12. Будьте мудры и служите своему Богу

      13 августа 2027       Первые лучи солнца пробились сквозь зияющую дыру в стене, где когда-то было окно. Они осветили поле боя: осколки стекла и дерева, пятна темной, запекшейся крови на полу, опрокинутую мебель, словно поваленную ураганом. Молчание, царившее внутри, было тяжелым, гулким, как после взрыва, оно давило на уши, наваливалось на плечи. Арнольд сидел на полу, прислонившись к стене, и молча перематывал свое распухшее, посиневшее запястье обрывком ткани, сорванной с его же рубашки. Глаза запали и обведены темными кругами, каждое движение давалось ему с видимым усилием. Арахил, забрался в самый дальний угол комнаты и мысленно снова и снова прокручивал кадры прошлой ночи. Гидеон и Ихезаль же разговаривали с Даниэлем и Модестом в соседней комнате.       Первым нарушил тягостное молчание Модест. Его голос, обычно густой и властный, прозвучал глухо, с надрывом, будто рождаясь где-то в глубине израненной души.       — Итак? — лишь одно слово, сорвавшееся с его губ, повисло в воздухе, тяжелое и многозначительное, как приговор.       Гидеон сделал шаг вперед, превозмогая боль во всем теле.       — Владар был здесь. Он проник как тень, на рассвете, и мы сражались. — парень с трудом выдохнул, его взгляд упал на перевязанное предплечье. —Мы едва сумели его сдержать и успели ранить, но он ушел.       — Ушел? — переспросил Даниэль. — Как вы позволили ему это сделать?       — Мы не «позволили»! – мигом взорвался Гидеон. - Мы вцепились в него, как псы! Я чувствовал, как ломаются его ребра под моими кулаками! Я видел его кровь, темную и густую! Но он вырвался! Сам ведь знаешь, он не от мира сего! Ты послал нас охотиться на бурю, на ураган, и требуешь, чтобы мы принесли его тебе в клетке?!       Его слова, жаркие и полные горькой правды, повисли в воздухе. Даниэль изрек свое суждение. Он не повышал голоса, но каждый его слог, отточенный и холодный, как алмаз, резал слух, наполняя пространство леденящим душу величием.       — Охота на бурю… — передразнил он, и его бархатный голос обволакивал, словно ядовитый туман. — Прекрасная метафора, дитя мое, но буря, сколь бы неистовой она ни была, подчиняется законам мироздания, древним и неумолимым. Мы имеем дело не со стихией, а с сознанием и волей, исторгнутой из самых мрачных бездн бытия. Вы сражались с тенью, отброшенной телом, пребывающим за гранью вашего понимания, и не учли этого… Вы рассказываете о его силе, о его ярости, — продолжал Даниэль, поворачиваясь к ним, и в его бледных глазах вспыхнули звездные огни, — но видели ли вы в нём отражение тех миров, что я вам показывал? Чувствовали ли вы ледяное дыхание вечности, исходящее от него? Нет, вы видели лишь препятствие в виде человеческой плоти, которую нужно было скрутить и связать. Вы подошли к нему с руками, готовыми разрывать, но не с разумом, готовым вместить.       — О, Боги! Отец, ты издеваешься? Ты всегда находишь минусы в нашем исполнении твоих приказов…— усмехнулся Гидеон, пребывая уже на грани истерики, но Даниэль перебил его.       — Тогда, может быть, так и есть? Сам подумай: мой план сработал, Владар пришёл сюда. — мягко, почти по-отечески, ответил Даниэль, и в этой мягкости таилась бездна превосходства. — Но вы молились недостаточно, поэтому Бог не добавил вам мудрости и силы, чтобы исполнить то, что должно. В провале виноваты только вы. – с ядовитой улыбкой закончил мужчина.       Модест, до этого слушавший с напряженным молчанием, вдруг взорвался. Его сгорбленная фигура выпрямилась, а в глазах, налитых кровью, вспыхнул огонь былой, не растраченной до конца мощи.       — Так что же теперь, Даниэль?! —крик, грубый и отчаянный, потряс стены. — Мы упустили его! Он не поведётся теперь на подобные уловки! Он не вернется! Что мы имеем сейчас? Разгромленный дом и искалеченных сыновей!       Даниэль встретил его взгляд без тени страха или раздражения. Его спокойствие в этот миг казалось сверхъестественным, демоническим.       — Мы имеем нечто неизмеримо более ценное, мой старый друг. — произнес он, и его губы тронула едва заметная, загадочная улыбка. — Мы имеем подтверждение того, что он не может оставаться в стороне. Что приманка… — его взгляд скользнул на Ихезаль, — действенна. Сломленный зверь куда опаснее.       Тяжелое молчание, последовавшее за словами Даниэля, повисло в воздухе. Модест, сокрушенный и подавленный, бесцельно бродил взглядом по осколкам грязному полу. Грейссман, напротив, казался собранным и холодным, его разум уже прокладывал новые, причудливые и пугающие маршруты в лабиринте сложившейся ситуации. Именно в эту гнетущую паузу, словно нож, разрезающий напряженную ткань тишины, прозвучал голос Гидеона. Он был тише прежнего, лишенный огненной ярости, но оттого еще более весомый.       — Есть ещё кое-что… — начал он, и слова его, грубые и неотшлифованные, повисли в воздухе, привлекая всеобщее внимание, — что я упустил из виду в хаосе. Забыл упомянуть, так сказать.       Даниэль медленно, с величавой плавностью повернул голову, бледно-голубые глаза устремились на сына. В них не было ни удивления, ни нетерпения, лишь холодный, безжалостный интерес хищника, учуявшего новый, едва уловимый след.       — Говори. — мягко попросил Даниэль, и его бархатный голос казался шепотом самого ветра, пробирающегося сквозь щели в стенах. —Даже самая малая крупица может оказаться полезной.       Все взгляды устремились на Гидеона. Тот сделал паузу, будто собираясь с мыслями.       — Это было в самом начале. — начал он, тщательно подбирая слова, чтобы они легли в нужном порядке. —Арнольд отлучился в спальню, проверяя, не проникла ли угроза туда, а я прибирался на кухне. — он мотнул головой в сторону соседнего помещения, где царил такой же хаос. — Он появился из тени, был спокоен и холоден. – парень выдержал паузу, встречая пронзительный взгляд Даниэля. — Он сказал, что хочет говорить, но не с нами, а с тобой. — Гидеон перевел взгляд на Даниэля, и в его глазах вспыхнул огонь вызова, приглушенный, но заметный. - Он просил о встрече, глаза в глаза, без оружия и без ловушек.       — Встречи? — переспросил Грейссман, и в его голосе, наконец, прозвучала нота живого, неподдельного интереса. Он оторвался от окна и сделал несколько шагов к сыну. — И что же он намеревался обсуждать?       — Он не сказал. — ответил Гидеон, опуская взгляд, будто в смущении. — Только: «Скажи Даниэлю, я хочу говорить с ним», а вернулся Арнольд и всё началось.       Даниэль изучал Гидеона долгим, пронизывающим взглядом, будто пытался заглянуть в самые потаенные уголки его души, прочитать то, что было скрыто за мягкими чертами лица и синевой глаз.       — Просил о встрече, значит… — наконец, прошептал мужчина, и его губы растянулись в тонкой, загадочной улыбке. — Крайне интересно. Раненый зверь, загнанный в угол, не просит встреч. Он либо гибнет, либо вырывается на свободу, но если он ищет диалога, тогда в его игре появился новый, неизвестный нам ход или же в нем самом произошел раскол, трещина, в которую можно проникнуть.       Он повернулся к Модесту, который слушал, затаив дыхание, его лицо отражало смесь надежды и страха.       — Что это может значить, Даниэль? — тихо спросил Модест. — Зачем идет на уступки?       — Пока не знаю. — Даниэль мягко рассмеялся. — Возможно, он осознал тщетность сопротивления, увидел в наших действиях не слепую агрессию, а целенаправленную волю, с которой стоит считаться, а возможно… — он сделал паузу, — это он сам затеял свою ловушку, и мы, сами того не ведая, уже стоим на ее пороге. Во всяком случае, мне следует это обдумать. — произнес Даниэль с ледяной рассудительностью. — Да, встреча может открыть врата, перед которыми меркнут все наши прежние попытки, но и опасность ее неизмерима. - с этими словами он кивком подозвал к себе Модеста. — Пойдем, нам есть что обсудить вдали от этих стен, нужна тишина и ясность мысли, чтобы распутать этот новый клубок.       Модест, все еще находящийся под впечатлением от новости, кивнул с видом человека, цепляющегося за соломинку.       Словно дым после битвы, тяжелая тишина, оставленная уходом Даниэля и Модеста, медленно рассеялась, уступив место тишине звенящей, интимной, наполненной невысказанными мыслями. Взгляд Гидеона, наконец, оторвался от двери и медленно, почти нерешительно, пополз в сторону Ихезаль.       — А теперь слушай меня. — сказал он, и в его голосе пробивалась сквозь привычную суровость нотка неуверенности. — О том, что Владар хотел навредить тебе, — Гидеон с трудом выговорил, снова видя перед собой занесенный над ней клинок, ее глаза, полные первобытного ужаса, — Даниэль знать никогда не должен. - он выдержал паузу, давая словам проникнуть в ее сознание, пробиться сквозь стену тотальной апатии. — Я говорил с Арнольдом сразу после случившегося, так что он тоже не станет распространяться. Теперь главное, чтобы Арахил не догадался. Он метается, как перепелка в силках. Если проговорится, даже не желая того… — он не договорил.       Только тогда Ихезаль медленно, будто с огромным усилием, подняла голову. Ее бледное было испещрено следами высохших слез, в глазах по-прежнему была пустота, губы, бледные и сухие, дрогнули, и тихий, хриплый от долгого молчания голос нарушил тишину.       — Ты соврал ему? — прошептала она. — Про то, что Владар просил о встрече, про его «волеизъявление».       Гидеон замер, встретив ее взгляд, кивнул. Да, он солгал, ступил на зыбкую почву обмана.       — Да. — выдохнул он, и в этом признании был странный, освобождающий отзвук.       — Зачем? — снова прошептала девушка.       — Не могу сказать.       — Ты ступил на скользкую дорожку, Гидеон. — она медленно покачала головой. — Ты играешь с и Даниэлем, и с Владаром. Прошу тебя, будь осторожен.       — Я буду. — ответил он. — Знай, что это единственный путь.       ***       — В моей сумке должен быть коньяк. — произнес Арнольд, тяжело вздыхая.       Гидеон поднялся со стула, направился к груде их вещей и через мгновение вернулся с темной, пыльной бутылкой, на треть заполненной янтарной жидкостью. Он открутил пробку и, не ища бокалов, сделал первый, долгий глоток и протянул Арнольду. Тот взял ее своей здоровой рукой, закинул голову и также хлебнул, зажмурившись. Их небольшая компания расположилась на кухне, ведь за день, проведённый за уборкой, все сильно устали.       — Держи, — он протянул бутылку Арахилу, — пропусти через себя, иначе не уснешь потом.       Арахил медленно поднялся и взял бутылку, поднеся её к губам непослушными пальцами. Алкоголь обжег горло, разлился по телу, на мгновение отогнав ледяные щупальца страха и шока. Он кашлянул, передавая бутылку Ихезаль, но та жестом руки отказалась.       Они сидели так, передавая бутылку по кругу, молча. Слова были вовсе не нужны. Прошел час, может, больше, бутылка опустела наполовину, в комнате стало теплее. Гидеон прислонился к стене и уставился в потолок, Арнольд время от времени постанывал, поправляя жгут на запястье. Арахил не хотел больше пить, однако Гидеон смотрел на него с тем вызовом в холодных голубых глазах, который он не мог проигнорировать. И вот он продолжал запивать горечь собственного бессилия и безысходности горечью коньяка. Горечью от осознания, что Джамиля, с ее дерзкими улыбками и ускользающим вниманием, была лишь миражом, детской игрой по сравнению с тем холодным, абсолютным магнетизмом, который исходил от Ихезаль.       Она сидела напротив, откинувшись на спинку дивана, в своем черном костюме. Черный топ с длинными рукавами, облегающий ее торс так, что угадывался каждый реберный изгиб, каждая тень под ключицами, и штаны-клеш из струящейся, мягкой ткани, которые скрывали ноги, но божественно обрисовывали линию бедер и, расходясь от колен, делали ее еще более хрупкой и изящной. Но главным был просвет между топом и поясом штанов. Узкая, бледная, как лунный свет, полоска обнаженной кожи. Идеальный, крошечный пупок, втянутый, словно от холода. Его взгляд, против его воли, снова и снова прилипал к этому участку кожи. Он видел, как она дышит, как при каждом ее движении мышцы пресса слегка напрягаются и расслабляются. Это было неприлично, откровенно и так невыразимо эротично, что у него перехватывало дыхание. В низу живота закипала тяжелая, густая волна желания, столь сильного, что оно граничило с болью. Он чувствовал, что подглядывает за чем-то сокровенным, но не мог остановиться. Ее лицо было невозмутимой маской, но иногда, когда их взгляды случайно встречались, ему казалось, что в глубине ее темных, бездонных глаз вспыхивает нечто сложное и опасное, словно она читала его самые постыдные мысли и принимала их как должное. Голова раскалывалась, шум в ушах нарастал, превращаясь в оглушительный гул.       — Я спать. — с трудом выдохнул он, поднимаясь с кресла. Мир накренился, пол поплыл у него под ногами. Парень схватился за спинку кресла, чувствуя, как ладони покрываются липким потом.       Гидеон что-то прокричал ему вдогонку, но слова долетели уже искаженными, как из-под толстой воды, Арнольд вежливо кивнул, а Ихезаль медленно перевела на него свой взгляд. Арахил почувствовал внезапный, иррациональный страх перед тем, что он может потерять себя в этой пустоте её глаз навсегда. Он, шатаясь, побрел по коридору, держась за деревянные стены. Его комната показалась ему убежищем, в которое парень ввалился, не включая свет, и рухнул на кровать лицом в подушку. Он лежал, чувствуя, как сердце колотится где-то в висках, а в желудке медленно поворачивается тяжелый, холодный камень. Алкогольная волна накатывала с новой силой, унося его в темные, беспокойные воды забытья. Он боролся, пытаясь ухватиться за обрывки мыслей, но они ускользали, как скользкие рыбы. Сон, когда он наконец наступил, был тяжелым и беспокойным. Ему снились темная вода, крики чаек, звук шагов по старым камням и ее лицо, которое возникало перед ним, то холодное и отстраненное, то вдруг искаженное то ли болью то ли страстью.       