Глава 1-2: Символы

Пеплогривка заходит в школу — тишина обрушивается на нее сразу, как только захлопывается за спиной тяжелая дверь, и вновь будоражит в ней притихшую до этого тревогу. Пожилая вахтерша с упреком таращится на девушку из-за своего стола, пока та достает из кармана универсальный пропуск и неловко прикладывает его к турникету — но к счастью, ничего ей не говорит. Вжав голову в плечи и ускорив шаг, Пеплогривка пересекает передний холл так быстро, как только может, и спешит скрыться от ее взгляда в коридоре за арочным проемом; прямо перед аркой гипсовая статуя воина, приложив два пальца правой руки к гипсовой шее, гипсовыми глазами смотрит куда-то в высоченный потолок. На постаменте написано: «Знания даруют силу преодолеть конечный барьер». Стремясь поскорее завернуть за угол, Пеплогривка берет слишком крутую траекторию поворота и чуть не сносит плечом стоящую прямо у прохода стеклянную витрину — хотя она даже не касается ее в итоге, витрина все равно тихо звякает от порыва воздуха. Невероятно хрупкая конструкция: просто чудо какое-то, что она продолжает стоять тут год за годом, несмотря на то, что небрежные школьники, снующие мимо туда-сюда каждый день, настолько привыкли к ее существованию, что уже не замечают в упор. По крайней мере, Пеплогривка замечает в первый раз за последние пару лет. И останавливается. В витрине, многоуровневой и многослойной, как хрустальный замок, поблескивают предметы: медали, памятные статуэтки, наградные ленты с отделкой, бумажки и картонки, украшенные изящными буквами с золотым тиснением — в общем, всякие такие вещи, которые специально предназначены для того, чтобы блестеть в стеклянных витринах. Но не пустой красоты ради, а чтобы подчеркивать стоящий за ними смысл и бросаться в глаза каждому, кто ходит мимо недостаточно часто, чтобы блеск почетных наград за стеклом сливался с общим блеском отделки центрального коридора. Ведь не зря, все-таки, витрина стоит именно в этом месте: здесь проходит любой гость, зашедший в школу с парадного крыльца — и неосознанно оценивает ее выставленный напоказ репутационный капитал, который вполне соответствует славе одного из самых, а вероятно даже и самого престижного учебного заведения Объединенных Земель. Достижения учителей, а также бывших и нынешних его учеников, материализованные в ламинированной бумаге, металле и золоте, по замыслу, вызывают в гостях восхищенный трепет, а также служат свидетельством громких слов, которые полагается произносить, когда нужно похвастаться перед кем-то незаурядным образованием своих детей или почетным местом работы. Пеплогривка вспоминает, о чем ей говорила Остролистая, и почти уже начинает приглядываться к табличкам на полках, чтобы узнать, за какие точно заслуги людям в этой школе доводилось удостоиться признания Воинства, работают ли эти люди либо учатся до сих пор здесь, знает ли она кого-нибудь из них лично — но вовремя одергивает себя. Одергивает в первую очередь для того, чтобы подумать «Я спешу!» — но вместо этого думает неторопливо и рассеяно: «Я же не сказать, что совсем не интересуюсь тем, что в мире происходит… странно, что эта витрина никогда прежде не вызывала во мне любопытства…» — и тут же осознает, что нет, вообще-то, вызывала как минимум один раз. Дело тогда было, впрочем, не в желании узреть материальные подтверждения заоблачного авторитета школы и не в интересе к перевернувшим современный мир академическим прорывам… Тогда. Пеплогривка не в силах остановить нахлынувшее на нее воспоминание из того далекого дня, когда ее привели в эту школу в самый первый раз вместе с младшими сестрами. Родители в тот день подавали документы для их поступления: сестер отдавали в первый класс, а ее — в третий. Они были теми самыми гостями, вошедшими с парадного крыльца — теми, кому по замыслу положено восторгаться здесь всем, и конечно же они восторгались, потому что иначе было нельзя. У Пеплогривки любая вещь вокруг вызывала детский восторг и любопытство: чуть ли не с порога она начала тормошить Медобоку, тыча то в мраморный пол коридора, то в величественные колонны и полуколонны на углах, то в хрустальные люстры под потолком, и все приговаривала: «Вау, поверить не могу, что нам позволят тут