Глава 4.

Целители не могут спасти Розу. Она не умирает, но они не могут отменить то, что было пущено в ход. Внутри нее покоится древняя магия, которая не подчиняется современным заклинаниям, не понимает диагностических или исцеляющих чар, не ведет себя как проклятие, которое любой может снять. Гермиона сидит у постели Розы. Она ест, потому что должна. Она спит только тогда, когда ее тело больше не может оставаться в вертикальном положении. Это длится всего несколько минут, пока ее голова не опускается слишком низко, и она, спотыкаясь, приходит в сознание, и ей напоминают, почему она здесь. Роза выглядит прекрасно. Спящая красавица. Нет никаких внешних признаков опасности, которая скрывается под ее кожей. Целители говорят, что, возможно, она может слышать, поэтому Гермиона разговаривает с ней, говорит ей глупости, просит и умоляет, чтобы она боролась, чтобы она вернулась к ней. Гермиона говорит дочери, чтобы она никогда больше не рисковала своей жизнью ради мальчика, а затем признает, что мальчик — очаровательное, красивое создание. — Мне бы он тоже понравился, — говорит она. Скорпиус иногда навещает Розу, хотя Гермиона редко уходит. Она стоит в стороне и смотрит, как он берет Розу за руку и целует ее в лоб. Однажды он набрался смелости поцеловать в губы. Это не разбудило ее, хотя какая-то жалкая детская часть Гермионы сочла эту идею смехотворной. Настоящая любовь всегда будила принцессу, могла разрушить любое проклятие. Но ее дочь не из королевской семьи, а полукровка. А Малфои — падшие короли. Рон навестил их в первый же день. И в третий. Это было эпизодически, что приводит Гермиону в ярость. Дело не в том, что ему все равно; она видит, как сильно это причиняет ему боль. Но он слишком боится смириться с тем, что случилось с их дочерью. Один раз она чувствует исходящий от него запах алкоголя, а в другой — дешевых духов. Она мстительно велит ему вернуться, когда он сможет стать мужчиной. Когда он узнает, как быть отцом. Рон снова убегает, но, уходя, называет ее злобной сукой. Прошла почти неделя, а ничего не меняется. Гермиона работает в больничной палате, принимая сов и звонки с камина, а также редактируя четвертый проект Закона о регистрации темных артефактов. Пресса была ужасна. Нападение на Розу каким-то образом стало обличительным комментарием к проблемам в отношениях министра и мистера Грейнджера. Это вызывает у Гермионы такое сильное чувство вины. Ибо, возможно, именно так все и есть. Гарри, похоже, не продвинулся дальше в своем расследовании. Все участвующие студенты говорят только о том, что они имели зуб на Серебряное трио. Мелкое соперничество и злоба. Как ребенок вообще может выучить могущественное и древнее заклятие из-за этого? На самом деле, именно так Гермиона могла бы поступить в свое время, если бы почувствовала, что кто-то перешел ей дорогу. Она действительно злобная сука. Но к ее дочери это не относится. Раздается стук в дверь, и дежуривший аврор выглядывает из-за нее. — Драко Малфой желает видеть вас, министр. Гермиона встает. Интересно, в каком состоянии, должно быть, ее волосы? — Вы можете впустить его. Малфой входит, и полярное сияние следует за ним. Его глаза умоляюще смотрят на Гермиону, и она понимает, что он хочет поговорить с ней наедине. Гермиона заверяет молодую женщину, что позовет ее, если понадобится. — Я буду прямо за дверью, министр, — говорит аврор, изучая Малфоя так, словно ожидает, что он произнесет Непростительное, как только она уйдет. — Уверяю тебя, я безоружен, — говорит Драко, когда они наконец остаются одни. Никаких палочек в часы посещений. Таковы правила, по крайней мере, с тех пор, как больница Святого Мунго приняла таинственно заколдованную дочь Министра магии. — Как она? - спросил Малфой и держится на расстоянии. Он сдержан и уравновешен. Его присутствие вселяет в Гермиону неожиданное чувство комфорта. — Не лучше. — Можно мне? Она кивает в знак согласия, и Малфой подходит к Розе. Теперь его лицу вернули вид похоронной маски. Но она видит в его глазах весь