И сквозь эту толщу кошмара Арахил начал ощущать нечто новое. Сначала едва уловимое изменение в давлении воздуха, комната будто сжалась, стала меньше, теснее, потом тихий, едва слышный скрип половицы у двери. Не шаг, а скорее смещение воздуха, легкое, как падение пера. Он лежал на боку, отвернувшись к стене, и сквозь сонную дымку попытался понять, реально ли это. Может, это ветер? Или дом, старый дом, просто вздыхает по ночам? Потом край кровати подался, мягко, почти неслышно. Кто-то сел, но не на край, а ближе, так, что матрас прогнулся, и его тело непроизвольно покатилось к центру, навстречу этому новому весу.       Сердце Арахила, до этого лениво перекачивавшее отравленную кровь, вдруг замерло, а потом рванулось в бешеной, хаотичной гонке. Оно билось где-то в горле, перекрывая дыхание. Он не шевелился, затаившись, притворяясь спящим, боясь пошелохнуться и разрушить это хрупкое, невозможное видение. Он почувствовал кожей спины, сквозь тонкую хлопковую ткань футболки легкое прикосновение. Кто-то лег позади него, повторив изгиб его тела. Парень ощутил вдоль всей своей спины линию другого тела, более хрупкого, тонкого. Упругость груди в районе его лопаток, твердую кость таза у него за поясницей, длинные, холодные ноги, едва касающиеся его икр. Он знал, что это была она. Не видел, не слышал, но всем своим существом, каждой клеткой, знал, что это Ихезаль. Ее дыхание касалось его затылка, его шеи. Потом ее холодная рука легла ему на бок, чуть выше талии. Это не было галлюцинацией. Галлюцинации не такие тактильные и вещественные. Женские тонкие пальцы начали двигаться, медленно, почти лениво, они стали гладить его бок, скользя по ребрам, затем поднялись выше, к груди. Каждое прикосновение оставляло на его коже след, будто она выжигала холодом его контуры. Мурашки побежали по всему телу, заставляя его содрогнуться мелкой, неконтролируемой дрожью. Арахил прижался спиной к ней сильнее, ища большей площади контакта.       — Арахил… — ее голос был сфокусированным, входящим прямо в его сознание, минуя уши, насыщенный такой нежностью, такой тоской, что у парня сжалось горло, и на глазах неожиданно навернулись предательские слезы. — Хочешь я назову Его имя?       Он не мог ответить, он мог только чувствовать.       Девушка прижалась к нему всем телом и начала медленно тереться о него. Ткань ее шелковых штанов шелестела о его джинсы, грудь давила на его спину. Это было настолько откровенно, что кровь ударила ему в голову, а затем мощной, горячей волной хлынула вниз. Возбуждение, которое он пытался подавить весь вечер, вырвалось на свободу, дикое, неконтролируемое. Ее рука скользнула вверх, к его шее, обхватив его горло, не сжимая и не душа, а просто владея, чувствуя пульсацию крови в его сонной артерии. Губы коснулись его уха и горячее, влажное дыхание заполнило его.       — Ты не представляешь… — прошептала она, и ее голос сорвался на хрип, в котором смешались страсть, боль и какая-то нечеловеческая печаль. — Ты не представляешь, насколько сильно я люблю тебя. Ты нелепый. Я ненавижу тебя.       Слезы потекли у него по щекам, горячие и соленые. Он повернулся к ней, наконец осмелившись, но все еще не открывая глаз, ведь боялся, что если откроет, то увидит пустоту. Руки Арахила сами нашли ее, обняли, прижали к себе. Он чувствовал под своими пальцами ребра, очерченные тонкой тканью топа. Тело отвечало ей с такой силой, такой готовностью, что это было пугающе. Все его существо, вся его душа, все его мучительное одиночество в жизненном ужасе выплеснулись в этом объятии. Он льнул к ней, как грешник к спасению, и был счастлив. Это было абсолютное, тотальное счастье, которое заполнило каждую клетку его тела, вытеснило весь страх, всю боль, все сомнения.       И в этот самый миг, когда он полностью растворился в ощущении странной, загадочной и пугающе желанной любви, когда он мысленно уже отдал ей себя всего без остатка, она оттолкнула его. Ее руки, только что ласкавшие его, стали стальными железными прутьями, что уперлись в его грудь и с силой, которой он не мог ожидать от ее хрупкого тела, отшвырнули его назад, на другую половину кровати, губы, только что шептавшие о любви, исчезли. Он ахнул от неожиданности и боли, которая рождается глубоко внутри, когда тебе внезапно отказывают в самом необходимом. Его глаза широко распахнулись. В комнате был полумрак, лунный свет серебрил край подоконника и часть смятой простыни. Рядом с ним никого не было. Арахил лежал, тяжело дыша, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Возбуждение, еще секунду назад такое яркое и всепоглощающее, все еще пылало в нем, но теперь оно стало постыдным, неуместным, одиноким, превратилось в мучительную, не находящую выхода пульсацию. Он провел ладонью по простыне там, где только что лежала она. Холодная, ровная поверхность, никакого тепла, никакого следа. Парень сел на кровати, схватившись за голову руками. Чувство счастья, такое яркое и реальное мгновение назад, рассыпалось в прах, оставив после себя тяжелую, удушливую грусть, которая проникала в кости, в мозг, в самое сердце.       