Глава 5.

Гермиона просыпается от голосов. Комната залита солнечным светом. Она может видеть вплоть до отдельных стежков цветочной вышивки на потолке с балдахином. Когда она поворачивает голову, Роза сидит рядом с ней. Но дочь не смотрит на нее. Она разговаривает с кем-то другим. Раздается негромкий гул. Это что, смех? Что, черт возьми, такого сказала Роза, что рассмешило Драко Малфоя? — Который час? — бормочет она. — Мама? А потом она утопает в рыжих кудрях и заключена в тонкие загорелые руки. Дочь крепко прижимает ее к себе. Ради этого стоило сделать все. — Тебе следовало сначала поесть! — упрекает Роза. — О чем ты говоришь? Роза отстраняется и помогает ей сесть. Гермиона укрыта простынями в том же мятом наряде, который был на ней вчера. Роза теперь одета в ночную рубашку цвета слоновой кости, определенно не больничную. Принадлежала ли она Астории? Гермиона наклоняется вперед, чтобы посмотреть на Малфоя, стоящего рядом с кроватью. Он явно принял душ и переоделся обратно в свою обычную парадную мантию. Сидя, скрестив ноги, с чашкой чая на колене, он демонстрирует все едва уловимые признаки улыбки, когда наконец-то может ее увидеть. Она моргает в ответ. Скорее всего, для этого не существует никакого этикета. Некогда враги, они превратились во что-то новое, лишенное определения. Гермиона никогда не забудет того, что он сделал. Она до сих пор понятия не имеет, что он чувствует и каковы его истинные мотивы. Его лицо расслабляется, как будто и намека на тепло никогда не существовало. — Ты была измучена, — говорит он. — С момента твоего обморока. Вероятно, это не лучшее состояние для тебя, чтобы делать то, что сделали мы, хотя я не думаю, что стал бы тебя отговаривать. — Как долго я была без сознания? — Почти восемь часов. Гермиона действительно чувствует себя хорошо отдохнувшей. Роза подпрыгивает рядом с ней. — Вы, ребята, такие бунтари. — Ты и половины не знаешь, — говорит Гермиона, пытаясь подавить ноющий приступ голода в животе. Словно по сигналу, появляется Арти с подносом круассанов, свежих фруктов и большим френч-прессом. Гермиона первой хватается за круассан, разрывая тесто жадными пальцами. — Полагаю, я должна сказать, где я нахожусь, — говорит она, жуя. Несмотря на отвратительные манеры за столом (и теперь на кровати разбросаны крошки), Малфой невозмутим. — Я думаю, что они скоро будут здесь, — говорит он, спокойно потягивая чай. — Кто-то только что попытался проникнуть за внешние ограждения. Я бы сказал, что у нас меньше тридцати минут до того, как Поттер будет здесь, чтобы арестовать меня. — Убить тебя, — поправляет Гермиона. Он хмурится. — Я старался не волновать твою дочь. — Не позволяй им, мама! Он спас меня! — Тише! Я знаю, — Гермина гладит дочь по щеке. — И не смей забывать, что я тоже спасла тебя, — целует Розу в сморщенный носик. — Кроме того, больше ни в коем случае не закрывай собой Скорпиуса. — Согласен, — говорит Малфой. Выражение его лица остается бесстрастным. — Хотя я уже поблагодарил ее за это. — Я бы сделала это снова, — Роза непреклонна. — Чертовы гриффиндорцы! — бормочет Гермиона и слышит, как звенит фарфор. Взглянув на Малфоя, она видит пианиста, прижавшего ладонь к губам, его глаза искрятся весельем.