мир. Одна из рук пианиста опускается вниз, и длинные пальцы ложатся на лоб Розы. Он закрывает глаза. — Ты доверяешь мне, Гермиона? Ее сердце замирает при упоминании своего имени. И все же его глаза не открылись. — Что ты имеешь в виду? — Я думаю, что смогу ей помочь. — Думаешь? Затем Малфой смотрит на Гермиону, убрал руку и поднес к ней обе ладони. — Я могу помочь ей, — говорит он. — Но для этого мне нужно отвезти ее в Мэнор. Почему она должна доверять ему сейчас? Этот мальчик, превратившийся в мужчину, который когда-то злобно насмехался над ней, который никогда не понимал ее ценности. Какую ценность он видит в жизни ее дочери? Неужели он хочет только защитить своего сына? — Ты многого от меня требуешь, — говорит она. — И у меня осталось не так уж много, что я могу отдать. Почему сейчас? После всего? — Ты хочешь спасти ее? — Больше всего на свете. — Тогда не позволяй ей страдать из-за моих ошибок. Ты можешь наказать меня позже. Гермиона смотрит на закрытую дверь. Она наложила заглушающее заклинание, как только дверь закрылась (по крайней мере, министр может оставить себе свою палочку). Теперь она запирает дверь. — Когда? — Дай мне свою палочку, и я смогу аппарировать нас туда, — Малфой протягивает руку. — Скажи, что ты мне доверяешь. Гермиона крепче сжимает свою палочку. В решении есть переломный момент, прохождение песчинки, которую нельзя протолкнуть обратно по таймеру. Это противоречит всему, чему она научилась. Все ее инстинкты кричат об этом. Неужели некоторые вещи никогда не должны меняться? Но все может быть. Она умеет летать на метле. Она могла упасть, но он мог подхватить ее. Она смотрит в его печальные глаза. — Я доверяю тебе, Драко, — говорит она ему. — Но ты умрешь от моей руки, если подведешь Розу. Он без комментариев забирает ее палочку, затем подходит и поднимает Розу с кровати. Ее дочь выглядит такой хрупкой в его объятиях, превратившись в ребенка, которым она все еще является. Ее голова покоится у Малфоя на плече, она скромно укутана одеялом. Он осторожен в обращении. Это заставляет Гермиону думать о нем как об отце, каким он, должно быть, был, когда Скорпиус был маленьким. Эти руки пианиста и смена подгузников. Это трудно себе представить, но это подходит. — Держись за меня, — говорит он, и Гермиона кладет ладонь на его левую руку, рядом с меткой. Их глаза встречаются, и между ними нет никакой маски. Никакой истории, ничего, кроме жизни ее дочери. И это стоит всего, думает она, когда ее засасывает водоворот аппарации.

***

Мэнор ночью наводит ужас. Они оказываются в коридоре, затерянном в таком количестве теней, что Гермиона опасается, что часть ее расщепилась при перемещении. Вскоре после этого появляется Арти с фонарем, но в данный момент его присутствие мало что дает. — У нас гости, — говорит ему Малфой. — Мисс Уизли останется в хозяйских покоях. Арти только кивает, ведя их вверх по лестнице и налево, когда они доходят до библиотеки. Свечи делают тени темнее. Даже кромешная тьма была бы лучше, чем этот контраст, когда свет кажется слишком ярким, а темнота ощущается как бездна. Но Малфой знает, куда он направляется. Его шаги уверенные, и он позволяет ей взять себя за руку (она не отпускала его с тех пор, как попала в больницу), когда несет Роуз в комнату, расположенную в самом дальнем углу крыла. Они входят, и Гермиона ослеплена. Кремовые стены, пористые шторы и кровать с балдахином из темного полированного дерева и белыми простынями. Она бывала здесь раньше? Это похоже на ее сон, но она знает, что на самом деле ее нога никогда не ступала в это место. — Ты здесь не спишь, — говорит она. — Я привык, — Малфой опускает Розу на кровать и укутывает ее. — Ты тоже можешь поспать здесь. Гермиона думает, что это была комната его жены. Комната, которую они с ней делили. — Спасибо. — Арти останется с Розой. Я должен тебе кое-что показать. Драко снова протягивает ей руку, и на этот раз Гермиона думает, что он хочет, чтобы она взяла ее. Но при свете свечей она видит, что он возвращает ей волшебную