Глава 3.

Гарри — единственный, кто знает о расставании Гермионы и Рона, верный, хотя и недовольный хранитель ее секретов. Расставание — слишком сильное слово, думает она. Они не живут вместе, а это значит, что они вместе по отдельности. Все еще женаты. По-прежнему выступающие единым фронтом на публике, преданные родители обоим своим детям. Гермиона не думает о муже, когда он появляется на пороге ее кабинета. Сегодня понедельник, и время обеда еще не наступило, и ее разум не сосредоточен на текущих задачах. Гермиону отвлекают воспоминания о библиотеке и свободном домашнем эльфе, пьющем сладкий чай, и высоком светловолосом мужчине. Когда дверь открывается без стука, она вздрагивает, словно застигнутая на месте преступления. Гермиона могла бы покраснеть так же сильно, если бы лежала поперек стола с раздвинутыми ногами и задранной юбкой. Эта мысль вызывает в воображении другой образ длинных бледных рук с сильными пальцами — он мог бы быть хорошим пианистом — ласкающих ее бедра, а между ними опускается копна белокурых волос. — Я не помешал, Миона? Рон все равно входит. Он замечает чернила, которые она только что пролила, но ничего не говорит, ставя бумажный пакет на стол. — Принес обед из того места, которое тебе нравится, — говорит Рон, присаживаясь перед ней. — Я вижу, ты все еще ничего не ела. Он смотрит на нее так же, как она смотрит на него, и оба ищут доказательства того, сколько времени они провели порознь. Рон выглядит неопрятным, но не больше, чем обычно. Его волосы слишком длинные для его возраста и с проседью, как мех Живоглота. Его лицо стало мягким от набранного веса, как будто он украл у Гермионы все лишние килограммы, и она разрывается между разочарованием и радостью оттого, что он не побрился. В этот момент Гермиона изо всех сил пытается вспомнить, когда она в последний раз находила его привлекательным. Это жестокая мысль была одной из многих. И ей интересно, что же он видит в ней. Ни для кого не секрет, что Гермиона похудела из-за того, что пропускала приемы пищи, но это было связано не только с неудачным браком. С тех пор как она стала министром, ее привычки в еде в лучшем случае беспорядочны. Рон был первым, кто заметил это и обратил внимание на то, что она слишком худая. Он часто сравнивал ее с птицей, у которой на костях не было мяса. Рон часто принимает свою вульгарность за прелюдию — это делает Гермиону такой же сухой, как ее лишенный мяса скелет. Они так давно не трахались, неужели он вообще скучает по этому? Гермиона заканчивает свою оценку, заглядывая в сумку. Сэндвич из индейки из местного гастронома. Она совершила ошибку, заказав его несколько раз, когда они все еще обедали вместе, и Рон решил, что это, должно быть, ее любимое блюдо. Он никогда не утруждал себя расспросами, делая ленивые выводы, никогда не выполняя никакой работы. Она так устала от него и от мыслей, которые он внушает. Так было не всегда, но он надоел ей, как трещина на коже, медленно превращающаяся в гноящуюся рану. Ее браку пришел конец, думает она, беря сэндвич. — Спасибо, — говорит Гермиона. — И как у тебя дела? Как дела в магазине? — Все хорошо. По его словам, все всегда хорошо. Но Джордж признался ей на последнем воскресном ужине в Норе, на котором она присутствовала, что они едва сводили концы с концами. — Тогда почему ты здесь? — Чтобы пообедать с своей женой? Раньше это было нашим коньком. — Ближе к делу, Рональд. Гермиона видит вспышку гнева в раздувании его ноздрей, в непривлекательном прищуре его глаз. Рон ненавидит этот тон, который она использует, считая, что это унизительно — разговаривать со своим мужчиной так, как это делает она. Мужчина ли он, она уже не раз чуть не выплевывала. Как они ладят друг с другом? Как их отношения вообще появились на свет? Гермиона изо всех сил пытается раскопать те времена, когда между ними была нежность, дружба, страсть и любовь. Обломки их школьных лет и руины войны. Те первые дни восстановления, когда он держал ее за руку, и этого было достаточно, чтобы заставить ее сердце биться чаще. В первый раз, когда Рон переспал с ней, он был нежен и добр. Она не была у него первой, но Гермиона сохранила свою ценность для него, и он смотрел так, словно дорожил ей. Их свадьба в саду Норы, радость его семьи от того, что она официально стала одной из них, и чувство безопасности, которое появилось после потери ее родителей. Безопасность его объятий в их первую брачную ночь. В тот день, когда родилась Роза, кричащая и румяно-розовая, и он плакал, держа ее на руках. «Вот это да, Миона», — говорил он. Вот это да. — Ты уже читала «Пророк»? — Нет, не читала, — Гермиона даже не взглянула на свои утренние брифинги для прессы, которые Джайлс самоотверженно делал по всем важным статьям, требующим ее внимания. — Хотя обычно я получаю больше предупреждений, — добавляет она, и это адресовано мужчине, сидящему перед ней. Он знает, насколько щекотливо ее положение, и она думала, что он научился своевременно сообщать ей об этом. Не в тот день, когда это произойдет, не тогда, когда чернила уже высохнут перед следующим надвигающимся штормом. — Насколько все плохо, Рон? — До Скитер дошли кое-какие слухи. Имей в виду, это всего лишь слухи, но это плохо сказывается на том, что мы якобы живем вместе, на общественном имидже всей счастливой семьи. — Ты поговорил с детьми? Гермиона даже не смотрит на Рона, больше не может заставить себя. Она отчаянно роется в своей стопке пергаментов. Вот оно, написанное четким почерком Джайлса: Ежедневный пророк, страница 2: Мистера Грейнджера, Рона Уизли, выгнали из семейного дома. Источники отрицают продолжающиеся обвинения в супружеской измене. Как так получилось, что это попало только на вторую страницу? И эта ехидная сучка Рита! Когда его называют мистером Грейнджером, это не только ранит Рона, но и подрывает репутацию Гермионы среди избирателей-мужчин. (Не то чтобы она сожалела о том, что сохранила свое имя хотя бы на одну чертову секунду). — И ты говоришь мне об этом только сейчас?! — кричит она, размахивая пергаментом у него перед носом, весь ее гнев направлен на него, в то время как виновата в этом ее собственная рассеянность. — Ты обещал мне, что мы сможем сохранить это в тайне. Ты был тем, кто настаивал, что не можешь оставаться дома, что будешь вести себя осмотрительно. Рон, ты обещал! Ты же знаешь, что сейчас мне это не нужно. У нас на рассмотрении Визенгамота находится законопроект, за который они будут бороться изо всех сил. Я не хочу, чтобы мою семью вываляли в грязи, я не хочу, чтобы наш неудавшийся брак использовали против меня. А как насчет детей? А как насчет них? Рон, ты обещал! — Миона, пожалуйста... — Не называй меня так! Убирайся и исправь это! — Гермиона швыряет в него своим обедом. — И я ненавижу этот сэндвич! Я ненавижу твое дурацкое прозвище для меня! Я ненавижу, какой ты жалкий из-за того, что мне приходится все исправлять. «Я ненавижу тебя». Рон встает, сминая бумажный пакет в своих неуклюжих лапах. — Я разберусь с этим, я... — Никогда больше не говори, что ты обещаешь! Для меня это ничего не значит, — Гермиона тоже встает и указывает на дверь. — Сделай что-нибудь хоть раз. Черт возьми, докажи это!