***

Первый человек, который прибывает к воротам, требуя крови Малфоев, не Гарри Поттер. Рон тщетно налегает всем весом на решетку и произносит заклинания, которые искрят и гаснут безрезультатно. Малфой предлагает пойти ему навстречу, но это битва Гермионы. Роза тоже хочет пойти, и, возможно, ее присутствие поможет успокоиться. Обеспокоенный отец — не дурак, ругает Гермиона себя. Почему она уже злится на него? И разве у него нет на это полного права? Чувство вины бурлит у нее в животе, как горячий черный кофе. Но чувство вины — это не то же самое, что раскаяние. Она никогда не пожалеет ни о каком сделанном выборе. Мать и дочь выходят из парадной двери, держась за руки. Рон замирает, когда видит их, и откуда-то изнутри Малфой использует этот момент, чтобы открыть ворота. — Рози! — Рон бежит к ним навстречу. — Я скучал по тебе, малышка! Не пугай меня так! Он заключает свою дочь в медвежьи объятия, которые отрывают ее ноги от земли. — Привет, папа, — говорит она, обнимая его в ответ. — Ты в порядке? — Рон берет лицо в ладони и поворачивает его из стороны в сторону, проверяя, нет ли повреждений, затем, по-видимому, удовлетворенный, обнимает ее одной рукой. — Ты готова убраться отсюда? — Подожди, — говорит Гермиона. — Я не с тобой разговаривал. — Но я не готова... — Я не спрашивал, Рози. — Мама? — Отпусти ее, Рон. Рон бросает на нее сердитый взгляд, но соглашается, отодвигаясь от Розы, чтобы полностью сосредоточить свой гнев на Гермионе. — Кем, черт возьми, ты себя возомнила? — выплевывает он, и капли слюны падают ей на лицо. — Иди внутрь, — говорит Гермиона Розе, не сводя глаз со своего предполагаемого супруга. Эта борьба затянулась надолго, но будь она проклята, если ее дочери придется увидеть их в худшем свете сразу после того, как она чуть не умерла. — Со мной все будет в порядке. Нам с твоим отцом нужно поговорить. — Ты слышала свою маму, — говорит Рон. Он не перестает смотреть на Гермиону. Роза фыркает и складывает руки на груди, глядя с той же раздражительностью, что и Уизли, но в конце концов подчиняется. Двери за ней закрываются. Рон подходит ближе. Он возвышается над Гермионой. Раньше она находила его размер источником комфорта, чем-то таким, что позволяло ей чувствовать себя в безопасности. Теперь это делается исключительно для устрашения. Но она не боится. — Тебе следовало поговорить со мной, — мягко говорит он. — Я бы сделала это, если бы ты был там. — У меня есть гребаное право голоса! — его руки поднимаются вместе с голосом, и он начинает сердито расхаживать взад вперед. — Ты не можешь принимать такие решения самостоятельно, когда дело касается наших детей. Но даже не это. Как ты могла привезти ее именно сюда из всех мест в волшебном мире? — Ты бы предпочел, чтобы Роза умерла? Я сделала то, что было необходимо. Кто-то должен... — Ты никогда не давала мне шанса! Ты никогда мне этого не позволяла! — Рон указывает на Гермиону, чтобы подчеркнуть свои слова, тыча пальцем с такой силой, что тот почти вонзается ей в грудь. — Всегда думаешь, что тебе виднее, как будто мое мнение что-то значит. Ты знаешь, каково это — жить с тобой? Это все равно что идти на гребаную работу. Как ты думаешь, почему я ушел из Министерства? Я не один из твоих маленьких помощников. Я не один из твоих детей. Ты ни разу не обращалась со мной так, как будто я был твоим мужем. Мы должны были быть партнерами. — Ты эгоистичный придурок! — Гермиона пихает его изо всех сил, он не двигается. — Ты думаешь, я этого не хотела? Я отчаянно этого желала! Но ты такой эгоцентричный, такой чертовски нуждающийся и неуверенный в себе, — она плачет, то ли от ярости, то ли от разочарования, то ли от внезапного всепоглощающего