учиться!..» — Медобока все время шла около нее с открытым ртом и прямо так согласно кивала, практически его не закрывая. Была среди вещей, удостоившихся их отдельного «ва-ау», и эта самая витрина — тогда, кажется, у нее было поменьше ярусов, но в глазах восьмилетки и двух шестилеток даже в своем тогдашнем виде конструкция выглядела достаточно внушительно. Пеплогривка почему-то очень четко помнит вид отпечатков маленьких пальцев на тончайшем стекле и ее с Медобокой спор о том, какая статуэтка за этим стеклом самая красивая. А еще — помнит замечание от Медуницы ничего не трогать, не слишком суровое и именно отсутствием положенной суровости ошеломившее ее; лишь через много лет она поняла, что даже родители, обычно привыкшие держать невозмутимые лица, в тот момент были настолько поражены величием и достоинством атмосферы мраморных коридоров, что ощутили робость, заставившую их понижать голоса. Маковку единственную в семье высокопарный школьный интерьер особенно не впечатлил — но ее с ранних лет вообще мало что по жизни впечатляло, из-за чего она выглядела в глазах взрослых до ужаса странным ребенком. Будучи самой капризной и самой несамостоятельной из всех троих, она при этом вела себя так, словно ко всему в этой жизни была уже готова и ничто, в принципе, не могло ее как-нибудь взбудоражить. Даже в шесть лет. «Мне кажется, что нам никак… не разрешат быть здесь долго…» — шепнула Маковка сестрам доверительно. Ее слова были по-детски наивны, однако в них звучала и некая мрачная прозорливость. Но в конце концов, предсказание Маковки не сбылось, потому что ей все же «разрешили» пробыть тут довольно много лет, как и ее сестре-близняшке. И тем не менее, они проучились в Школе №0 на два класса меньше, чем Пеплогривка, их старшая сестра. В день своего выпускного отсюда, перед переводом в интернат, Медобока шла по коридору все еще со слегка приоткрытым ртом, время от времени притормаживая и прокручиваясь на каблучках: ее глаза блестели, она оглядывалась по сторонам с мягкой улыбкой и все приговаривала: «Мне будет так не хватать этой красоты!..» В день своего выпускного, который наступит через полгода, как и в день сегодняшний, Пеплогривка сможет вспомнить о том, какая красота ее окружает, наверное только если вот-вот разобьет эту красоту вдребезги. Испытав невозможную тоску от мыслей о прошлом и от того, что воспоминания о тех временах кажутся ей настолько отдаленными, что уже практически нереальными, Пеплогривка быстро возвращается к более насущным мыслям: о том, что ей обязательно надо успеть подняться на второй этаж и забрать из шкафчика вещи до звонка — потому что на перерыве даже в таких роскошных коридорах, как этот, начинается душная толкотня, а ее, медленную и неуклюжую, толкать будут в первую очередь. Стеклянная витрина наконец-то остается позади — и по обеим сторонам тут же возникают двери: белые просветы на фоне графитно-черной стены, с двух сторон помпезно выделенные пилястрами. Пеплогривка так спешно, как может, идет по коридору, минуя с десяток этих дверей, отличающихся друг от друга лишь табличками, и при каждом ее шаге наконечник трости стучит по твердому гладкому полу — будто отзываясь на этот стук, подстраиваясь под ритм, на другом конце этажа несколько раз хлопают двери. А в остальном коридор заполняет напряженная, звенящая тишина — некомфортно; тоска по прошлому отступает, но ее место тут же занимает тоска, связанная с настоящим: теперь, когда рядом нет Остролистой, Пеплогривка впервые за долгое время осознает, что может чувствовать себя одиноко. Вот так всегда с ней: стоит лишь поговорить с кем-нибудь, и она тут же вспоминает, что общаться — это, так-то, славное занятие… а чувство, что можно повернуться к кому-то рядом и что-то сказать не в пустоту — весьма приятное чувство. Вообще, Пеплогривка привыкла считать, что ей особо нечего разделить с окружающими, но оказывается, что есть достаточно много слов, которые она может и даже хочет сказать, достаточно мыслей, которыми ей не терпится поделиться. Очень жаль, что их встреча с Остролистой была такой сумбурной и что она так торопилась… — Собачье дерьмо, ну и что вот мне теперь с этим делать?! …впрочем, она быстро обнаруживает, что не так уж и одинока прямо сейчас