***

Гермиона работает до поздней ночи и готовится не спать. Она отказывается от еды, как и раньше, за исключением диетического печенья к чаю. Вся ее команда сосредоточена на устранении недочетов. Она публикует заявление не о Роне, а о предложенном ею новом законопроекте: законе о регистрации темных артефактов, который сейчас находится в третьем проекте и является одной из самых противоречивых инициатив с тех пор, как она вступила в должность. Гарри настаивал на этом. На своих еженедельных брифингах в Совете Безопасности он сообщил, что черный рынок растет. Вместе с этим появились необоснованные опасения по поводу нового мятежа, и на этой основе он пользуется популярностью у широкой общественности. Но противники опасаются, что законопроект — это просто средство назвать и пристыдить бывших сторонников Темного лорда, неразумная правительственная инициатива по слежке за любым, кто баловался темной магией. И Визенгамот горько разделен, к сожалению, по знакомым суровым родословным. Но это сойдет для отвлечения внимания. Гермиона отклоняет все просьбы Скитер об интервью. Она просит об одолжении Падму Патил из отдела политики «Пророка», предлагая опубликовать статью о недавнем успехе ее кампании по сбору субсидий на аконит. Теперь Гермиона знает, что все ее усилия отдают отчаянием. И это потому, что она в отчаянии. Ее бывший муж (а это именно он) невольно вынудил к этому. Она должна быть сосредоточена. Она должна сохранять самообладание. Но она так устала, и чего ей действительно хочется, так это свернуться калачиком под своим столом и поплакать. Совы здесь постоянно, и даже пара громовещателей тоже: она позволяет стажерам разбираться с ними. А потом приходит первое письмо от ее детей, короткая записка от Хьюго: Это правда, мама? «Вот, что меня сломает. И это всего лишь записанные слова. Когда я увижу его лицо, услышу его голос, почувствую, как его руки крепко обнимают меня, не думаю, что я тогда буду держать себя в руках», — размышляет Гермиона. Пока что она так и сделает. Сейчас она сильная и ответственная, и если бы только она съела больше одного печенья и кусочек сэндвича с индейкой после обеда... Гермиона встает из-за стола и в обмороке падает на пол своего кабинета.

***

Гермиона просыпается рядом с Гарри. — Ты в больнице Святого Мунго, — говорит он. — Рон здесь? — Ну, он знает, — чешет затылок Гарри. — Я думаю, между нами все кончено, — она никогда не говорила этого вслух. Гарри выглядит настолько удивленным, насколько она себя не чувствует. — А Роза и Хьюго знают? — Что все кончено? — Что я в порядке. Скажи им, чтобы не волновались. Скажи им, что я в полном порядке. Что у нас все хорошо. Я поговорю с ними, когда не буду тушить пожары, которые разжигает их отец и оставляет распространяться повсюду... Гарри подозрительно смотрит на подругу из-за своих очков. — Клянусь, я в порядке, — говорит она. — Ты уверена в этом? — Какова официальная версия? — На то, что ты падаешь в обморок? Что ты упала в обморок. — Отлично. Люди скажут, что у меня был стресс. Они скажут, что это из-за Рона, что я слишком слаба, чтобы руководить... — Ты можешь успокоиться? Люди скажут, что тебе нужно поесть, и ты поешь, и тогда почувствуешь себя лучше. А они смогут вернуться к сочинению историй о мистере Грейнджере. — Не называй его так. — Я просто пытался поднять настроение. — Почти поднял, — говорит Гермиона и откатывается от него на кровати, натягивая одеяло до плеч. — Выключи свет. А сейчас я хочу спать. — Ты уверена? — Дай мне пару часов. Она услышала, как Гарри пошевелился, и почувствовала поцелуй к своему виску. — Сладких снов, Гермиона. И когда она закрывает глаза, наконец-то приходит что-то хорошее.

