11. Будет движим Любовью Бога и выполнит свою миссию

      12 августа 2027       Воздух в комнате Арахила был густым и неподвижным, как в склепе. Он лежал, уставившись в потолок, но видел не его, а бесконечную, черную пустоту, в которой кружились обломки его мира. Обломки, осколки, прах, все, во что он верил, что считал незыблемым и истинным, было обращено в ничто одним стремительным падением его отца в бездну безумия. И самое страшное было не в самом безумии, самое страшное заключалось в том, что это безумие имело доказательства.       «Отец предал не нас… он предал Аллаха».       Эта мысль вонзалась в сознание снова и снова, острая и ядовитая, как жало скорпиона. Модест, всегда бывший оплотом силы, традиций, человек, водивший его в мечеть по пятницам, читавший намаз, чтящий Ураза-байрам и Курбан-байрам, — этот самый человек оказался лжецом. Он годами носил маску благочестивого мусульманина, в то время как его душа уже принадлежала чему-то древнему, слепому и чудовищному. И вот Арахил остался один на один с вопросами, от которых трещали стены его разума. Если его отец, умный, сильный, прагматичный до мозга костей, смог так легко отринуть Аллаха и уверовать в этих «слепых богов» и «звездных чудовищ», то что есть Истина на самом деле?       «Где Ты, Аллах? В тот миг, когда ее разрывало на части? Где было Твое милосердие?»       Он закрыл глаза, и его снова охватила волна леденящего ужаса. Он ведь не просто слышал рассказы, а видел всё своими глазами. Он был свидетелем того, как законы мироздания, знакомые и предсказуемые, дали трещину, и из нее хлынул ад.       Ихезаль.       Ее хрупкое тело, извивающееся в нечеловеческих конвульсиях. Тот жуткий, немелодичный скрежет костей, словно ломали сухое дерево. Белесая пена, бившая ключом из ее перекошенного рта, и наконец, та черная, как сырая нефть, пульсирующая кровь, будто живая, будто в ней билось отдельное, чужеродное сердце. Разве может истинно верующий, столкнувшись с таким, просто отмахнуться и сказать: «Это шайтан, это испытание»? Это было не испытание, а явление, проявление иного порядка бытия, иного закона, написанного не в Коране, а кровью на свитках из человеческой кожи. Отец, в своем отчаянном, пьяном откровении, выстроил перед ним стройную, пусть и кошмарную, картину мира, у которой были доказательства. Арахил мысленно перечислял их, словно прокурор, готовящий обвинительную речь против самого Бога.       Книга «Некрономикон» физический объект. Отец держал её в руках, чувствовал его тепло, его пульсацию. Разве может выдумка, бред сумасшедшего, обладать такой силой? Разве мог его отец, трезвый прагматик, поддаться голым фантазиям? Нет, книга была реальна. А раз реальна книга, то реально и ее содержание. Пещера, та самая, куда его отец отправился с Грейссманом, скрытый вход, открывающийся лишь при произнесении древних заклинаний, светящиеся символы на стене, растворяющаяся каменная глыба. Это было чудо, однако не божественное, а инфернальное, отталкивающее. Но разве чудо, пусть и злое, не доказывает существование сил, превосходящих человеческие? Владар – мужчина с серебряными волосами, его мгновенное появление и исчезновение, его нечеловеческая грация и сила. Он был Жрецом, существом иной природы. Его существование опровергало всю науку. Человек не венец творения, а лишь песчинка, игрушка в руках существ, для которых у него даже нет имени. Ихезаль - главное, неопровержимое доказательство. Преображение хрупкой девушки в сосуд для древней силы. Он видел, как ее душа была изгнана из собственного тела, как плоть стала полем битвы для непостижимых сил.       «И где же Ты был, Аллах? Как Ты позволил этому кошмару быть? Если Ты всемогущ, Ты соучастник. Если Ты не всемогущ, то Ты — не Бог».       Эта мысль была самой страшной, самой кощунственной, но она приходила с извращённой логикой. Либо Бог допускает это зло, значит, Он либо зол Сам, либо безразличен. Либо Он бессилен перед этими «древними богами», и тогда Его власть — иллюзия. А вера отца давала ответы. Жестокие, бесчеловечные, но ответы. Вселенная бесконечно страннее и ужаснее, чем говорит Коран. В ней нет добра и зла, есть только холодная, безразличная мощь и голод вечности. Человек может либо покориться и быть раздавленным, либо попытаться прикоснуться к этой мощи, стать ее частью, пусть и ценой собственной души.       В его душе поднималась новая, удушающая волна вины за сами эти мысли.       «Я сомневаюсь. Я, сын мусульман, воспитанный в вере, требую доказательств. Разве истинно верующий не должен верить безоговорочно? «Уверуй в Аллаха и Судный День» — разве там есть оговорка «если не увидишь своими глазами книгу из человеческой кожи»?»       Он корил себя за свою слабость, ведь вера — это и есть принятие недоказуемого, прыжок в неизвестность, основанный на доверии. А он требовал от Бога отчетности. Он, как маловерный Фома, требовал вложить пальцы в раны.       «Нет принуждения в религии», — говорится в Коране. Но разве его сомнения не дорога в ад? Разве поиск доказательств не признак слабой веры? Он предавал Аллаха в своем сердце, в своих мыслях точно так же, как его отец предал Его делами. Он метался между двумя безднами. С одной стороны, вера его отцов, вера его народа, теплая, уютная, наполненная смыслом милосердия, справедливости и надежды на Рай. Но эта вера треснула, не выдержав столкновения с леденящей реальностью «Некрономикона». С другой стороны, холодная, бездушная космология Грейссмана, где человек — муравей, а боги — безумные титаны, не ведающие ни добра, ни зла. Эта картина мира была уродлива, но она объясняла все, объясняла боль Ихезаль, бегство Владара, одержимость Даниэля и предательство Модеста.       «Отец видел то же, что и я, но он сломался и преклонил колени, а я просто сломался».       Он не мог принять сторону отца, предать заботу матери, светлые глаза сестры, теплоту семейных праздников, звонкий азан, разливающийся над утренним городом… Предать все это ради власти над временем и материей, купленной ценой вечного служения хаосу? Нет, его душа, воспитанная в исламе, содрогалась от ужаса перед такой перспективой. Однако, он больше не мог и слепо верить. Доказательства были слишком весомы, слишком осязаемы.       Итогом его мучительных размышлений становилась гнетущая, парализующая неопределенность. Он не мог отринуть Аллаха, но не мог и найти Его в этом новом, страшном мире, где правдой оказались кошмары. Он не мог простить отца, но в каком-то извращенном смысле начинал понимать его путь — путь человека, столкнувшегося с неопровержимым доказательством существования иного Бога, пусть и злого, пусть и безумного. Арахил оставался в подвешенном состоянии, в духовном вакууме. Его вера была подобна разбитому сосуду — форма еще угадывалась, но содержимое давно вытекло, а наполнить ее было нечем, лишь леденящим ужасом сомнения и горьким осадком предательства. Он молился впервые за многие дни, но слова застревали в горле, потому что он не знал, кому и зачем он их обращает — милосердному Аллаху или безразличным, голодным звездным богам, что дремали в бездне, ожидая своего часа.       