палочку. — Не хочешь прислать сову кому-нибудь? — Если я кому-нибудь расскажу, что мы здесь, тебя арестуют. Я не хочу рисковать, пока ты не сделаешь для Розы все, что в твоих силах. — Хорошо, — соглашается он и широкими шагами выходит из комнаты. Гермиона спешит, чтобы не отстать, когда он выводит ее на другую лестницу, расположенную за потайной дверью. Она понимает, что это проход для слуг, хотя он явно привык им пользоваться. Это приводит их на самый нижний уровень, и они оказываются там, где, должно быть, находятся подземелья. Она моргает в неосвещенном пространстве, воздух холодный и густой от влаги на ее ресницах. Он собирается убить ее? — Это не то, о чем ты думаешь. Свечи вспыхнули, освещая каждую поверхность, каждую трещинку. Все двери камер из кованого железа открыты, и она может видеть содержимое каждой. Полки с различными артефактами, флаконами и баночками, книги на книгах. Есть несколько рабочих столов с котелками, ложками, ножами и другими инструментами, о некоторых из которых она понятия не имеет, для чего они предназначены. В одной комнате есть кровать и небольшой столик с умывальником и вешалкой для рубашек, брюк и халатов. А еще одна наполнена одними словами. Она идет к этой в первую очередь. Кусочки пергамента и бумаги приклеены к каждому дюйму кирпича в каракулях. На что она смотрит? — Я сплю здесь. Похоже, у него мало времени для сна. Она снова поворачивается к нему лицом. — Почему? — Ты знаешь, как умерла моя жена? В газетах говорилось только, что она скончалась после продолжительной болезни. Асторию Малфой редко видели на публике, за исключением начала учебного года, когда она провожала своего сына в Хогвартс. В отличие от своих мужа и ребенка, она была темноволосой, но обладала столь же красивыми и тонкими чертами лица. Астория выглядела явно изможденной во время своей последней прогулки, в начале второго курса Скорпиуса. — Семья Гринграссов проклята, — говорит Малфой, сознательно засунув руки в карманы халата и устремив взгляд куда-то позади нее. — Не каждое поколение и не Дафна, сестра Астории, — продолжает он. — Но ей не так повезло. Я знал это, когда женился на ней. — Тогда почему...? — Думал ли я, что все было подстроено? — он ловит ее взгляд. — Ты бы не ошиблась. Нас познакомили, и мы начали встречаться. Я был категорически против этой идеи, устав от того, что меня заставляют выполнять еще больше бесполезных обязательств. И Астория тоже была такой. Она оказалась не такой, какой я ожидал. Я полюбил ее первым — все произошло довольно быстро. Думал, что ей будет труднее влюбиться в меня, но меня это не остановило, — и тут его голос становится задумчивым. — Я могу быть довольно настойчивым, если чего-то захочу. Сейчас Драко не смотрит на Гермиону. Он не смотрит ни на что, что существует в этом мире. Еще одна маска упала, и он видит только женщину, которую любил, а Гермиона видит, как он, должно быть, смотрел на нее. — Что произошло? — говорит она, желая расплакаться от такой преданности. Она и не знала, что такое может существовать. — Астория сказала мне об этом перед нашей помолвкой. Она уже периодически болела, но существовали определенные средства, которые могли замаскировать симптомы. Она боялась, что не сможет подарить мне наследника, но для меня это не имело значения. Мы поженились меньше чем через год после нашего знакомства. Скорпиус появился четыре года спустя. Это было чудо. До этого у нее был один выкидыш на ранних сроках, и ей потребовались месяцы, чтобы прийти в себя. Но каким-то образом она боролась за то, чтобы сохранить нашего сына. Она оставалась такой сильной. При родах я чуть не потерял их обоих. Драко переместился в свою спальню-камеру и теперь сидит на одинокой койке и смотрит на свои руки. — После этого я понял, что она умирает. У нас было время. Моей единственной надеждой было найти способ снять проклятие. Это древняя вещь, что-то тихое и постепенное, впитавшееся глубоко в кровь. Я начал исследовать это еще до того, как Скорпиус научился ходить. Мы жили в нашем