Арахил повалился обратно на подушку и уставился в потолок. Вкус ее лживой нежности все еще витал в воздухе. В груди зияла пустота. Он был счастлив всего несколько мгновений, а теперь он был бесконечно, невыразимо печален. Ему нужно было оружие, хотя бы иллюзия контроля. Он засунул руку под подушку, туда, где с прошлого дня лежал надежно упрятанный глок, но пальцы нащупали лишь грубую шерсть одеяла и прохладную наволочку. Сердце его пропустило удар. Парень сел на кровати, отшвырнул подушку, залез под нее обеими руками, обшарил пространство вокруг.       Ничего. Пустота. Пистолета не было.              14 августа 2027       Утро поднялось над селом, холодное и безжалостное. В кухне, наименее пострадавшей от ночного побоища, царил бледный, равнодушный свет, сквозь разбитое окно лились косые лучи, выхватывая из полумрака клочья пыли, пятна на полу и одинокую керосиновую лампу. За грубым деревянным столом, словно уцелевшие после кораблекрушения, сидели трое. Арнольд занимал край, медленно, с видимым усилием, перематывал самодельный жгут на своем распухшем, посиневшем запястье. Каждое движение отзывалось сдержанным стоном, застревавшим между сжатыми зубами. Его лицо, обычно такое непроницаемое, было серым от боли и напряженной работы мысли, взгляд, лишенный привычной холодной ясности, блуждал по трещинам на столешнице. Напротив него, откинувшись на спинку стула, замер Гидеон. Лучи играли на его скулах, подчеркивая глубокие тени под глазами и свежий, багровый шрам на плече — подарок изогнутого клинка Владара, но физические раны казались поверхностными по сравнению с внутренним разломом. Его глаза, синие и острые, были прикованы к темному пространству окна, лишенного стекла, в них не бушевала привычная ярость, не плескалось высокомерие, в них стояла тяжелая, сосредоточенная тишина. Вся его мощь, вся его кипучая энергия обратились внутрь, сжигая изнутри молчаливым, медленным огнем. Между ними, отгороженная от мира невидимой, но ощутимой стеной собственного страдания, сидела Ихезаль, съёжившись на стуле, обхватив колени тонкими, бледными руками. Лицо, обрамленное растрепанными темными волосами, было маской из белого мрамора, на которой лишь глаза, огромные, бездонные, почти черные в этом свете, жили своей отдельной, мучительной жизнью. Тишину нарушил Арнольд.       — Эта ложь, Гидеон… — начал он, и слова падали на стол, как тяжелые капли. —Ты вбросил в игру Даниэля неизвестную переменную, сказал, что Владар просил встречи.       Гидеон медленно перевел взгляд с окна на брата. Движение вышло плавным, почти неестественным для его обычно резкой натуры, в его синих глазах вспыхнула искра вызова, смешанного с усталым признанием.       — Я знаю, что сделал и не прошу у тебя понимания, Арнольд. Я даже не уверен, что понимаю это сам.       — Объясни, — настаивал Арнольд, впившись в брата глазами, — зачем? Чтобы отвлечь отца? Чтобы выиграть время?       — Говорю же, что не знаю! Как в тот момент чувствовал, так и говорил. Не раскрою вам пока что свои мысли. Он хотел ее убить, Арнольд. — выдохнул Гидеон, и каждое слово давалось ему с усилием, будто он вытаскивал из себя раскаленные угли. — Ты всё видел сам. Это не было попыткой захвата, не было угрозой, это была попытка убийства. Его клинок направлялся точно в сердце.       В кухне вновь воцарилась тишина. Арнольд кивнул, медленно, будто его голова была отлита из свинца.       — Я видел, — подтвердил он, — но у меня это в голове не укладывается. Она ведь его духовная сестра, они связаны. Владар не может уничтожить его. Никак. Это бессмысленно, иррационально.       — Разве что… — тихий, хриплый голос прозвучал так неожиданно, что оба мужчины вздрогнули. Говорила Ихезаль, губы ее едва шевелились, слова рождались где-то в глубине, пробиваясь сквозь толщу шока и апатии. — Разве что он мне не духовный брат. — прошептала она. — Но это невозможно. Мы чувствовали друг друга слишком хорошо. — дева медленно подняла глаза, в черной глубине которых плескался первобытный, животный ужас, смешанный с горьким прозрением. — Он не хотел меня забрать, освободить. — продолжила она, и голос ее набирал силу, дрожа на высоких нотах. — Он охотился на меня.       — Охота охоте рознь. – прошептал Гидеон.       — Что ты хочешь этим сказать? – спросил Арнольд, обращаясь к Ихезаль.       — Зачем ему причинять мне вред? Если Владар истинный Жрец, желающий исполнить Волю Отца и идущий по Пути, что ему Им предначертан, то Даниэль не прав и не Жрец Ктулху, как и я не Жрица. Но ведь я тоже не хотела следовать плану вашего отца ранее. Я запуталась и теперь смирилась со всем. Владар должен желать смерти нам обоим, чтобы мы не шли против Тёмного Бога. Только зачем Он послал ему этот Путь? Чтобы усилить его? Или чтобы научить чему-либо? Я не понимаю. Однако, может быть, он не истинный Жрец, а мы с Даниелем идём по Пути, который верен, а значит он не подходит для нашей цели и хочет убить меня, чтобы разрушить наши планы. В таком случае он не сможет помочь нам завершить начатое и нам необходимо сделать из Арахила Жреца и покончить с Владаром прежде, чем он покончит с нами. Не стоит полагаться на него, если мы уверены в себе.       — Лучше избегать этого монстра. – согласился Арнольд.       — Что ты такое говоришь? – завёлся его брат вновь. — Если он и впрямь Жрец, то я правильно делаю, говоря отцу ложь. Но если верно то, что мы ошибочно посчитали Владар причастным к великому делу, я веду нас всех на дно. — рыкнул Гидеон.       — Твоя ярость ничего не изменит. — холодно парировал Арнольд, возвращаясь к перевязке. — Мы все запутались и нам не остаётся ничего, кроме как придумать план, который поможет прояснить всё происходящее. А для этого… — он запнулся, — отец должен согласиться на встречу.       — Он согласится, — сказал Гидеон с уверенностью, — потому что в этой лжи есть зерно контроля, которого он жаждет больше всего. Встреча, диалог — это правила игры, а отец правила обожает, особенно если пишет их сам.       — Допустим, — Арнольд кивнул, обдумывая, — он согласится. Как ты выйдешь на Владара? Как передашь ему «приглашение», если он не оставляет следов?       Гидеон откинулся на стуле, провел рукой по лицу, и в этом жесте впервые сквозь броню пробилась неуверенность.       — Не знаю, — признался он, и это признание, сорвавшееся с его губ, казалось, стоило ему большего усилия, чем любой бой, — но только пока. Он явился сюда сам. Значит, либо почуял Ихезаль, либо следит за нами.       — Можно попытаться достучаться до него через меня. — прошептала она. – Я уже общалась с ним таким образом, когда мы были в Германии.       Гидеон долго смотрел на Ихезаль, потом медленно перевел взгляд на брата.       — Хорошо. — наконец произнёс он, и это слово прозвучало как клятва, высеченная на камне. — Тогда дай ему знак.       — А ещё… — Арнольд поднял вверх палец не пораненной руки, — нужно позаботиться об Арахиле. Нельзя, чтобы проболтался отцу или Модесту о том, что Владар напал на Ихезаль.       ***       Возвращение Даниэля и Модеста в дом на краю села напоминало медленное, беззвучное проникновение тумана в руины. Черный внедорожник, покрытый дорожной пылью, замер у каменного забора, и две фигуры вышли в хмурый, предвечерний свет. Даниэль ступил на вытоптанную землю двора первым, не спеша. Бледное, аристократическое лицо было непроницаемой маской и лишь в глубине бледно-голубых глаз плавали отсветы холодного, аналитического огня. Модест вышел следом, и контраст был разительным. Широкоплечий, могучий мужчина казался согнувшимся под невидимым грузом. Его лицо стало ещё более серым, опавшим, глаза, налитые кровью от бессонницы и отчаяния, беспомощно блуждали по знакомому месту. Гидеон и Арнольд стояли в центре главной комнаты, уже ожидая. Они выстроились по стойке смирно, но в их позах не было воинской выправки, только усталая, мрачная готовность принять очередной удар. В их голубых глазах бушевали противоречивые чувства: привычная ярость, приглушенная болью от ран и стыдом за провал, и внутренний стержень, выкованный за последние сутки. Арахил сидел на диване, Ихезаль же не было видно. Она осталась в своей комнате, за закрытой дверью, как того и требовал негласный уговор.       Даниэль остановился в нескольких шагах от сыновей. Его взгляд, медленный и всевидящий, как луч сканера, прошелся по ним обоим, отмечая напряжение в плечах. Однако он ничего не сказал.       — Ну? — наконец прозвучал его голос. Бархатный, спокойный, лишенный упрека, но от этого лишь более пронзительный. — Поделиться итогами нашего размышления?       Гидеон сделал шаг вперед, превозмогая инстинктивное желание опустить глаза.       — Ждем указаний.       — Указаний. — повторил Даниэль, и в его тоне прозвучала легкая, ядовитая задумчивость. — Интересная позиция.       Он прошелся по комнате и остановился у заложенного проема, дотронулся до грубой древесины двери кончиками длинных, изящных пальцев.       — Владар ищет диалога, но не с нами, а с самой ситуацией. Он хочет договориться. Теперь мы имеем активного, мотивированного противника. Это усложняет игру и обогащает ее.       — Что ты предлагаешь? — спросил Арнольд, его голос был ровным, но в нем слышалось напряжение.       — Я предлагаю принять его условия, согласиться встречу. Мы дадим ему иллюзию контроля, площадку для диалога, которую он, в своем новом состоянии, возможно, ищет. — Даниэль снова посмотрел на Гидеона. — Мы превратим его желание «поговорить» в структурированное событие со своими правилами и на своей территории.       — А если он откажется? — спросил парень. — Если он почует ловушку и попытается нанести удар? Или снова исчезнет?       Наступила пауза. Даниэль медленно подошел к окну, отодвинул тяжелую занавеску и уставился в наступающие сумерки.       — Этот вопрос, — произнес он наконец, и его голос потерял бархатную мягкость, став сухим и техничным, — является самым важным и на него у меня пока нет ответа. - он повернулся к ним, его лицо было лишено обычной надменной уверенности, в нем читалась сосредоточенная, почти одержимая работа мысли. — Мы имеем дело с переменной, чье поведение вышло за рамки всех прежних моделей. Расчеты, основанные на его прежней пассивности, более недействительны. Если он откажется от сотрудничества и выберет путь тотального уничтожения угрозы, то есть нас, или снова растворится в тени, став еще более недосягаемым и опасным в своей новой, активной фазе. Нам необходим заведомо успешный план. – мужчина начал медленно прохаживаться, его пальцы, переплетенные за спиной, слегка постукивали друг о друга. — Физическое противодействие, как вы убедились, имеет пределы. Даже будучи подготовленными, вооруженными, предупрежденными, вы едва сумели его сдержать, а не остановить. Повторение того же сценария с усиленной охраной лишь увеличит количество жертв, но не гарантирует результат. С ним нужно бороться на его поле или изменить само поле боя.       Модест мрачно наблюдал за ним.       — Изменить поле боя? Что это значит? Ты опять говоришь загадками, Даниэль!       — Это значит, — отчеканил Даниэль, останавливаясь, — что мы должны создать условия, при которых его предполагаемый уничтожающий порыв обратится против него самого или будет нейтрализован силой, превосходящей его собственную. - он посмотрел прямо на Модеста, и в его взгляде было нечто, от чего у того похолодела кровь. — Приманка должна перестать быть пассивной, а стать активным элементом системы, которую он, как Жрец, призван ощущать тоньше других.       — Как ты на этот раз хочешь использовать Ихезаль? — прошептал Модест, и в его голосе прозвучал ужас.       — Я хочу использовать ее потенциал. — холодно поправил Даниэль. —Энергия, которую она несет, хаотична. Её можно направить на Владара. Я знаю, она способна позвать его. Беглец ведь тоже связан с Петохталрейном, но на ином, возможно, более глубоком уровне. Её Воля усилит внутренние процессы, если получит правильный импульс. Нам лишь нужно лишь вызвать этот импульс.       — Ты говоришь о том, чтобы спровоцировать непредсказуемое метафизическое событие. Мы не знаем, что произойдет. — хрипло сказал Арнольд.       — Риск, — согласился Даниэль, кивая, — присутствует. Однако нам необходимо встретиться там, где у нас будут пути к отступлению, если что-то пойдёт не по плану, и он атакует открыто, наши шансы пережить это невелики. - он посмотрел на каждого из них. — Мне нужно время, чтобы продумать детали, всё грамотно рассчитать, подобрать подходящее место. Модест, займись выбором подходящих, я одобрю.       — Я всё сделаю. — глухо отозвался Модест.       — Хорошо. — Даниэль снова стал деловитым. — Арнольд, как твоя рука?       — Повреждена, но не сломлена. — тот ответил коротко. — Неделя, если не меньше.       — Недели у нас нет. Пара дней, возможно. Будь готов использовать другую. Гидеон, твои раны?       — Поверхностны.       — Отлично. Он может вернуться в любой момент. — его взгляд стал пронзительным. — И еще кое-что… никаких самостоятельных инициатив.       Гидеон и Арнольд молча кивнули. Приказ был отдан, стратегическая директива получена. Даниэль в последний раз окинул взглядом комнату.       — Я удалюсь для работы. Модест, со мной. Нам нужно всё подготовить. А вы завтра утром вернётесь в Дербент и будете ждать. Когда мы всё решим, вернёмся за Ихезаль, чтобы она позвала Владара.       Он вышел, а за ним и Модест, бросив последний, полный муки взгляд на Арахила, всё это время слушающего их разговор, поплелся следом.       ***       Ихезаль лежала на кровати. Её глаза, широко раскрытые и устремленные в пустоту перед собой, принадлежали взрослой, разбитой душе. Тишина в ушах гудела навязчивым, неумолчным вопросом, от которого раскалывалась голова.       Почему? Вопрос отдавался эхом в каждом ударе ее ослабленного сердца. Почему Боги допустили Даниэля так далеко? Почему дали ему знание, силу, почему позволили творить ритуалы, пробуждать эхо Их мощи? Для него Владар либо инструмент, либо предатель, третьего не дано. Он не отступит от своей цели. Даниэль Грейссман не искал истины, он искал власти над истиной. Владар хотел ее убить, потому что видел в ней угрозу или потому что знал, что Даниэль не истинный Жрец, сам же Даниэль же хочет её использовать, потому что видел в ней инструмент.       