И самый страшный вопрос, на который у него не было ответа, звучал так: «А что, если это одно и то же?»       11 августа 2027       После ухода Модеста Даниэль недолго оставался в своем кабинете. Тяжелые бархатные шторы, казалось, впитали не только свет, но и самые звуки, превратив пространство в подобие застывшего аквариума. Он поднялся с резного кресла, и его темный шелковый халат заструился за ним, как жидкая тень. Решение назрело, и теперь требовалось вложить его в надлежащие руки — руки, что раз за разом оказывались дырявыми.       Он вышел в сад, и ослепительный жестокий кавказский полдень обрушился на него. Солнце стояло в зените, превращая изумрудную поляну в раскаленный щит, воздух трепетал от зноя, напоенный пьянящим ароматом нагретой хвои и чабреца. И в самом центре этого пышущего жаром амфитеатра, подобно гладиатору, застывшему в немой пытке, замер Гидеон, продолжая тренировку. Он стоял, опустив гантели, его грудь тяжело вздымалась, а взгляд, полный мрачной сосредоточенности, был устремлен в никуда, вглубь собственного унижения. Даниэль приближался беззвучно, его тонкие губы сложились в выражение холодной, ядовитой усмешки. Мужчина остановился в нескольких шагах, и его тень, длинная и уродливая, легла на выжженную траву рядом с сыном.       — Прекрасное зрелище. — голос Даниэля прозвучал мягко, но эта мягкость была обманчива, как шелковая петля. — Плоть, доведенная до предела, мускулы, высекающие искры из воздуха, дыхание, способное задуть свечу на другом конце поля. Настоящий монумент собственной мощи.       Гидеон медленно повернул к нему голову. Капли пота, словно слезы ярости, стекали по его вискам. Он молчал, но в его синих глазах, обычно таких надменных, бушевала буря, готовая вырваться наружу.       — И все это великолепие, — продолжил Даниэль, и его слова, острые и отточенные, как скальпель, начали вскрывать нарыв, — вся эта величественная физическая форма… для чего? Чтобы в очередной раз протянуть руки в пустоту? Чтобы позволить Владару ускользнуть меж пальцев, оставив тебе лишь царапину на лице в качестве сувенира?       Гидеон сглотнул, скулы напряглись, челюсти сомкнулись так, что, казалось, хрустнула кость.       — Я делал все, что мог, — прорычал он, и его голос прозвучал хрипло, с надрывом, — но он не человек. Его невозможно поймать.       — «Невозможно»? — Даниэль изящно приподнял бровь, и в его бледно-голубых глазах заплясали насмешливые чертики. — О, дитя мое, «невозможно» — это слово для тех, чей разум не дорос до понимания истинных возможностей. Ты два года преследовал его, ты, чьи мускулы рельефны, как у греческого бога, ты, чья ярость могла бы испепелить целый легион. И что же? Он и сейчас смеется над тобой, Гидеон. Смеется, глядя на твои бесплодные усилия, на эту комедию силы без результата.       — Замолчи! — взрыв прорвался сквозь плотину самоконтроля. Гидеон сделал шаг вперед, его могучая фигура нависла над отцом. — Ты думаешь, я не вижу? Ты сидишь в своем кабинете, окруженный пыльными книгами и картами, строишь свои гениальные планы, а мы, твои сыновья, должны бегать и исполнять их, пачкая руки о грязь этого города! Твои предсказания оказались ложью!       — Мои расчеты, — голос Даниэля оставался бархатным, но в нем зазвенела сталь, — основываются на знании, недоступном твоему примитивному, затуманенному яростью сознанию. Твоя задача была невероятно проста — быть моим орудием, но даже в этом ты умудрился оказаться тупым. Ты великолепный клинок, выкованный из лучшей стали, но с зазубренным лезвием, который режет руки своему владельцу, а не врагу.       — Я не твое орудие! — закричал Гидеон, и его крик, полный боли и унижения, разорвал знойный воздух. — Я твой сын! Или ты и это забыл в своих стремлениях?       Тень скользнула по лицу Даниэля. Его аристократические черты заострились, стали похожи на маску из бледного мрамора.       — Сын? — он рассмеялся, и его смех был сухим, беззвучным, словно скрежет камня под землей. — Да ты просто неудачная копия, бледная тень потенциала, что я в тебя вложил. Ты мечтаешь о власти, но дрожишь перед призраком, жаждешь признания, но не способен заслужить даже моего. Арнольд, при всей своей простоте, хотя бы демонстрирует преданность. А ты? Ты шум, громкая, бесполезная гроза, что не приносит ни влаги, ни очищения.       Каждое слово впивалось в Гидеона, как раскаленная игла. Его лицо исказила гримаса невыносимой боли и ярости. Он видел в глазах отца не гнев, а нечто худшее — холодное, безразличное презрение.       — Я ненавижу тебя! — выкрикнул он, и в его голосе звенели слезы, которые он никогда не позволил бы себе пролить. — Ты отравил нашу жизнь! Ты превратил нас в монстров ради цели!       Он не успел договорить. Молниеносное движение Даниэля, столь быстрое, что глаз едва успел его уловить. Воздух свистнул, рассекаемый тонкой, изящной, но невероятно сильной рукой. Глухой, щелкающий звук пощёчины прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине сада. Она не была сильной в обычном понимании, но в ней заключалась такая концентрированная мощь унижения, такая ледяная ярость, что Гидеон отшатнулся, словно от удара током. Его голова резко дернулась в сторону. На загорелой щеке, под самой скулой, проступил алый отпечаток пальцев, медленно расплывающийся в багровую пятерню. Он замер, не в силах пошевелиться. Глаза его, широко раскрытые, были полны не столько физической боли, сколько шока, оскорбления, крушения последних иллюзий. Весь его гнев, вся ярость, все крики разом испарились, оставив после себя леденящую, оглушающую пустоту. Он смотрел на отца, и в его взгляде читалось недоумение ребенка, впервые столкнувшегося с безжалостной жестокостью мира. Даниэль же стоял неподвижно. Его рука уже опустилась, скрываясь в складках шелкового халата, дыхание оставалось ровным, лицо — спокойным и холодным, лишь в глубине глаз тлел удовлетворенный, дьявольский огонек. Он смотрел на сына, на это сломленное гордое существо, и в его взгляде не было ни капли раскаяния.       — Вот и прекрасно, — прошептал Даниэль, и его голос снова обрел бархатную, ядовитую мягкость. — Теперь, когда детские истерики закончены, возможно, ты найдешь в себе крупицу здравомыслия, чтобы выслушать настоящую задачу. Ловушка готова, и ты займешь в ней свое место. Уже не как охотник, Гидеон, а как приманка. Может быть, в этой роли ты наконец принесешь хоть какую-то пользу.       