***

Во сне Гермиона летает, и метла ее не пугает. Она чувствует себя в безопасности, когда падает и парит, смеясь, широко раскинув руки, и ветер проносится мимо нее. Ее волосы, должно быть, растрепались, но ей все равно. Это и есть свобода. Это... Чьи-то руки обхватывают ее. Бледные длинные руки на ее талии. Они падают. Он ловит ее. Укладывает на кровать с балдахином из полированного темного дерева и расстеленными под ним белоснежными простынями. Он смотрит на нее сверху вниз и улыбается. — Гермиона. Принц ее мечты. Он так же молод, как и тогда, когда они учились в школе, и она тоже, кожа на ее левой руке безупречна. — Гермиона. Он целует ее. Ее рот, шею, место, где сходятся ключицы, и чувствительную ложбинку между грудями. — Гермиона. Ниже. Его язык скользит по соску. — Гермиона. Он разговаривает с ее пупком. Шепчет слова у ее живота, грязные обещания, эпические поэмы. Пожалуйста. Ниже, пожалуйста. — Гермиона, проснись. Она открывает глаза, и сон заканчивается. — Гарри, в чем дело? Он сидит у ее постели с серьезным выражением лица. Тревога пронзает ее изнутри. — Гарри? — Роза.. После этого реальность побеждает мир грез. Гермиона выскальзывает из своей постели, полная сил, когда снова натягивает одежду. Магия пульсирует, как разогретая кровь. Она смотрит на себя сверху вниз. Тощие конечности. Невыразимый беспорядок в волосах. Глаза широко раскрыты, покраснели и бессознательно моргают. Но огонь есть. Вся сила, которая ей нужна. Она нужна своей дочери. Ее дочь. Роза. — Кое-что случилось в школе. Драка с другим студентом. Они привели ее сюда. Я пока не знаю многих подробностей. Она на пятом этаже. Пятый этаж. Недуги от проклятий. — Что случилось, Гарри? Слова как будто пролетают мимо нее. Гермиона не ждет лифта. Поднимается по лестнице. Перепрыгивает через две ступеньки. Ее рука с палочкой дергается, ощущая болезненную пустоту. Если бы она могла причинить кому-нибудь боль, взорвать что-нибудь, такие тщетные мысли и мечты. Ведь это сон, не так ли? — Рон придет? Он что?.. — Он исчез, как только узнал, что ты проснулась. — Ты сказал, что его здесь не было. — Ненадолго. — Хьюго! С ним все в порядке? — С ним все в порядке. Он в Хогвартсе. Теперь это мое расследование. — Значит, это преступление? Гарри смотрит на нее жестким, решительным взглядом. Они поднимаются на пятый этаж. Гермиона чувствует головокружение и усталость, но ее сердце колотится быстро, а магия потрескивает в ее пальцах, которое шипит, как статическое электричество в ее волосах. «Моя девочка. Моя дорогая девочка. Мой первенец. Ты принадлежишь мне. Где ты? Дай мне на тебя посмотреть!» Два аврора стоят за дверью вместе со стоящей в замешательстве нервной директрисой Макгонагалл. — Я хочу ее видеть! — говорит Гермиона, и целительница выходит вперед. — Министр, сейчас с ней работают. Как только ее состояние стабилизируется, тогда... — Нет! Руки Гарри обнимают ее за плечи. Он прижимает ее к себе, пока она борется изо всех сил, чтобы вырваться, встать, просто дышать. — Мне нужно ее увидеть, — умоляет Гермиона, всхлипывая. — Министр, — говорит Макгонагалл, и ее взгляд возвращается к Гарри, указывая на ближайшую зону ожидания, где они могут присесть. Но разве не она здесь главная? Почему они не прислушиваются к ней? Она не прирожденный лидер, но научить можно всему, и она величайшая из учениц; она научилась быть родителем, и