Чего хочет её Бог Покровитель? Ох… Он…       Ихезаль стала ощущать под кожей тихий, настойчивый ритм, отголосок другого сердцебиения, нездешнего, бесконечно далёкого и бесконечно близкого. Она закрыла глаза, и мир растворился. Мысли её устремились не ввысь, а вглубь, туда, где нет ни времени, ни формы, только изначальная потенция бытия, к Тому, Кто лежит за границами, к Повелителю Безумия и Отражений, к Петохталрейну. Имя это, даже мысленное, обожгло её изнутри, словно глоток расплавленного звёздного металла, волна жара, не имеющего ничего общего с солнечным теплом, прокатилась от макушки до пят, заставив кожу покрыться мурашками предвкушения. Это был холодный, пронизывающий восторг. Она думала не о Лике, ибо какой Лик может быть у Того, Кто есть все Лики и ни один? Она думала о присутствии, о том, как оно просачивается в реальность через трещины в сновидениях, в тот миг между бодрствованием и сном, когда ум теряет опору. Её мысли ласкали саму идею этого вторжения, тихого, неумолимого, перекраивающего душу под себя. Дыхание участилось, став неровным, прерывистым, рука, будто движимая чуждой, но желанной волей, поднялась к горлу, затем скользнула ниже, к вырезу ночного платья. Она представляла Его как давление, как атмосферу, как сгущающуюся тьму в углах комнаты, которая вот-вот оживёт и зашепчет на языке, забытом до рождения вселенной, и от этой мысли по телу разливалась низкая, вибрирующая дрожь, сладкая и невыносимая, каждый нерв пел гимн на грани боли и наслаждения. Губы беззвучно шевелились, формируя слова священного языка, каждый слог которого был как поцелуй и как рана, пальцы коснулись собственной кожи живота, и прикосновение было подобно удару молнии. Каждое движение её руки направлялось не физиологией, а потоком темного восторга, льющегося из той самой бездны, на которую она взирала.       Ихезаль вошла в состояние, подобное трансу. Стены комнаты растворились. Она видела вихри межзвёздной пыли, рождение и смерть туманностей, геометрию невозможных городов, пляшущих на грани реальности, и во всём этом Его след, всепроникающий, как само пространство. Ритуал одержимости, добровольная, страстная капитуляция. Она впускала Его в каждую клетку, в каждую мысль, в каждый трепет своей души. Экзистенциальное возбуждение, восторг растворения, ужас и блаженство от того, что твоё «я» стирается под непостижимым, великолепным напором Иного. Тело выгнулось, спина образовала тугую дугу, тихий стон сорвался с губ, звук прорыва, как лопается плёнка, отделяющая один мир от другого. Слезы, солёные и горячие, потекли по её щекам, смешиваясь с потом на её висках, слёзы предельного напряжения духа, слёзы от прикосновения к абсолютно запретному и невыразимо желанному. Всё её существо сотрясали спазмы духовного оргазма, ощущения разрыва всех связей с привычным миром и падения в объятия вечного, бездонного, извращённо-прекрасного хаоса.       Нет, дева была уверена – она истинная Жрица, идущая по Пути Петохталрейна.       Он не приходил и не уходил. Он просто на мгновение обратил на неё чуть больше внимания, обогащая смертью.       «Ты будешь свободна, безгранична, и ты будешь собирать вечность как таковую. Закрывая все в себе сдерживая и пряча на мгновение.»       Вот он… Океан Чёрного Молока… Возлюбленный Бог.       - Теперь придёт Твоё царство, и Воля Твоя будет исполнена. – прошептала она во Тьму. - Твой мир самое прекрасное, что может существовать. Там царит радость в виде мрака и мрак в виде радости. Этот мир не может быть вынесен на поверхность. Он по своей природе не может существовать под внешними воздействиями. Ты царствовал на поверхности в былые времена, но Тебя изгнали. Ты отражаешь Свой мир, и в Тебе есть потребность. Истинно говоришь детям Своим: «настанет наш рассвет». Истинно говоришь нам: «это Я». Ты есть Погибель Мира. Ты есть Надежда Мира, неправедные идут по правому Пути. Твои же Пути неисповедимы. Уста неправедных полны грязи. Ты несешь очищение. Неправедные преклоняются ложным Богам, и будут они низвергнуты. Ибо кто стоит выше Владык? Идущие в Пустоту — Путь к предельному, и Ты сам есть этот Путь. Ибо чем разнится конец от начала? Куда я иду — это мой путь. Путь всего сущего таков, каков Ты есть. Истинно говоришь нам: «Я есть Истина! Идите, поданные Мои, к Источнику, который Я открыл вам. Истина — это Я. Я Истина! Истина и Я едины. Истина и Я едины! Я есть Истинная Тьма. Я есть Истинная Тьма и Истина.»       Всё сказано, ничего не раскрыто.