в этом коридоре. Судя по лексикону, составляющему выкрик, из-за угла к ней бодрым шагом приближается не учитель, да и по голосу очевидно, что это кто-то ее возраста, а по звукам шагов можно определить, что он или, вернее, она — не один. — Ты не виновата, — произносит в ответ невидимая собеседница. — Бабка совсем сбрендила, если считает, что все это реально закончить за два дня. Пеплогривка на чистом инстинкте ищет глазами какую-нибудь дверь, но все двери к тому моменту уже остались позади (да и было бы ей сейчас неуместно ворваться в какой-нибудь полный учеников класс) — в зоне досягаемости, к счастью, арка, в которую она ныряет, сморщившись от боли в неудачно поставленной ноге, и прячется за широкой колонной, подпирающей свод бокового холла. Ей уже точно ясно, какой компании она едва не вышла навстречу — хотя понимание того, почему, едва это осознав, она безрассудно и позорно капитулировала, приходит не сразу. — М-м, я могла бы помочь тебе с уравнениями… — третий голос звучит не так резко, как первые два. — Мы могли бы собраться у тебя вечером, распределить работу… — О Звезды, Верескоглазка! — вновь вступает обладательница первого голоса, не дав ей договорить. — Я тебя умоляю. Тебе нечем заняться? Хочешь тратить время на то, чтобы потакать капризам больной на голову старой суки? Резкий, чуть визгливый голос Светлоспинки мало с чьим можно перепутать. Внучку Звездоцапа, как обычно, сопровождают несменяемые члены ее личной свиты и тоже одноклассницы Пеплогривки: Карпозубка и Верескоглазка. Втроем они проходят по коридору, видимо настолько увлеченные своим разговором, что не слышат ее панического отступления. Интересно, кого они имеют ввиду под «старой сукой» — Кисточку? Легко представить. Наверное, опять задала Светлоспинке на дом прорешать тысячу химических уравнений из-за того, что та не сумела на дополнительных занятиях решить какую-нибудь задачу. Никакие другие учителя в выпускном классе не славятся хоть немного сопоставимой требовательностью и жесткостью — стараются не нервировать лишний раз учеников, которые и без того на нервах из-за мыслей о своем туманном будущем. Или, что вероятней, просто боятся ответной реакции их влиятельных родителей. В отличие от других, Кисточка никогда не боялась. И должно быть, ее ощущение собственной безнаказанности вполне обоснованно, потому что она работает в школе уже лет десять и, судя по всему, уходить никуда не собирается. Когда шаги одноклассниц стихают, Пеплогривка еще какое-то время не спешит выходить из своего укрытия и хмурится: Светлоспинка, по правде сказать, не образцово-показательная ученица — но чтобы вот так нахально прогуливать уроки, еще и в день главного праздника... А впрочем, именно потому что сегодня День Объединения, может она и не прогуливает вовсе. Учитывая ее репутацию и статус, ей могли доверить какое-нибудь праздничное поручение — это объяснило бы, почему они с подругами так невозмутимо разгуливают по коридорам втроем. Кто-то из учителей мог послать их проверить приготовления младшеклассников, сходить на склад за флажками и парадными лентами или сообщить важную новость в учительскую в другом крыле здания… Кто знает? Вне зависимости от их целей и намерений, Пеплогривка не хочет с ними пересекаться. Если те увидят ее сейчас, то не отпустят, не выведав о причинах ее вопиющего опоздания. Светлоспинка любит цепляться к людям, особенно к тем, кому тяжело ответить. «Обступили бы меня и начали стыдить, — с досадой думает Пеплогривка. — Им только дай повод…» Внезапно ей начинает казаться, что кто-то буравит взглядом ее спину. И действительно, когда она оборачивается, то видит девушку — сердце пропускает удар — первое мгновение ей кажется, что на скамье в середине холла сидит кто-то взрослый, кто-то из учителей — но секундой позже Пеплогривка все же узнает в девушке Орешницу, еще одну свою одноклассницу. «Кто вообще сидит там сейчас у них на уроке?» — задаваясь этим вопросом, она не может удержаться от ошеломленного вздоха. И не может, несмотря на бестактность действия, не скользить по фигуре одноклассницы взглядом, полным изумления и растерянности. Внешность у Орешницы всегда была своеобразная: в том смысле, что она и обычно выглядела старше своих