это был самый трудный урок из всех. Гермиона не помнит, как ее усадили на стул. — Скажите мне, — говорит она, тупо уставившись в белую стену. Тикают часы. На стене плакаты о прививках от драконьей оспы и новое заклинание, которое может проверить на маггловские болезни. Там фотография семьи, матери, отца и двоих детей. Маленький мальчик сидит на плечах своего отца. Разве это болезнь? — что случилось? — Роза шла на перемене по коридору вместе со Скорпиусом и Альбусом, — говорит Макгонагалл. — Из того, что нам удалось узнать, они были загнаны в угол некоторыми другими студентами из Слизерина. Неясно, каковы были их мотивы, кто был их целью, но было наложено очень необычное заклятие. Роза бросилась перед Скорпиусом. — Глупая девчонка. Гарри и Макгонагалл только моргают, глядя на нее, и она понимает, что произнесла эти слова вслух. — Но они могут ей помочь? Гарри тянется к ее руке, но она отдергивает ее. — Мы все еще не знаем. В коридоре раздаются голоса. Кричащие, требовательные. Она узнает их. Бросается к ним, Гарри следует за ней по пятам, пытаясь оттащить ее назад, но Гермиону не остановить, не в этот раз. Скорпиус кричит на авроров, стоящих возле палаты Розы. Они удерживают его с помощью связывающего заклинания. Альбус рядом, пытается освободить его и тоже кричит. Гарри уже опережает ее, хватает своего сына и прижимает спиной к стене. — Не вмешивайся в это,Ал. Позволь им делать свою работу. — Ты ни хрена не знаешь, пап! Скорп бы никогда не причинил ей вреда, он... — Дайте мне на нее посмотреть! Просто дайте мне увидеть ее! Гермиона подходит ближе, несмотря на мольбы Гарри отойти в сторону. Авроры настороженно смотрят на нее, но она смотрит на мальчика, которого любит ее дочь. Его волосы растрепаны, а на лице и воротнике рубашки — пятна крови. Его губы шевелятся и повторяют свою мантру снова и снова: «Просто дайте мне увидеть ее!» По его щекам текут слезы, его прекрасные глаза сияют, как расплавленный металл. — Отпустите его, — говорит Гермиона. Авроры поворачиваются к Гарри. — Не смотрите на него. Я гребаный министр. Я отдала вам приказ, и вы освободите его. Сейчас же. Секунду, слишком неохотно, на ее взгляд, но в конце концов они соглашаются. Скорпиус падает на пол, с трудом поднимается с колен. Он смотрит на Гермиону, открывает рот, чтобы заговорить, но она оказывается быстрее. Ее рука отдергивается, и шлепок эхом разносится по огромному коридору. Голова Скорпиуса отлетает в сторону от удара. Когда он оглядывается назад, на его лице появляется сокрушенное выражение наказанного ребенка, разрывающегося между обидой и раскаянием. В этот момент он выглядит таким болезненно юным. Он так до боли похож на своего отца, на принца из ее сна. Гермиона Грейнджер ударила уже два поколения Малфоев. Рон гордился бы ей. Был бы, если бы находился здесь ради их дочери. Но где же он? Где он, черт возьми, пропадает? Ее руку щиплет. Никто не говорит и не делает ничего, чтобы помочь, и мир расплывается перед ней. Гермиона ничего не видит. Только силуэт высокого беловолосого мальчика. Она подбегает к нему, обнимает его за грудь и рыдает, уткнувшись в знакомый школьный джемпер. — Мне так жаль, Гермиона, — говорит он, и она чувствует, как он обнимает ее, поддерживает так тепло и по-настоящему, и он — все, за что ей сейчас нужно держаться. — Мне жаль, что я не смог спасти ее. Это должен был быть я.