маленьком мирке, в нашем идеальном пузыре. Мать и отец забеспокоились. Отец едва вышел из Азкабана, и его здоровье так по-настоящему и не восстановилось. Мы все были по-своему инвалидами: Астория заболела из-за своего проклятия, отец заболел из-за своего тюремного заключения, а мы с матерью заболели из-за нашей любви и беспокойства за них. Только Скорпиус казался невозмутимым. Ты знаешь, что всего за четыре года я потерял их всех, кроме него? Гермиона помнит, каким испуганным казался Скорпиус тогда, в больнице. Так много потерь в таком юном возрасте. Каково это, должно быть, думать, что другого человека, которого он любил, не станет. И она ударила его, чтобы облегчить свою собственную боль. Гермиона обхватывает себя руками за талию, изо всех сил стараясь устоять на ногах от стыда. — Зачем ты мне это рассказываешь? — шепчет она. Малфой продолжает, как будто даже не слышал ее. — Я пытался спасти Асторию. За все эти годы. И когда было уже слишком поздно, я понял, что вся наша надежда на нашего сына. Если проклятие перешло на него… Скорпиуса. Он — все, что у меня есть. И это то, что я должен сделать, чтобы защитить его, — Драко встает и жестом указывает на камеру, состоящую только из слов. Гермиона медленно входит и чувствует, как он останавливается у нее за спиной. — Я говорю тебе это, Грейнджер, потому что вижу по твоим глазам, что ты тоже пошла бы на это. Только половина слов, которые она видит, написаны по-английски (и половина из них нечитаема из-за нахлынувших слез). И все же все они написаны Малфоем. — В начале всего этого, — говорит он, — я знал французский и мог обойтись латынью. Но я выучил арамейский, древнегреческий, санскрит и даже язык майя. Я научился слышать приглушенные голоса древних. И они многое мне рассказали. С учетом того, что я знаю... Гермиона поворачивается к нему лицом. — Ты действительно можешь ей помочь. — Да. — Покажи мне. Он расстегивает манжету и закатывает рукав на левой руке. — Мой первый эксперимент, — Малфой протягивает ей руку, которую Гермиона мягко держит в ладонях. Его предплечье такое же длинное, как и все остальное тело, и пронизано сухожилиями под бледной кожей. Это первый раз, когда она прикасается к его телу, и ее удивляет, какой он теплый. Но ее внимание сосредоточено не на том, что она может чувствовать, а на том, что она может видеть. Как будто Гермиона прикасается к кому-то другому, держа безымянную ампутированную руку. Ибо там, где должна была быть метка, ее нет. Это не значит, что кожа безупречна. Она сморщенная и уродливая, со шрамами. Гермиона проводит по нему пальцами. На ощупь она гладкая и твердая. Малфой не вздрагивает. — Это больно? — ее голос заглушается биением сердца. Но он все еще слышит ее. — Нет, больше нет. И с тех пор было проведено много других экспериментов. Я бы показал тебе моего отца, если бы он был еще жив. Кожа выглядела так, словно к ней вообще никто не прикасался. — Кто еще? Драко убирает руку и начинает закатывать рукав. — Много бывших Пожирателей смерти, — говорит он, сосредотачиваясь на застегивании манжеты. — Многие не стали сотрудничать. Но я не всегда спрашивал разрешения. — А артефакты, которые ты хранишь? — Гермиона выходит из камеры, чтобы рассмотреть остальные. Похоже, он не раз заглядывал на черный рынок. — Некоторые из них темные. Но древняя магия — это нечто более близкое к серому, — он подходит и встает рядом с ней, вернув себе свою беспечную, но грациозную осанку. — Будет ли это отражено в вашем новом законопроекте? — Тебя бы это остановило? — А ты как думаешь? Гермиона поворачивается, чтобы посмотреть на него снизу вверх. — Что мне все равно, сколько жизней ты отнял, сколько законов нарушил. Я буду счастлива, если мы сможем спасти мою дочь. Но, Драко, — она видит непрошеную уязвимость в использовании его имени, — скажи мне честно. Почему ты пошел на такой риск ради нее? — Я забочусь о ней. — Почему? Он отрывает от нее взгляд и направляется к ближайшему рабочему столу. — Мы не должны терять времени. Я покажу тебе ритуал.

