкой лужицы сознания. Она говорит о Богах, для которых мы муравьи, о космосе, где нет ни добра, ни зла, лишь холодная, безразличная мощь и голод вечности.       Он медленно перевернул страницу. Модест увидел изображение, от которого по его спине пробежал ледяной пот. Это был не рисунок, а нечто, напоминавшее голографическую проекцию — многогранное, бесформенное существо со щупальцами и крыльями, сотканными из туманности. Оно пульсировало, меняло очертания, и в его центре зияла пустота, в которую, казалось, можно провалиться навеки.       — Петохталрейн, — с благоговейным ужасом произнес Даниэль. — Вестник, Хаос в Бесконечности, Тот, кто готовит путь, а мы… — он поднял взгляд на Модеста, и в его глазах пылал фанатичный огонь, — можем стать теми, кто пойдёт по этому пути. Мы можем не просто увидеть новый мир, мы можем стать его архитекторами. Власть над временем, над материей, над самой смертью лежит здесь, на этих страницах! Неужели ты все еще сомневаешься? Неужели твои глаза все еще закрыты?       В этот миг что-то окончательно переломилось в Модесте. Страх трансформировался, превратился в жгучую, всепоглощающую жажду прикоснуться к этой силе, понять ее, овладеть ею. Его скепсис, его прагматизм, его весь прежний мир казались ему теперь жалкой, ничтожной игрушкой. Он смотрел на пылающие страницы, на живые знаки, на лицо Даниэля, озаренное знанием, недоступным простым смертным, и чувствовал, как в его душе рождается новая, чудовищная вера.       — Нет. — прошептал он, и его голос, сначала тихий и неуверенный, набрал силу. — Нет, я не сомневаюсь.       Он сделал шаг вперед, к нише, к книге, к Даниэлю. Его рука, прежде сжимавшаяся в кулак от раздражения, теперь сама потянулась к «Некрономикону».       — Я вижу. — сказал он, и в этих словах была клятва. Клятва адепта, отрекающегося от старого мира. - Я вижу ту самую «истину», что ты обещал и она прекрасна, как прекрасен рисунок на крыльях бабочки, которую только что распяли булавкой.       Даниэль улыбнулся. Это была улыбка хищника, загнавшего свою добычу в нужный угол, и учителя, нашедшего достойного ученика.       — Тогда добро пожаловать, Модест. — его бархатный голос обволакивал, затягивал в свои сети. — Добро пожаловать в мир, где нет пределов, кроме тех, что ты установишь себе сам. Начинается наша великая работа и первая глава ее пишется сегодня, здесь, в этой пещере.       Он протянул книгу, и Модест, уже не колеблясь, принял ее. Тепло, исходившее от переплета, обожгло его ладони, проникло в кровь, в мозг, в самое сердце. В тот день, в холодной пещере среди безмолвных гор, Модест не просто уверовал, а отдал свою душу. И с этой секунды его судьба навеки сплелась с судьбой книги из человеческой кожи и человека с глазами пророка, что привел его к этому порогу.       ***       Словно разорвавшись, воспоминания отступили, выплюнув сознание Модеста обратно в мрак кабинета, в гнетущую тишину, нарушаемую лишь яростным воем наступившей за время его рассказа бури за окном. Он сидел, сгорбившись в кресле, его пальцы впивались в подлокотники, все еще хранящие призрачное тепло той проклятой книги. Перед ним стоял Арахил, но это был уже не его сын, не юноша с глазами, полными недоумения и боли, а судья. Лицо сына будто выцвело, стало землисто-серым. Глаза, широко раскрытые, обведенные темными тенями шока, смотрели на отца с леденящим душу отчуждением, словно он впервые видел перед собой незнакомца, чужого и опасного.       — Все это время… — голос Арахила сорвался, превратился в хриплый шепот. — Все эти годы ты скрывал это, жил с этой скверной в душе, ходил с нами в мечеть, читал намаз, праздновал Ураза-байрам… и в это же время поклонялся этому кошмару из пещеры? Ты носил маску, отец, и мы, твоя семья, видели только ее. - он покачал головой, медленно, с невыразимой тоской, в его груди что-то рвалось, ломалось, обращаясь в осколки, которые ранили изнутри. — Ты предал нас, — прошептал он, — предал веру наших предков, наш народ, нашу семью! Ты променял Аллаха на шайтанов, на джиннов, на эти безумные выдумки из книг сумасшедших! Ты осквернил все, что было для нас свято!       Модест попытался что-то сказать, издать оправдывающий звук, но Арахил, вспыхнув, не дал ему и слова.       — Ты психически болен, отец! Одержим! Эта книга и этот Грейссман отравили твой разум! Ты нуждаешься не в «великом преображении», а в помощи врача! В лечении от этой ереси, этого морока!       Слово «ересь» повисло в воздухе, раскаленное и острое, как клинок. Оно вонзилось в Модеста больнее любых других обвинений. Он резко поднялся с кресла, его тень отбросило на стену, где она забилась, огромная и уродливая.       — Замолчи! — его грубый рык потряс воздух в комнате. — Ты ничего не понимаешь, мальчик! Ты судишь об океане, стоя по колено в луже! Сейчас не время для твоих детских нравоучений и ярлыков! - он сделал шаг вперед, и его фигура, казалось, заполнила все пространство, подавив своим авторитетом. — Реальность не ограничивается стенами мечети и страницами Корана, как бы тебе ни хотелось в это верить! Мир устроен иначе — сложнее, страшнее и величественнее! И сейчас решается будем ли мы теми, кто выстоит в грядущем шторме, или нас сметет в небытие, как песчинку! Отступать некуда!       Арахил стоял, сжимая кулаки. Гнев, горячий и слепой, кипел в нем, смешиваясь с леденящим ужасом и жалостью. Он видел перед собой не раскаявшегося грешника, а фанатика, зашедшего слишком далеко, чтобы признать свою ошибку. Все доводы, все мольбы разбивались о каменную стену его убежденности.       — Когда же ты наконец начнешь слышать себя? — с горьким презрением бросил Арахил. — На кону моя жизнь! Жизнь матери, сестры!       — Именно поэтому ты сделаешь, как я сказал! — отрезал Модест. Его взгляд, тяжелый и неумолимый, впился в сына. — Завтра утром ты отправишься в горы без возражений, без истерик. Ты будешь моими глазами и ушами там, ты будешь слушаться Арнольда и Гидеона и ты не подведешь меня. Понял?       Это был приказ. Голос военачальника, не оставляющий места для дискуссий. Вся отеческая нежность, вся вина, мелькнувшая в его глазах минуту назад, испарились, сгорели в пламени его одержимости. Сын смотрел на него, и его собственный гнев начал остывать, превращаясь в тяжелое, свинцовое чувство обреченности. Он понял, что слова здесь бессильны. Убедить этого человека, достучаться до него не представлялось возможным. Оставалось лишь подчиниться. Не из согласия, а из отчаяния и странного, пока еще живого сыновьего долга, который даже эта бездна не смогла до конца уничтожить. Он медленно, будто каждое движение требовало нечеловеческих усилий, кивнул и одновременно с этим кивком в его душе что-то окончательно оборвалось.       — Хорошо, — произнес он, и его голос прозвучал глухо, безжизненно, — я поеду.       Он больше не смотрел на отца. Развернулся и пошел к двери, его спина, прямая и гордая, выдавала лишь тень прежней уверенности. Он был сломлен, но не покорен и в его сердце, рядом с ледяным страхом, теперь тлела искра решимости выжить, спасти свою семью, и, возможно, найти способ остановить безумие, что поглотило его отца.       Модест наблюдал, как он уходит, и в его глазах, на мгновение, мелькнула тень той самой, старой, человеческой боли. Но он тут же прогнал ее, снова облачившись в доспехи холодной решимости. Буря снаружи достигла своего апогея, и гром, грохочущий прямо над домом, прозвучал как салют в честь начала конца. Ловушка захлопывалась и его сын, ненавидя и проклиная, шагнул в нее первым.