В тот миг, когда его спина оказалась к сыну, тишину разорвал голос, низким, сдавленным, но невероятно плотным и насыщенным, идущим из самой глубины растоптанной гордости.       — Ты… — начал Гидеон, и его голос дрогнул, но не от слабости, а от сконцентрированной ярости, которую он едва сдерживал. — Ты еще пожалеешь, отец. Пожалеешь, что поднял на меня руку.       Даниэль замер на пороге, не оборачиваясь, лишь его плечи под халатом слегка напряглись.       — Эти руки… — Гидеон с силой сжал свои собственные кулаки, и костяшки побелели. — Они были твоим орудием, твоими когтями, а ты только что их отрубил. Запомни этот миг. Ты сам выковал себе врага в стенах собственного дома.       Даниэль медленно, с ледяным спокойствием, повернул голову, бросив через плечо взгляд, лишенный всякого интереса, будто наблюдал за ползущим насекомым.       — Угрозы — последнее прибежище неудачников, Гидеон. Не унижай себя дальше, займись лучше своей физической формой. Возможно, когда-нибудь она пригодится для чего-то большего, чем битье груди и метание пустых слов.       И с этими словами он шагнул в прохладный полумрак особняка, и тяжелая дверь бесшумно закрылась за ним, отсекая Гидеона от того мира, где он когда-то был сыном. Он остался стоять один под палящим солнцем. Дрожь бессильной ярости пробежала по его телу. Парень снова коснулся пылающей щеки, и пальцы его сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Он был огромен, силен, могуч, но в этот миг чувствовал себя маленьким, потерянным мальчиком, выброшенным на берег чужой и безжалостной вселенной.       В этот момент за тяжелым витражным стеклом на втором этаже, в тени своей комнаты, прижавшись лбом к прохладному стеклу, стояла Ихезаль. Она видела все, видела, как Гидеон, этот гордый, яростный гигант, истязал свое тело на солнцепеке, видела, как приблизился Даниэль, его фигура, казалось, источала лед даже сквозь стекло. Она не слышала слов, но видела красноречивые спины, напряженные плечи, весь тот немой спектакль власти и унижения. А потом она увидела удар. Ее собственное тело содрогнулось в ответ, будто тонкий хлыст свистнул по ее коже. Девушка видела, как голова Гидеона резко дернулась, как он замер, и вся его мощь, все его надменное величие разом испарились, оставив лишь сломленную, ошеломленную фигуру. И когда он прокричал свои последние слова в спину уходящему отцу, в ее собственной груди что-то оборвалось. Она знала Гидеона, знала его ярость, его высокомерие, его слепую преданность безумию отца, но в тот миг, глядя на него одного в огромном, пышущем жаром саду, она не видела ни фанатика, ни громилу. Она видела еще одного пленника, еще одну жертву ненасытного чудовища по имени Даниэль Грейссман. Его боль, его унижение отозвались в ней пронзительным, болезненным эхом, ведь ее тоже ломали, ее тоже приносили в жертву, ее душу рвали на части ради «великих целей».       И прежде, чем разум успел воззвать к осторожности, прежде чем страх успел шепнуть о последствиях, ноги сами понесли ее. Она сорвалась с места, словно птица, порвавшая невидимые путы. Легкие шелковые одежды развевались вокруг ее хрупкой фигуры, когда она бежала по затемненному коридору, слетела по лестнице и выскочила на террасу. Жара ударила ей в лицо, но она не чувствовала ничего, кроме щемящей жалости и странного, внезапного порыва. Гидеон все еще стоял, не двигаясь, его спина, обычно такая прямая и гордая, сейчас казалась сгорбленной под невыносимой тяжестью. Он услышал легкие, торопливые шаги сзади, резко обернулся, его лицо искажено маской ярости и боли, ожидая нового удара, новой насмешки. Но он увидел Ихезаль, бледную, как призрак, с огромными глазами, в которых плескалась не ее собственная, привычная боль, а острое, чужое сострадание. Она, не сказав ни слова, подбежала к нему и, встав на цыпочки, обеими руками коснулась его пылающей щеки. Ее пальцы были ледяными, почти невесомыми, но их прикосновение обожгло его больнее пощечины отца. Это был не жгучий огонь унижения, а странный, пронзительный холод сочувствия, который пронзил всю его броню, все его защитные баррикады из ярости и высокомерия. Парень застыл, не в силах пошевелиться, не в силах издать звук. Его собственное дыхание застряло в горле. Он смотрел в ее глаза, в эти бездонные темные озера, где вдруг увидел отражение собственного одиночества, собственной растерзанности.       — Он… он не должен был… — прошептала она.       И тогда в Гидеоне что-то надломилось. Вся ярость, все унижение, вся годами копившаяся боль вырвались наружу не взрывом гнева, а сдавленным, глухим стоном. Он не заплакал, ведь его тело не умело плакать, однако его могучие плечи содрогнулись, и он, этот казавшийся несокрушимым колосс, медленно, почти безвольно, опустил голову, прижавшись лбом к ее тонкому, хрупкому плечу. Она не отпрянула, руки мягко обвили его голову, пальцы вплелись в его влажные от пота волосы. Они стояли так посреди ослепительного, безразличного солнца. Его пальцы, все еще сжатые в кулаки, бессильно повисли вдоль тела, дыхание, прерывистое и хриплое, горячим пеплом обжигало тонкую ткань ее платья. Он ждал толчка, отторжения, испуганного вскрика, ведь он был Гидеоном, громом, молнией, разрушением. Он не знал иных языков, кроме языка силы и ярости. Но Ихезаль не оттолкнула его. Ее руки, легкие и прохладные, как горный ручей, нежно скользили по его взмокшим от пота и боли волосам. Ее пальцы вплетались в пряди, расчесывая, успокаивая, словно пытались распутать не только спутанные волосы, но и сами клубки его яростного отчаяния. Он попытался что-то выговорить, рыкнуть, излить свою боль в словах, но из его груди вырвался лишь еще один сдавленный, бессвязный звук.       — Я знаю, — продолжала она, и ее ладонь мягко легла на его затылок, прижимая его крепче к себе, как будто могла укрыть его всего в своей хрупкой ладони, — знаю, как это больно.       Она говорила, и в ее словах не было упрека, не было напоминания о его собственной жестокости по отношению к ней, не было памяти о тех днях, когда он смотрел на нее с холодным любопытством, как на инструмент, о его язвительных репликах, слетавших с уст, заточенных отцовским высокомерием. В этот миг она была чиста. Ихезаль видела боль и отвечала на нее единственным, что у нее оставалось — немым пониманием. Ее другая рука поднялась и снова коснулась его пылающей щеки. Теперь ее пальцы были не ледяными, а теплыми, живыми. Они нежно гладили воспаленную кожу, смывая невидимую грязь оскорбления, растворяя жар унижения.       — Он не видел тебя, — шептала она, и ее слова падали, как бальзам, в самую сердцевину его души, — никогда не видел. Он слеп ко всему, что не укладывается в его чертежи, но я… я вижу.       