лет, особенно на фоне сверстников, подстриженных по одним лекалам и плотно завернутых в школьную форму от горла до пят — однако сегодня расстегнутая на две пуговицы белая рубашка, распущенные, чуть волнистые светлые волосы и небрежно наброшенный на плечо форменный пиджак заставляют ее облик утратить последние черты, делающие школьников похожими на школьников. Если бы Пеплогривка не знала ее, то непременно стала бы обращаться к ней на «Вы». — Привет, — говорит Орешница. Довольно мягко, но без особого чувства в этом слове, то есть, без заметной приветливости. Почти равнодушно. — П-привет, — Пеплогривка отзывается с той нетвердой интонацией, которую всегда приобретает ее голос, когда ее застают врасплох. Секунды три они молча смотрят друг на друга, пока наконец Орешница не прерывает зрительный контакт и не утыкается в книгу у себя на коленях, которую, видимо, читала до этого. Вот уж кто точно не волнуется о том, что ее увидят прогуливающей уроки! В конце концов, это холл, специально оборудованный для того, чтобы ученики отдыхали тут на перерывах: пойти сюда во время уроков — это как устроить открытую протестную демонстрацию. Но Орешнице, очевидно, на самом деле все равно. Уроки она прогуливала почаще чем Светлоспинка и почаще чем Пеплогривка уж точно, и на это, казалось, никто никогда не обращал внимания. Учитывая в общем лояльное и даже местами угодливое отношение взрослых (за исключением Кисточки и нескольких особо добросовестных членов директорского совета) к ученикам из-за высокого положения их родителей, это нельзя было назвать чем-то удивительным. Но Пеплогривка даже не знала, кем были родители Орешницы. Про нее она вообще ничего не знала. Орешница зачислилась в их школу только в этом году, сразу же в выпускной класс, и во всем была как будто сама себе на уме. Ее редко можно было увидеть разговаривающей с людьми, а куда чаще — за книгами. При этом впечатления зазнайки она не производила и даже отличницей не была. От недостатка социальных навыков тоже не страдала — говорила всегда уверенно и внятно, когда ее спрашивали, а на уроках могла отвечать развернуто и грамотно. Несмотря на это, по гуманитарным предметам оценки у нее порой были даже хуже, чем у Пеплогривки, потому что насколько красиво мысли не излагай, если в них не содержится правильный ответ (в ответах Орешницы он содержался через раз) — это низший балл. Лес знает, что за книги она там все время читает... В любом случае, Пеплогривка за весь год с ней от силы десятком слов перекинулась, так что заводить теперь какой-то разговор или задавать вопрос вроде «А чего ты не на уроке?» было бы неуместно. Главное, что Орешница точно не назовет Пеплогривку прогульщицей и никому не станет рассказывать, что видела ее в коридоре во время урока. Зная ее отношение к людям, скорее всего уже через десять минут та и вовсе забудет, что видела ее. Проглотив неловкость, Пеплогривка отворачивается, возвращается в коридор и поднимается по лестнице на второй этаж. Там она заворачивает в длинное узкое помещение, в котором вдоль стен стоят личные шкафчики старшеклассников, проходит к своему и отпирает его ключом. Металлическая дверца при этом издает резкий скрежет, и сваленное за ней в кучу содержимое с шелестом сползает вперед: хотя эти шкафчики предназначены для хранения учебных принадлежностей в первую очередь, наличие замка позволяет держать в них в стороне от чужих глаз и некоторые личные вещи. Пеплогривка вечно складирует в свой шкаф всевозможный хлам, из-за чего тот с трудом закрывается и теперь выплевывает в нее россыпь замалеванных листов. Вздрогнув, Пеплогривка цепенеет. Потому что один из листов падает на пол за ее ногами разрисованной стороной вверх, а еще потому что она слышит приближающийся звук шагов — очень быстрых шагов. Шагам вторит смех и тон голосов, которые она уже слышала сегодня. Совсем недавно. Буквально только что. — Что это мы опаздываем, Пеплогривка? — Ладонь со шлепком ложится на дверной косяк. Кто-то приближается к ней. Ох… если продолжать придерживаться теории, что ее средняя скорость равна 1/4 скорости нормального человека… то компания Светлоспинки должна была двигаться с скоростью 4/1?! Зависело, конечно, от того, куда они направлялись две минуты