***

Сложное зелье варится из ингредиентов, которые исключительно редки и по большей части запрещены законом. Малфой читает инструкции со свитка, который выглядит как иероглифы. Он педантичен, и Гермиона думает, что Снейп был бы чрезвычайно горд своим бывшим учеником. Она тоже такая: испытывает перед ним благоговейный трепет. Она хочет извлечь уроки из его исследований и погрузиться в это чудо. Современный волшебный мир стал слишком невежественен в отношении древних обычаев, опасаясь, что все старое должно быть темным. Но есть так много мудрости, которая была забыта. Малфой показывает Гермионе работу с палочкой, которая будет необходима для окончания избавления от проклятия. Они прекрасно работают вместе. Он, кажется, воодушевлен тем, что она так быстро и усердно учится, счастлив, что наконец-то есть кто-то, с кем можно поделиться всем этим и кто может оценить глубину его знаний. Гермиона никогда бы не подумала, что мальчик, которого она знала в Хогвартсе, может быть на такое способен. Но любовь меняет людей. Ребенок меняет все. Ее сердце не пустое, потому что, как и у него, в нем течет безжалостность, как яркая горячая кровь по ее телу, возбуждаемая всякий раз, когда речь заходит о безопасности ее семьи. — Пора, — говорит он. Необходимые приготовления закончены, приближается назначенный час. Малфой позволяет ей перелить зелье во флакон с бриллиантовой огранкой — единственный сосуд, достаточно крепкий и чистый, чтобы сохранить стабильность зелья. Он идет в камеру, которая является его спальней, и Гермиона наблюдает, как он ополаскивает лицо руки до локтей водой. Шрам на его обнаженном предплечье, кажется, блестит, прежде чем его прикроют грубо натянутым полотенцем. — Не хочешь ли ты тоже освежиться? — говорит Драко. — Я могу подождать. Вода стекает с пряди у него на лбу, которую он смущенно убирает. — Пожалуйста, прости мое тщеславие. Гермиона считает, что никаких извинений не требуется. — Я не хочу заставлять Розу ждать. Малфой ведет ее обратно в западное крыло по главной лестнице. Когда они выходят в коридор у входа в подземелье, то проходят мимо женского портрета. Долго наблюдать нет времени, но Гермиона могла бы поклясться, что видит младенца у себя на руках. Странный образ вскоре забывается, и они поднимаются на второй этаж, ведущий обратно в хозяйские покои. Роза снова похожа на спящую красавицу, особенно в этой спальне. Арти сидит на стуле рядом с ней и читает вслух книжку с картинками. — Я надеюсь, вы не возражаете, хозяин. — Это было очень заботливо с твоей стороны, — Гермиона улыбается эльфу. — Раньше она любила эту книгу. Малфой только смотрит на Розу. Сколько раз он стоял здесь и наблюдал, как его жена угасает в этой постели? Как это, должно быть, тяжело, и все же он делает это для нее, для ее дочери. Это больше, чем долг жизни, думает Гермиона. Арти уходит, когда они делают последние приготовления. Гермиона гладит Розу по волосам и целует ее в щеки, прежде чем дать зелье. Затем она отходит назад и начинает работать палочкой. Малфой где-то позади нее. Она слышит древние слова в его низком голосе. Нечто похожее на коптский, но принадлежащее волшебникам Древнего Египта, как он объяснял ранее. С кончика палочки Гермионы исходит голубой свет. Он сияет между губами Розы. Он растет, и свет распространяется ото рта к руке, пока не соединяется в неровную кобальтовую полосу. Роза приподнимается с кровати, ее тело вздрагивает. — Держись, — говорит Малфой и снова плавно переходит к стихам, повторяя заклинание. Свет притягивает палочку Гермионы. Магия уходит из нее, но что-то покидает и ее дочь тоже. — Сработало? Малфой стоит у нее за спиной. Его руки накрывают ее собственные, и она чувствует, как ее магия усиливается вместе с его. Они работают вместе, направляя все, что у них есть, в руку, снимая это проклятие как единое целое. Гермиона прижимается к его груди, чувствуя ритм его дыхания, пока он говорит. Роза теперь окружена голубым светом, она плывет. Ее дорогая девочка. Гермиона может это сделать. Она не допустит, чтобы у нее забрали дочь. Свет усиливается и заполняет комнату, и с последним треском Гермиона падает.