горя оттого, что между ними действительно все кончено. — Ты не можешь справиться с малейшим ударом по своему эго. Ты заставляешь меня извиняться за то, что я умная, за то, что у меня есть амбиции, за то, что я более успешна, чем ты. И все равно я должна была все делать сама! — это несправедливо, думает она, протирая глаза сжатыми кулаками, отворачиваясь от него. — Я всегда несла ответственность за детей. Одевала их и кормила. Водила их на игры и вечеринки. Как ты думаешь, кто купил все подарки и написал все открытки? И знаешь ли ты, насколько все это скучно? Да откуда тебе знать, ведь ты никогда этого не делал! Ты думаешь, что, обучая их квиддичу и полетам на метлах, ты становишься отцом этого чертова года? Я построила наш дом, я поддерживала в нем порядок и я по-прежнему управляю страной. Но я знаю, что ты ожидаешь гребаной награды за первый признак базовой компетентности. Что ж, удачи тебе! Я все еще жду, когда ты сделаешь хоть что-нибудь! — Ты обрекла меня на неудачу, — говорит Рон, и все его тело сдувается. Она высосала из него всю жизнь, проткнула каждую частичку мужской гордости тысячью крошечных порезов. Но Гермиона не чувствует сожаления. Она имела в виду каждое сказанное ею слово. — Рональд Уизли, ты никогда даже не пытался добиться успеха. Я знаю, что ты способный, но ты всегда сдаешься при первых признаках неприятностей, — это больше походило бы на удар мачете по едва зажившей старой ране. — Мне кажется, я даже знаю, когда началось это, сразу после того, как я стала министром, верно? — Миона... — Даже не пытайся это отрицать. Ты не мог разрушить мою карьеру, поэтому тебе пришлось заставить меня почувствовать себя неудачницей как женщину. Я даже не ревную. Но мне все равно больно. Когда мне говорят, что я слишком худая. Что у меня нет сексуальной привлекательности. Что ж, ты тоже не из приятных. Ты давным-давно перестал меня привлекать. Рон складывает руки на груди и разглядывает ее. — Ты спишь с Малфоем? — говорит он, как будто вся ужасная правда, которую она ему только что рассказала, приводит к этому самому бессмысленному (и безумному) выводу. — Ты действительно чертовски тупой. И ты потерял право даже задавать мне этот вопрос. Большие руки хватают ее за плечи, и она чувствует, что ее отбрасывает спиной к двери. — Ты рисковала жизнью нашей дочери ради маленького траха из мести? — Отпусти меня! Рон трясет ее так сильно, что ее голова ударяется о дерево. — Ты чертова лицемерка, ты знаешь это? Думаешь, я такой идиот, что ты тоже можешь мне врать? Тебе на меня насрать, — он плачет, причиняя ей боль. — Ты не даешь распустить мне крылья, никогда не давала. А потом ты используешь нашего ребенка? — его руки перемещаются от ее плеч к горлу. — Я хотел убить тебя, когда услышал, куда ты делась. — Ты собираешься убить меня сейчас? Прежде чем Рон успевает ответить, дверь позади них распахивается. Гермиона чувствует, что, спотыкаясь, вырывается из хватки Рона, но ее падение предотвращают сильные руки и твердое тело. — Я думаю, тебе пора идти, — говорит Малфой. Его голос тих, хотя отчетливо слышится угроза. Его руки остаются у нее на плечах, и это заставляет Гермиону стоять прямее, неуместно и вызывающе высокой. Рон наклоняется вперед, его руки сжаты в кулаки по бокам. — Это касается только меня и моей жены, — рычит он. Малфой перемещается, чтобы встать между ними. — Тогда скажи то, что нужно сказать, пока я здесь. Я не позволю тебе поднять на нее руку. — Неужели ты так одинок? — ухмыляется Рон. — Папа, замолчи! Роза присоединилась к ним. Она цепляется за руку Гермионы, когда они оба стоят позади Малфоя. — Я хочу развестись, — говорит Гермиона, и слова вырываются наружу, как вздох, который