***

Скорпиус сидит рядом с Гермионой в комнате ожидания. Она упрямо держит его за руку, и он так же крепко сжимает ее в ответ. Напротив них Гарри сидит рядом со своим сыном. Альбус скрестил руки на груди, а его лицо приняло хмурое выражение, которое устрашающе напоминает выражение его отца. Никто ничего не говорит. Макгонагалл извинилась и пошла к камину, чтобы поговорить со своим заместителем в Хогвартсе. Часы тикают, а иллюзия счастливой семьи все еще улыбается с плаката об их забавах с маггловскими болезнями. Мир все еще вращается. Проводятся ли необходимые приготовления? Какой час предпочтительнее, когда этот кошмар может прекратиться? Появляется еще один человек, четверо авроров окружают его, как стрелки компаса. Он — башня в их центре, сердцевина флюгера, стрелка солнечных часов. Кажется, вселенная вращается вокруг Драко Малфоя. В конце концов, это его первый публичный выход с того дождливого дня. Его взгляд падает на сына, затем на Гермиону. — Скорпиус, — произносит он, и это слово звучит тихо, но повелительно, приказ заключается всего в трех слогах. Мальчик встает, и через несколько мгновений двое Малфоев исчезают. Гермиона следует за ними. Она выглядывает из-за угла и видит, что они стоят на несколько футов ниже, а вокруг них расставлены авроры. Они все еще относятся к Малфою как к угрозе, что кажется несправедливым, учитывая обстоятельства. Она представляет собой смесь вожделения и симпатии к нему, зарождающегося разочарования из-за отсутствия прогресса в мире. Зачем они так упорно сражались? В чем был смысл всего этого? Может ли волшебник не быть рядом со своим ребенком? Голова Драко опущена. Он все еще на пару дюймов выше своего сына, но, судя по тому, как они сейчас держатся, он кажется гигантом. Скорпиус прислонился к стене, а Драко что-то шепчет. Их глаза встречаются, и Скорпиус отвечает ему, сжимая руки в кулаки, резко выплевывая слова. Драко едва заметно кивает. Возможно, он вообще не двигался. А потом он гладит сына по щеке. Мог ли Люциус сделать что-то настолько нежное? Чтобы обеспечить физический комфорт своему мальчику? Прикасаться к своему ребенку с легкостью привязанности. Гермиона думает о веснушчатом лице Розы. Ее девочка. Теперь слезы возвращаются. Она увидела что-то слишком личное, слишком ранящее сердце. Гермиона возвращается обратно к Гарри, ничего не говоря. Просто вытирает слезы, сидит и ждет.