И в этот миг что-то перевернулось в Гидеоне. Что-то огромное, необратимое, как сход лавины в горах. Вся его ярость, весь гнев, вся кипящая ненависть, что секунду назад казались единственным фундаментом его существа, вдруг рухнули, осыпались в прах, и его заполнило нечто новое, незнакомое, щемяще-трепетное и оглушительно тихое. Это было осознание того, что эта девушка, эта хрупкая, разбитая тень, чью судьбу он с готовностью принес бы на алтарь безумных амбиций отца, стала для него важнее мести, важнее власти, важнее самого Даниэля. Дыхание, наконец, выровнялось, дрожь утихла, сменившись странной, непривычной слабостью. Он медленно, очень медленно поднял голову. Его глаза, синие и ясные, без дна отчаяния и бурь гнева, встретились с ее взглядом. Он видел бледность ее кожи, тонкую паутину синих жилок на висках, следы страданий, нанесенных и его рукой, и рукой его отца. И впервые за всю свою жизнь Гидеон почувствовал нечто, превосходящее грубую физическую силу, превосходящее жажду доминирования. Он почувствовал жажду защиты. Его собственная, свежеиспеченная боль отступила, уступая место острому, пронзительному желанию оградить ее от любой боли в мире, чтобы больше ни одна тень не легла на ее лицо, чтобы больше ни одно жестокое слово не коснулось ее слуха.       Он не сказал ничего. Слова были бесполезны, грубы и неуклюжи перед хрустальной ясностью того, что произошло. Он лишь смотрел на нее, и в его взгляде, всегда таком надменном и жестком, теперь читалась бездна немого изумления, благодарности и той самой, новой, рождающейся нежности. Рука, огромная и сильная медленно поднялась и накрыла ее тонкие пальцы, все еще лежавшие на его щеке. Прикосновение было невесомым, почти робким, будто он боялся раздавить хрупкие крылья бабочки, что неожиданно опустилась на его окровавленную ладонь. Ихезаль не отняла руку. Она смотрела в его глаза и видела происходящую в них метаморфозу. В ответ в ее собственной душе, измученной и затравленной, шевельнулся слабый, давно забытый росток надежды. Может быть, не все в этом мире безнадежно. Может быть, даже в самом ожесточенном сердце способна пробиться трава сострадания.              12 августа 2027       Солнце, поднимаясь над гребнями Кавказа, отливало жидким мерзким золотом, словно расплавленный металл, выплеснувшийся на синеву утреннего неба. Дорога, узкая и извилистая, впивалась в толщу гор, петляя меж скальных выступов и глухих ущелий. Воздух за стеклом машины, прохладный и разреженный, пах полынью, нагретым камнем и далекой грозой. Арахил сидел на заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу. Каждый виток серпантина, каждый метр высоты отдалял его от призрачного подобия привычной жизни, вгоняя глубже в глотку безумия, что теперь звалось его судьбой. Затылок прожигала тяжесть спрятанного в поясе глока, извлеченного из отцовского сейфа. Холодная сталь обещала иллюзию контроля, жалкую надежду на последний аргумент в мире, где слова и мольбы теряли всякий смысл. «На всякий случай.» — убеждал он себя, но в глубине души знал, что этот «случай» уже наступил. Он уже жалел о своей покорности, о том, что позволил загнать себя в эту стальную клетку на колесах, мчащуюся в самое сердце ловушки. Пейзаж за окном медленно менялся, приобретая все более дикие и отчужденные черты, цивилизация осталась где-то внизу, в дымной дымке над Дербентом. Вот промелькнуло последнее чахлое кафе с покосившейся вывеской, а дальше началось царство камня и неба. Скалы нависали над дорогой, тяжелые, седые от лишайника, испещренные трещинами, изредка попадались одинокие домики, слепленные из дикого камня, с плоскими крышами и крошечными оконцами Наконец, впереди показалось село, приютившееся на небольшом плато, будто птичье гнездо, свитое на уступе. Дорога превратилась в единственную улицу, мощено-грунтовую, с глубокими колеями от редких машин. По обеим сторонам тянулись заборы из темного, шершавого камня, за которыми виднелись такие же каменные дома под рыжими черепичными крышами. Воздух здесь был еще прохладнее, прозрачнее, и тишина стояла гулкая, абсолютная, нарушаемая лишь карканьем вороны на телеграфном столбе и отдаленным, тоскливым блеянием овцы. Время обошло это место стороной, оставив на милость ветрам и вечным снегам на вершинах. Машина медленно катилась по пустынной улице, и Арахил ловил на себе взгляды из ставень, невидимые, но ощутимые, полные немого вопроса и отчуждения. Они здесь были чужаками, принесшими с собой не мир, а угрозу.       Арнольд, сидевший за рулем, нарушил тишину, его низкий баритон прозвучал приглушенно, но властно, заполнив салон.       — Арахил, скоро приедем? Дом в конце улицы, на отшибе?       — Да.       Гидеон, сидевший рядом с братом, со времени их отъезда не проронил ни слова. Он сидел, откинув голову на подголовник, его профиль казался высеченным из гранита, жестким, непроницаемым. Однако Арахил заметил легкий тик у его глаза и то, как сжимались его мощные кулаки на коленях.       — Прекрасное место, чтобы устроить западню, — сквозь зубы добавил Арахил, не отрывая взгляда от окна, — или же в ней сгнить.       Арнольд бросил на него короткий взгляд через зеркало заднего вида. Его светлые глаза, обычно такие невозмутимые, сейчас выдавали усталость.       — Никто не собирается здесь гнить. — ответил он, но в голосе не было убедительности, лишь тяжелая констатация факта. — Мы здесь, чтобы выполнить задачу и остаться в живых.       — Задачу? — Арахил горько усмехнулся. — Какую еще задачу? Заманить сюда беглого Жреца вашего сумасшедшего культа? Использовать сестру в качестве наживки? Вы слышите себя?       Гидеон резко повернул голову, его синие глаза, теперь полные знакомой ярости, впились в парня.       — Ты хоть представляешь, что творится? — его голос прозвучал хрипло, сдавленно. — Или твой мир до сих пор ограничивается учебой и гулянками с друзьями?       — Мой мир рухнул, когда мой отец продал душу вашему пророку… или Богу… Жрецу… — вспыхнул Арахил, ощущая, как жар поднимается к его лицу, — теперь же он продаёт и меня. а вы исполняете приказы, даже когда они ведут в пропасть.       Арнольд тяжело вздохнул, его пальцы с силой сжали руль.       — Дело не в приказах, а в выживании. Владар слишком важен и его поимка не прихоть Даниэля. Это необходимость.       — Необходимость? — Арахил с вызовом посмотрел на его затылок. — Я видел, что происходит, когда ваша «необходимость» прикасается к людям. Я видел Ихезаль! Вы видели? Вы видели, что с ней случилось? - его голос сорвался, и в салоне повисла тягостная пауза.       — Заткни свою пасть! – Гидеон повысил голос. – Не притворяйся, что тебе есть дело до кого-то кроме себя самого! – он будто хотел сказать ещё что-то, но брат перебил его.       — Это было… — начал Арнольд, подбирая слова, — непредвиденное осложнение.       — Осложнение? — Арахил задохнулся от возмущения. — Вы называете это осложнением? Ее разрывало на части на моих глазах! Из нее текла черная кровь!       — Боишься, что то же самое произойдёт с тобой? – усмехнулся Гидеон. – Не волнуйся, такая участь только у Жрицы.       Сердце Арахила бешено колотилось в груди. Взгляд его упал на Ихезаль, сидевшую рядом с ним. Девушка смотрела в окно, но ее глаза были пусты, словно она видела не горы, а лишь внутреннюю тьму.       — Я не должен был соглашаться. — тихо, почти про себя, прошептал парень. — Я должен был бороться, убежать. Да что угодно, только не это!       — Бороться? — Гидеон снова заговорил, но теперь в его голосе звучала не ярость, а усталое презрение. — С кем? С отцом? Со мной? С Арнольдом? Ты даже не понимаешь, с чем столкнулся, а этот пистолет, что ты так нервно поправляешь, — он кивнул на его пояс, — смешная игрушка против того, что нас ждет.       Арахил похолодел, ведь думал, что скрыл оружие.       — Как ты…?       — Я вижу, — коротко бросил Гидеон, — как ты напрягаешься, когда поворачиваешься, вижу бугорок под твоей рубашкой. Оставь эти детские игры. Когда Владар придет, оружие в твоих будет не более чем досадной помехой. А если ты всё-таки причинишь ему вред, то будь готов принять на себя весь гнев Даниэля.       — Может, он и не придет, — с надеждой в голосе сказал Арахил, — может, эта вся затея бессмысленна.       Арнольд покачал головой, его взгляд в зеркале стал безжалостно четким.       — Он придет. Это неизбежно, и когда это случится… — он замолчал, и в его паузе прозвучала бездна невысказанного ужаса, — тогда и решим, кто выживет.       Машина свернула с основной улицы и покатила по еще более узкой, разбитой грунтовке, ведущей к одинокому дому на самом краю села, у подножия почти вертикальной скальной стены. Он стоял спиной к горе, будто ища у нее защиты, а его единственное окно, обращенное в долину, походило на подслеповатый глаз, взирающий на мир с немым укором. Арахил смотрел на этот каменный гроб, и чувствовал, как последние остатки надежды покидают его. Холод металла у пояса жёг кожу, напоминая о его отчаянной, жалкой попытке сохранить хоть крупицу контроля над собственной судьбой в мире, где все контролировали древние, безжалостные силы и одержимые ими люди.       Тяжелая дубовая дверь захлопнулась, отсекая их от внешнего мира с глухим, окончательным стуком. Воздух внутри был спертым, холодным и пах пылью, затхлостью старого дерева и сладковато-неприятным, будто аромат давно увядших полевых цветов, оставленных в вазе на поминках. Гостиная, в которую они вошли, оказалась просторной, но низкой, с массивными темными балками на потолке, давившими сверху. Скудный свет едва пробивался сквозь плотные занавески, выхватывая из полумрака грубую деревянную мебель, потертый ковер с выцветшим узором и огромный камин, черный зев которого смотрел на них пустотой. Арахил замер на пороге, его легкие с сопротивлением втянули этот могильный воздух. Ихезаль, словно тень, промелькнула мимо него и умастилась в самом темном углу дивана, поджав под себя ноги. Арнольд, скинув груду их припасов посреди комнаты, разогнул спину       — Прекрасный дом. — с горькой иронией бросил Арахил, медленно отходя от двери. — Прямо настоящая идиллия. И что теперь? Сидеть и ждать, пока за нами придут?       Гидеон, ставший вдруг мрачным и молчаливым, прошел вглубь комнаты и отшвырнул ногой небольшой коврик, словно искал под ним потайной люк. Он казался диким зверем, загнанным в клетку.       — Теперь мы живем. — сквозь зубы процедил он, не глядя на Арахила.       — Живем? — Арахил с недоумением посмотрел то на него, то на Арнольда. — Что это значит?       Арнольд тяжело вздохнул, поднося руку к переносице, словно пытаясь размять накопившуюся усталость       — Это значит, что мы не должны сойти с ума от ожидания. Задание простое — находиться здесь и создавать видимость отдыха, а для этого нужны силы и относительное спокойствие.       — Относительное спокойствие? — Арахил скептически покачал головой, его пальцы нервно постукивали по ножке стула. — С окружением из мании преследования и целью в виде поимки беглого Жреца?       — Сохранять самообладание. — уточнил Арнольд, его взгляд стал твердым. — Нужно отвлечься, занять себя. Мы привезли мясо и угли. - он кивнул в сторону занавешенного окна. — Можем приготовить шашлык, выпить вина, поговорить или помолчать, но не зацикливаться на том, что ждет нас в ближайшем будущем.       Идея показалась Арахилу настолько абсурдной, что он едва не расхохотался. Пикник на краю пропасти! Пир во время чумы!       — Вы серьезно? — его голос дрогнул от смеха, граничащего с истерикой. — Шашлык? Мы сидим в западне, мой отец сошел с ума, эта девушка… — он указал на Ихезаль, которая даже не шелохнулась, — пережила пытку, о которой я боюсь даже думать, а вы предлагаете барбекю?       Гидеон резко обернулся. В его глазах, еще недавно таких яростных, теперь плескалась усталая апатия.       — А что ты предлагаешь? — его голос стал низким и глухим. — Рыдать в углу? Или, может, пустить себе пулю в лоб тем игрушечным пистолетом? Делай, что хочешь, а мы попробуем вспомнить, каково быть живыми, хотя бы на время.       Эти слова, произнесенные без злобы, с каким-то отрешенным фатализмом, подействовали на Арахила сильнее любой ярости. В них была жуткая, неопровержимая правда. Арнольд, видя его смятение, подошел к сумке и достал оттуда бутылку красного вина, темное стекло которой поглощало скудный свет.       — Гидеон прав. — сказал он, ставя бутылку на стол с глухим стуком. — Мы солдаты в окопе перед атакой. Можно трястись от страха, а можно выпить и закурить. И то, и другое не отменит того, что грядет, но одно из них помогает не сломаться до боя. - парень посмотрел прямо на Арахила, и в его взгляде не было ни вызова, ни насмешки, лишь тяжелое, братское понимание. — Выбор за тобой.       Арахил молчал, его взгляд скользнул по застывшей фигуре Ихезаль, по мрачному лицу Гидеона, по невозмутимому Арнольду. Он чувствовал себя чужим на этом трагическом пиру, но отступать было некуда. Этот дом стал его реальностью и сопротивление означало сгореть изнутри еще до начала основного действа.       — Ладно. — наконец выдохнул он, и в его капитуляции была горечь поражения.       