она слишком долго сдерживала. Ее голос заикается. Ее тело дрожит. Рон моргает. Он переводит взгляд со своей жены на дочь, или, насколько он может видеть их, на Драко-защитника, преграждающего ему путь. — Только потому, что твоя жена мертва, ты думаешь, что можешь украсть мою? — Ты слышал, что я только что...? Гермиона пытается сказать, но Рон ядовито перебивает ее. — Ты можешь забрать ее! Когда он это произносит, его лицо оказывается прямо напротив лица Малфоя. Осторожно подняв палочку, Драко бросает заклинание, и Рон падает внизу лестницы. — Тебе здесь больше не рады, — говорит он сдержанным, но смертоносным голосом. Он следует за распростертым Роном, поднимая его левитацией, чтобы тот мог услышать его прощальные слова. — Я не буду скрывать от тебя твою жену или дочь — это полностью зависит от них. Но если ты вернешься в мой дом, не жди от меня пощады. Я только хотел, чтобы ты мог понять, от чего именно ты отказываешься. С этими словами Рона выбрасывает за ворота. Они захлопываются, а он продолжает кричать. Но Малфой игнорирует его. Он возвращается внутрь и видит Гермиону, обнимающую Розу. — Мне жаль, что я так недоброжелательно обошелся с твоим отцом, — говорит он. — Но у меня есть свои пределы. Не думайте, что его поведение означает, что он любит тебя меньше. Просто теперь он ненавидит меня еще больше. Роза поворачивается в объятиях Гермионы, чтобы осмотреть его, ничего не говоря. Вместо этого она бежит от своей матери к Драко и заключает его в объятия. Он осторожно гладит ее по волосам, пока она рыдает у него на груди. — Ты в порядке? — говорит он Гермионе поверх головы Розы. — Лучше и быть не может. Но мне действительно следует сообщить Гарри, — она делает шаг вперед, но ее тело больше не подчиняется. Ноги подкашиваются, она опускается на холодный мраморный пол. — Ты не обязана быть в порядке, — говорит ей голос. Чья-то рука ложится ей на плечо, и она представляет погребальный костер и отца, утешающего своего сына. Гермиона берет его за руку. Когда она плачет над мальчиком, которого впервые полюбила, это слышат даже мертвые.

***

Она и Роза приходят в себя благодаря успокаивающему зелью, сваренному самим Малфоем. Он дает ей своего филина, и наконец у существа появляется имя. Талос гордо восседает на своем насесте, когда они находят его, очевидно, оскорбленный отсутствием внимания. По словам Малфоя, угощения и забота Гермионы погубили его навсегда. Тем не менее, Талос улетает с пергаментом Гермионы. И вскоре от Гарри приходит ответ, что он уже знает, где они находятся. Однако героической спасательной миссии не было. Никакого массового вторжения авроров в Мэнор. Для Малфоя нет билета в Азкабан в один конец. (Как оказалось, Драко первым отправил ему сову). Гермиона возвращается с Розой обратно в больницу Святого Мунго. Они аппарируют в ее палату, которая кажется нетронутой с тех пор, как они ее покинули. Каким-то образом запирающее заклинание Гермионы все еще действует. Что ж, она всегда знала, что творит могущественную магию. Гарри распахивает дверь, пока Гермиона снимает заклинание. — Я могу объяснить... — начинает она, но Гарри крепко обнимает ее и Розу. Авроры и помощники министра заполняют коридор. Гарри говорит им, что они заняли весь этаж. — Мне пришлось наложить Обливиэйт на всех пациентов в этом отделении и добрую часть персонала. Палату Розы закрыли, и они чудесным образом предотвратили, чтобы кто-либо за пределами больницы не узнал, что Министр магии ушел в самоволку. Теперь воцаряется тишина, и все выглядят одновременно окаменевшими, уставившись на женщину перед ними так, словно она реинкарнация самого Волдеморта. — Джайлс! — ее верный помощник прокладывает себе путь