Несколько часов спустя густой ароматный дым от мангала, разожженного посреди заросшего бурьяном двора, потянулся к небу, сливаясь с наступающими сумерками. Запах жареного мяса, обычно такой жизнеутверждающий и простой, здесь, в этом проклятом месте, казался кощунственным, вызовом, брошенным безмолвным скалам и незримым наблюдателям. Арахил, с бокалом вина в руке, стоял у самого края участка, прислонившись к шершавому, холодному камню забора. Он смотрел на село, тонущее в лиловых сумерках. Окна в домах зажигались редкими, робкими точками, царила та же гнетущая тишина, нарушаемая только потрескиванием углей за его спиной и приглушенными голосами братьев. Гидеон, скинувший куртку, с мрачной сосредоточенностью переворачивал мясо, его мускулы играли под тонкой тканью футболки, Арнольд сидел на раскладном стуле, молча смотря на пламя, и в его глазах отражались пляшущие блики, но мысли его были где-то далеко, в лабиринтах собственных тревог. Ихезаль оставалась в доме. Она вышла ненадолго, чтобы Арнольд уговорил ее съесть кусочек хлеба и выпить воды, и снова скрылась в прохладном полумраке, словно не в силах вынести открытого пространства и этого притворства нормальности. Арахил сделал глоток вина, и его взгляд, блуждающий по тенистым закоулкам между соседними домами, вдруг зацепился за движение. В просвете между двумя каменными сараями, метрах в пятидесяти от их забора, мелькнула темная фигура, затем ещё одна. Они замерли, слившись с тенями, но он успел заметить, что они смотрели прямо сюда, на их двор. Ледяная игла страха кольнула Арахила под ложечку. Он невольно выпрямился, пальцы сильнее сжали ножку бокала.       — Арнольд. — позвал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       Тот медленно повернул к нему голову, его лицо в сумерках было похоже на маску.       — Что?       — Там, — Арахил кивнул в сторону сараев, — за тем длинным забором люди. Они смотрят на нас.       Арнольд даже не повернулся, чтобы посмотреть. Он лишь тяжело вздохнул, и его плечи слегка опустились.       — Знаю. — коротко бросил он.       — Знаешь? — Арахил почувствовал, как тревога сжимает его горло. — И кто это? Местные уже давно спать, ведь работают с самого рассвета и до вечера.       Гидеон, услышав разговор, перестал возиться с мясом и выпрямился, его взгляд стал острым, цепким. Он тоже посмотрел в указанном направлении, и его лицо омрачилось.       — Не местные. — проворчал он, возвращаясь к мангалу. — Забудь.       — Забыть? — Арахил отступил от забора и сделал несколько шагов к братьям, вино в бокале взволнованно забулькало. — Там стоят какие-то люди и пялятся на нас, а ты говоришь «забудь»? Может, это ваш Владар с подмогой?       Арнольд поднялся со стула. Его тень, длинная и уродливая, легла на вытоптанную землю двора. Он подошел к Арахилу вплотную, и его массивная фигура заслонила тлеющий горизонт.       — Слушай меня внимательно, парень, — его голос прозвучал тихо, но с такой железной интонацией, что по коже побежали мурашки, — Владар одиночка, а ты здесь не для того, чтобы задавать вопросы. Ты здесь, чтобы сидеть в доме, есть шашлык, пить вино и не высовываться. Там, за забором, наши люди и люди твоего отца. Они наблюдают и охраняют.       — Охраняют? — Арахил с вызовом посмотрел на него. — От кого? От Владара?       — От всего, — безразлично ответил Арнольд, — в том числе и от твоей любознательности. Чем меньше ты знаешь, чем меньше ты видишь, тем больше у тебя шансов не наделать глупостей и дожить до утра. Понял?       Его светлые глаза в полумраке казались бледными, почти бесцветными, и в них не было ни капли обмана или игры, только холодная, безжалостная правда солдата, выполняющего приказ и старающегося уберечь от беды наивного новобранца. Арахил почувствовал, как гнев и страх борются в нем. Ему снова захотелось схватиться за холодную рукоять глока, спрятанного под одеждой. Но что он мог сделать? Угрожать Арнольду? Начать стрелять в тени за забором? Это глупо. Парень отступил на шаг, сломленный и униженный. Он был не участником этих событий, поэтому его безопасность, его жизнь зависели от решений других людей и от молчаливых стражей, прячущихся в сумерках.       — Понял. — прошептал он, и в этом слове была горечь полного поражения.       Он отошел обратно к своему месту у забора, но теперь его спина чувствовала не просто холод камня, а десятки незримых глаз, впивающихся в нее из-за каждого уступа, из-за каждой щели. Тьма за забором сгущалась, и в ее гуще тихо шелестели листьями, перешептывались и щелкали затворами те, для кого эта ночь была не причудливым кошмаром, а всего лишь очередной рабочей сменой в подготовке к приходу ужасного врага.       13 августа 2027       Сон Арахила был тяжелым и беспокойным. Ему снились пещеры со светящимися стенами, в которых шептались белые существа без ртов, и отец, стоящий на коленях перед книгой, переплетенной из живых, пульсирующих жил. Он метался на узкой железной кровати, ворочался, и пот, холодный и липкий, покрывал его тело, несмотря на прохладу, царившую в спальне.       Его вырвало из объятий кошмара, когда в сознание вполз глухой, приглушенный удар, словно где-то далеко уронили что-то тяжелое и мягкое, затем он услышал резкий, сухой звук, похожий на треск ломающейся ветки, только вот ветка была слишком толстой. Арахил замер, еще не до конца понимая, где он находится. Темнота в комнате была абсолютной, бархатной и густой, как чернила. Сердце забилось где-то в горле, учащенно и гулко. Он прислушался. Сначала ничего, кроме собственного прерывистого дыхания и свиста крови в висках, но потом до него донесся приглушенный рык, полный такой животной, нечеловеческой ярости, что волосы на его руках зашевелились. Это был голос Гидеона. Сознание Арахила пронзила ледяная игла тревоги. Он резко сел на кровати, голова закружилась от остатков вина и адреналина, комната плыла перед глазами. Он нащупал пистолет, упрятанный под подушкой, и осторожно, стараясь не скрипеть половицами, поднялся и подошел к двери, из-за которой доносились звуки, похожие на глухие удары и сдавленное хрипение. Сквозь этот хаос парень услышал низкий напряжённый голос Арнольда. Арахил медленно, затаив дыхание, приоткрыл дверь и то, что он увидел, навсегда осталось в его памяти.       В центре комнаты, среди опрокинутых стульев и осколков разбитой вазы, бушевала бойня. Гидеон, без рубашки, яростно атаковал кого-то, и каждый его удар, каждое движение были взрывом чистой, необузданной силы. Он напоминал разъяренного медведя, пытающегося сломать невидимую преграду. Кулаки, способные дробить кирпичи, с оглушительным стуком обрушивались на пол и стены, словно он пытался попасть по молнии. А молнией этой был беловолосый мужчина, тот самый, которого Арахил видел в ресторане в ту роковую ночь. Владар двигался с такой непостижимой, призрачной грацией, что глаза не успевали за ним. Он растворялся в атаках Гидеона, как дым, бледное, почти сияющее в полумраке лицо оставалось абсолютно спокойным, отрешенным. Арнольд, занявший позицию у дальней стены, пытался контролировать пространство, тело было напряжено до предела, каждый мускул играл в свете луны. Он не бросался в гущу, как Гидеон, а двигался короткими, точными рывками, пытаясь предугадать маршрут призрачного противника, отрезать ему пути к отступлению. В руке сверкнул длинный, узкий клинок, который он извлек откуда-то из складок одежды. Однако Владар, казалось, читал его мысли, скользя между ними, его руки двигались с невероятной скоростью, парируя редкие выпады Арнольда с пугающей легкостью.       