через лабиринт человеческих статуй. Слава богу, кто-то все еще может сохранять достоинство под давлением. — Вы с Гарри пойдете со мной. И кто-нибудь, приведите целителя, чтобы он осмотрел Розу. Все встрепенулись, и ей кажется, что она вернулась в свой офис, вернулась в свою стихию, вернулась к самой себе после того, как избавилась от Империуса. Розе не должен был понадобиться предсмертный опыт, чтобы что-то сделать со всеми проблемами в своей жизни, но она думает, что это было бы невозможно без Драко Малфоя. Ей придется что-то с ним сделать. В конце концов, он раскрыл себя как причину принятия Закона о регистрации темных артефактов. — Я собираюсь арестовать его, — говорит Гарри, как только они занимают комнату рядом с палатой Розы. — Ты не можешь! — Я могу. Он попросил меня об этом. — Он мне этого не говорил. — Потому что знает, и я знаю, что ты попытаешься похоронить свое собственное законодательство из-за патологического стремления делать то, что ты считаешь правильным. Ты собираешься рискнуть своей репутацией и карьерой. — Я не собираюсь бросать Малфоя под автобус, чтобы хорошо выглядеть. — Дело не только в этом. Другие ученики, которые напали на Розу? Оказывается, Хогвартс все еще примерно так же безопасен, как и в наши дни. Они нашли кольцо, возможно, принадлежащее самому Салазару Слизерину. Мне показалось, что Скорпиус Малфой — идеальный подопытный кролик. — Его собственный факультет действительно хотел причинить такую боль? Почему тебе потребовалось так много времени, чтобы найти его? — Слизеринцы! У них есть свой собственный вид омерты. Мне пришлось отправить Боунс туда, пока мы не узнаем правду. Сьюзен Боунс сделала себе имя как самый эффективный следователь Гарри. Гермиона знает об этом только по репутации, поскольку Гарри настаивал на том, что ей, как Министру магии, было бы лучше никогда не видеть, как далеко зайдет пуффендуец. — В любом случае, — говорит Гарри, — достаточно людей в Министерстве теперь знают, что темный артефакт чуть не убил дочь министра. Они вряд ли захотят похоронить твое драгоценное выступление в ближайшее время. — Черт возьми, черт возьми это все. — Да. Итак, пройдет ли это на следующей сессии или нет, я действительно должен арестовать Малфоя за сокровищницу, которую он прячет дома. Судя по тому, что он мне рассказал, это похоже на Смитсоновский институт темной магии. — Я не могу поверить, что он сказал тебе. — Знаешь, он сделал это ради тебя. Если он сдастся, счет станет спорным, и ты не потеряешь лицо. Никто, кроме нескольких человек здесь, на самом деле не знает, что ты делала, когда уходила отсюда с Розой. Гермиона понимающе приподнимает бровь. — Рон знает, — говорит она, но Гарри встречает ее пристальный взгляд. — Что я должен был ему сказать? — Он думает, что я сплю с Малфоем. Гарри снимает очки и трет переносицу. — А чего ты ожидала, Гермиона? — Ты знаешь, что он врал. — У меня были подозрения. Глупо разделять лояльность Поттера. Гермиона вздыхает. — И ты знаешь, что я не сплю с Малфоем. Мы спасали мою дочь. — Что произошло, когда вы его увидели? Рона, я имею в виду. — Я попросила развода, — она не собирается пугать Гарри всеми кровавыми подробностями того, что произошло. Вместо этого у Гермионы появилась мысль. Это холодно, цинично и безжалостно, но это именно то, что ей нужно сделать, чтобы получить все, чего она хочет. — Я знаю, как я могу это исправить. — Как? Я действительно ненавижу, когда у тебя такой взгляд. — Какой взгляд? — Как будто ты собираешься нарушить все правила, и каким-то образом это все равно сойдет тебе с рук. — В глубине души я знаю, Гарри Поттер, что тебе нравится этот взгляд. В конце концов, это то, что сохранило тебе жизнь.