Раздался очередной яростный рев Гидеона, который ринулся вперед, пытаясь захватить Владара в свои объятия, схватить его, но в последний миг Жрец сделал невозможное. Его тело изогнулось неестественным образом, он проскользнул под рукой парня, словно у него не было костей, и его кулак резким движением ударил того в грудь. Он отлетел назад, как кукла, и с оглушительным грохотом врезался в каменную стену камина. На мгновение он замер, по лицу пробежала гримаса не столько боли, сколько шока, будто он не мог поверить, что его вообще можно остановить. Арнольд воспользовался моментом и ринулся вперед, клинок в его руке метил куда-то в ногу мужчине, но Владар, не оборачиваясь, словно видел его за спиной, отклонился, и лезвие со свистом рассекло воздух в сантиметрах от плоти. В следующий миг он развернулся, и его рука ударила Арнольда точно в запястье. Раздался сухой, костный щелчок, парень сдавленно ахнул, и кинжал с глухим лязгом отскочил в темный угол.       Арахил стоял за дверью, парализованный ужасом и оцепенением, пальцы впились в косяк так, что побелели суставы, забыв о пистолете, забыв, как дышать. Он с ужасом смотрел, как Гидеон, этот символ неукротимой физической силы, беспомощно скользил по стене, пытаясь отдышаться, видел, как Арнольд, всегда такой незыблемый и надежный, хватался за поврежденную руку, а его лицо искажала гримаса боли и ярости. Владар стоял теперь в центре комнаты, неподвижный, как изваяние. Лунный свет падал на его лицо, и Арахил снова увидел те самые неземные черты, отточенные, прекрасные и пугающие в своем совершенстве, голубые глаза медленно скользнули по поверженным братьям, и в них не было ни злобы, ни торжества, лишь пустота, затем этот взгляд медленно и неотвратимо изучил остальное пространство и остановился на узкой щели в двери, за которой стоял Арахил. Сердце парня замерло, весь мир сузился до этих двух горящих голубым пламенем глаз.       Владар не двинулся с места, просто наблюдая. В гнетущей тишине, нарушаемой лишь тяжелым, хриплым дыханием Гидеона и сдавленными стонами Арнольда, прозвучал его голос, жуткий и глубокий.       — Сиди тихо. — прошептал он, и слова его словно вовсе не звучали в воздухе, а рождались прямо в сознании Арахила. Тонкие губы Владара тронуло подобие улыбки. - Не бойся, я пришел не за тобой.       Тогда Владар повернулся, окинув последним, безразличным взглядом комнату, и шагнул в самую густую тень в коридоре, которая сомкнулась за ним и полностью поглотила его. Тишина, наступившая после исчезновения мужчины, была страшнее любого грохота. Арахил все еще стоял за дверью, впившись пальцами в косяк, не в силах сдвинуться с места. Ледяной взгляд беловолосого гостя заморозил его душу, а слова, прозвучавшие прямо в сознании, отзывались в нем эхом абсолютного, трансцендентного ужаса. Однако оцепенение это длилось недолго. Из глубины коридора, ведущего в спальную часть дома, донесся новый тихий, но отчетливый звук, слабый, как шелест падающего листа, скрип половицы. Гидеон, прислонившийся к камину и с трудом отливавший воздух, услышал его первым. Голова резко поднялась, глаза, затуманенные болью и яростью, сузились. Он протолкнул сквозь стиснутые зубы одно-единственное, хриплое слово:       — Она.       Арнольд, мгновенно забыв о своей травме, выпрямился, взгляд, полный стальной решимости, встретился с взглядом брата. Весь их предыдущий разгром, вся их беспомощность перед призрачным противником в одно мгновение ушли на второй план. Братья двинулись одновременно, как части одного механизма. Гидеон, несмотря на полученный удар, оттолкнулся от стены с ревом вырвавшегося на свободу зверя, Арнольд, прижимая поврежденную руку к груди, бросился к узкому проходу в коридор, чтобы отрезать путь, но Владар был уже там. Он будто материализовался перед дверью комнаты Ихезаль, располагавшейся в другом конце коридора, его бледная рука уже тянулась к ручке.       — Нет! — прорычал Арнольд, делая отчаянный прыжок.       Он врезался во Владара сбоку, обхватив его своим здоровым предплечьем. Мужчина же, застигнутый врасплох такой прямой атакой, дрогнул, тело на мгновение потеряло равновесие, и он отлетел от двери, врезавшись в противоположную стену, но не упав. Жрец оттолкнулся от стены с кошачьей гибкостью, лицо, наконец, исказила безмолвная ярость. Тут на него ураганом обрушился Гидеон, бивший и кулаками, и ногами, и локтями. Он изливал на Владара всю свою накопленную ярость, все унижение от недавнего поражения. Удары сыпались градом в голову, в корпус, по ногам, и действо это было похоже на яростное, безжалостное, животное избиение. Мужчина парировал, уворачивался, но в тесном пространстве коридора, зажатый между двумя титанами, его призрачная грация начала давать сбои. Очередной мощный удар Гидеона скользнул по его ребрам, и раздался приглушенный хруст, ещё один отбросил его голову назад, по тонкому, прямому носу потекла струйка темной, почти черной в полумраке крови.       — Веревки! — крикнул парень, не отпуская своей хватки.       Арнольд одним ловким движением сорвал с пояса сверток прочного паракорда и начал опутывать запястья Владара. Тот вырывался с невероятной силой, тело изгибалось, выкручивалось, каждый мускул напрягся в яростном сопротивлении, тихая, шипящая струйка воздуха вырывалась из его губ, глаза горели холодным огнем ненависти, устремленным на дверь, которая внезапно открылась.       Ихезаль стояла на пороге, бледная, как полотно, в черном тёплом костюме, огромные глаза с ужасом смотрели на разворачивающуюся перед ней бойню, на Гидеона, покрытого потом и кровью, с искаженным яростью лицом, на Арнольда, с огромным усилием сковывающего руки Владара, и на самого Владара, избитого, истекающего кровью, но взглядом выражающего нечеловеческую решимость. Увидев ее, что-то щелкнуло в Жреце. Казалось, из последних сил, из самой глубины своего существа, он почерпнул новый, невероятный резерв энергии. Мышцы вздулись, раздался резкий, сухой звук — это Арнольд, вскрикнув от боли, отшатнулся, его поврежденное запястье не выдержало нового давления, паракорд, еще не до конца затянутый, ослаб. Мужчина вырвался, как окровавленный, загнанный зверь, устремляющийся к единственной цели. Он кинулся прямо к Ихезаль, и в этом движении, его рука совершила отточенный, быстрый жест. Из складок его темной, облегающей одежды, из ниоткуда, в его пальцах блеснул короткий, изогнутый, как коготь, клинок.       — Ихезаль! — закричал Арнольд, пытаясь вновь броситься вперед, но его тело на миг подвела пронзительная боль в запястье.       Гидеон ревел, пытаясь перехватить его, но Владар был уже у цели. Из груди девы вырвался пронзительный крик ужаса, звук, который, казалось, не мог родиться в таком хрупком создании. Ее глаза, секунду назад отражавшие лишь смутное смятение, расширились до предела, наполнившись первобытным, неосознанным страхом. Острие, похожее на жало, направилось прямо на трепетавшую грудную клетку Ихезаль. Она не стала дожидаться удара. Инстинкт самосохранения, заглушённый долгими неделями апатии и боли, проснулся в ней с силой пружины. Катерина отпрянула, босые ноги понесли ее прочь от кошмара, вглубь темного коридора, назад, в свою комнату, в любое место, где только можно было спрятаться. Владар ринулся за ней. Его движения уже было резкими, стремительными, полными ужасных намерений. Однако, Гидеон смог остановить монстра. Не раздумывая, не рассчитывая траекторию, он бросился на мужчину сбоку, как раз в тот момент, когда клинок был занесен для удара. Лезвие, предназначенное для спины бегущей девушки, со свистом рассекло воздух, чиркнув по плечу Гидеона и оставив на коже тонкую, алую полосу.       Арнольд, превозмогая боль, обхватил Владара сзади, своими могучими руками сковывая его в стальные тиски. Жрец извивался, как угорь, его тело, несмотря на раны и усталость, всё ещё оставалось сильным. Он бросался из стороны в сторону, пытаясь сбросить с себя груз чужого тела, локти с размаху били в ребра парню, заставляя того хрипеть от боли, но тот не отпускал. Гидеон, не теряя времени, присоединился к брату. Он атаковал спереди, руки вцепились во Владара, пытаясь вырвать клинок. Арахил, до этого момента парализованный наблюдатель, наконец, сбросил оцепенение. Адреналин ударил в голову, смывая остатки страха перед неизведанным и перед братьями, его отвращение ко всему происходящему уступили место простому, ясному порыву помочь и избавить и себя от опасности. Он бросился вперед и вцепился в ноги Владара. Хватка была слабой по сравнению с братьями, но она стала последней каплей, нарушившей и без того шаткое равновесие. Жрец, скованный с трех сторон, на мгновение потерял равновесие. Его тело дрогнуло, и он, вместе с облепившими его мужчинами, с грохотом повалился на пол. Они лежали грудой из трёх могучих тел, сковывающих одно, извивающееся в центре. Арнольд, прижимая его голову к полу, хрипел проклятия, Гидеон, с лицом, искаженным болью, все еще пытался обезоружить его, Арахил, прижавшись всем весом к ногам, чувствовал, как под ним бьется стальная пружина, готовая в любой момент распрямиться.       — Веревки! — закричал Арнольд. — Гидеон, тяни!       Гидеон, собрав волю в кулак, рванул руку Владара с клинком. Пальцы сжались на рукояти, но под натиском двух мужчин он на мгновение ослабил хватку. Этого хватило, и парень вывернул ему кисть так, что оружие с глухим лязгом отскочило в сторону, закатившись под комод. В этот момент Гидеон, улучив миг, поднял голову и крикнул в сторону коридора, где, прижавшись к стене в самом его конце, стояла Ихезаль, вся дрожа и обхватив себя за плечи.       — Ихезаль! Слушай меня! — его голос гремел, не терпя возражений. — Беги в соседний дом! Тот, что через дорогу! Запрись и не выходи, пока я не приду! Беги!       Слова заставили ее вздрогнуть. Девушка метнула на них последний, полный ужаса взгляд, и рванула вон из дома через чёрный ход на кухне. Её тень мелькнула в дверном проеме и исчезла в ночи. Владар, увидев это, издал тихий, сдавленный вой абсолютной, беспросветной потери. Его тело налилось новой, отчаянной силой. Он изогнулся, и его запястья, скрученные веревками, хрустнули. Казалось, он готов был сломать себе кости, лишь бы вырваться. Сама ночь вдохнула в него свою мрачную, неиссякаемую силу. В Жреце что-то окончательно оборвалось, перешло грань, за которой оставались только первозданная ярость и воля к свободе. Гидеон, прижимавший его голову к полу, почувствовал, как под ним оживает скала, готовая вот-вот сбросить его в пропасть. Его собственные мускулы, закаленные годами тренировок, заныли от бессилия.       — Держи! Черт, держи его! — проревел он, но в его команде уже слышались отчаянные, хриплые нотки.       Арнольду казалось, что он пытается удержать не тело, а саму стихию, текучую и неумолимую. Поврежденное запястье вспыхнуло новой, ослепительной болью, и он на мгновение ослабил хватку. Мужчина, воспользовавшись этим, словно змея, выскользнул из их объятий. Он вырвался вверх сквозь их плоть, встав на ноги с такой неестественной, пугающей скоростью, что глаз едва успел зафиксировать движение. Одежда была порвана, по лицу и телу струилась темная кровь, белые волосы спутались и прилипли ко лбу и вискам. Он тяжело дышал, глаза метнули на них последний взгляд, в котором не осталось ничего кроме безмерного, всепоглощающего презрения. Арахил отполз назад, упираясь локтями в шершавые доски, сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Он смотрел на это израненное, но не сломленное существо, и его охватил животный, первобытный ужас. Братья уже поднимались, готовые к новому броску, к последней, отчаянной попытке, однако, Владар не стал их ждать. Его взгляд скользнул по ним, словно по ничего не значащим предметам, и остановился на большом, пыльном окне с толстой рамой и мутным, свинцовым стеклом, выходившем в ночь.       — Нет! — крикнул Арнольд, понимая его намерение.       Но было уже поздно. Жрец подошел к окну и, сконцентрировав в себе остатки своей нечеловеческой силы, ударил в него основанием ладони. Удар был невероятно точным и сконцентрированным. Вся оконная рама с грохотом и скрежетом вылетела наружу, рассыпавшись осколками на каменные плиты двора. В проеме зияла черная дыра, в которую тут же ворвался ночной воздух, неся с собой запах свободы. На мгновение он замер на краю, силуэт вырисовывался на фоне усыпанного звездами неба, затем обернулся, бросив последний взгляд вглубь дома, туда, где скрылась Ихезаль. В его позе, в наклоне головы, читалось обещание вернуться. Владар шагнул вперед. Тело растворилось в темноте, ни звука падения, ни хруста веток.       Гидеон, стоя на коленях, смотрел на зияющий проем окна, кулаки были сжаты, а по лицу стекала смесь пота и крови. Арнольд, прислонившись к стене, сжимал свое поврежденное запястье, его могучая грудь тяжело вздымалась. Арахил сидел на полу, не в силах подняться, его трясло мелкой дрожью. Ловушка захлопнулась, но добыча ушла. Они сделали все, что было в их силах, приложили нечеловеческие усилия, но это оказалось бессмысленным.