назад, но как минимум, они ведь направлялись в другую сторону!.. Они обошли по другой лестнице? Они выслеживали ее? Они заметили ее еще раньше и подождали, пока она зайдет сюда, чтобы выигрышно зажать в угол? Всполошенному сознанию Пеплогривки необходимо обработать все эти мысли, одну за другой. — Эй. — Раздается щелчок, должно быть, это Светлоспинка щелкает пальцами. Ее голос звучит возмущенно и повелительно, звук отскакивает от десятков металлических дверец одновременно и прокатывается по помещению эхом. Пеплогривка наконец оборачивается и видит, что приблизилась к ней Карпозубка. Светлоспинка осталась позади, перед дверным косяком, так что та заслоняет ее собой, словно личный охранник или скорее как охотничья псина, готовая сорваться с места по первой же команде и разорвать: ее лицо напряжено, а руки, за неимением карманов на школьной форме, теребят уже очень потрепанный на вид ремень. У Карпозубки с начальных классов есть такая привычка — все время занимать чем-то руки, как будто она постоянно нервничает, хотя Пеплогривка ни разу не замечала, чтобы эта предполагаемая нервозность хоть как-то проявлялась у нее голосе. — Ниче себе… От тебя такого не ожидаешь как-то. — Голос у Карпозубки как всегда немного небрежный. Не такой напыщенный и противный, как у Светлоспинки, даже почти спокойный. Но уже через секунду ее взгляд, тоже весьма расслабленный, вдруг фокусируется, упав на бумажную россыпь под ногами Пеплогривки. Без всякой команды, ни секунды не помедлив и даже, кажется, не задумавшись, она коршуном бросается к листам. — Давай помогу… — бросает девушка уже в рывке. — Стой!.. — Пеплогривка падает на корточки, чтобы успеть сгрести всю бумагу в кучу перед собой. Карпозубка все-таки умудряется выхватить один листок прямо у нее из под ладони, но, к счастью, он оказывается пустым. — Я, кажется, знаю, что это, — снова раздается голос Светлоспинки, и ему вторит звук ее — снова очень быстрых — шагов. Вероятно, правильнее будет сказать, что она вдруг срывается с места и бежит в ее сторону. В пылу схватки у пола Пеплогривка забывает про оборону своих основных позиций и глупо открывается для нападения. Она успевает встать, но не успевает остановить — или даже скорее не решается — руку Светлоспинки, которая уверенно и по-свойски ныряет в ее распахнутый шкафчик и извлекает оттуда бумажки, которые не упали до этого вместе с остальными. На этот раз среди захваченного есть не только пустые, но и использованные листы. Листы с ее рисунками. — Я видела, как она малевала что-то весь урок худ культуры на задней парте, — объясняет Светлоспинка, бросив взгляд поочередно на своих подруг и игнорируя то, что стоит к Пеплогривке буквально вплотную, так что чуть ли не чувствует кожей ее прерывистое дыхание. Лишь теперь Пеплогривка замечает Верескоглазку: та мнется за порогом, как будто охраняя вход и загораживая происходящее внутри от возможных свидетелей, и при этом бросает нервные, неуверенные взгляды то на Светлоспинку, то себе за спину — в коридор. А Светлоспинка все-таки обращается прямо к Пеплогривке со следующей фразой: — …а еще я видела, что ты так ничего и не отдала Рябинке, хотя перед тобой лежала целая стопка израсходованной бумаги. — Она щурится, разглядывая ее и ничуть не стесняясь встречаться с ней взглядом. Наоборот, скорее даже ища ее взгляд, который та оставила где-то на полу и все никак не могла поднять. — Творческий кризис? Или считаешь, что твоя мазня недостойна того, чтобы висеть на праздничной выставке? Еще не договорив, Светлоспинка бегло просматривает рисунки — их в стопке три, они перемежаются с чистыми белыми листами — кончик ее губ приподнимается с левой стороны, дергается и изгибается, как бы заранее придавая неприятный окрас ее следующим словам, хотя в итоге она продолжает почти миролюбиво: — Знаешь, я не большой ценитель искусства. Не собираюсь тут давать оценку чужим художественным способностям. Не в моей это компетенции… — Она перестает смотреть на рисунки, ну уж конечно не отдает их Пеплогривке, а украдкой демонстрирует подругам. Те кивают. — Я как бы и не просила, — выдавливает из себя Пеплогривка, наконец. И добавляет, как будто опасаясь, что недостаточно внятно выражается: — …давать оценку. Верхняя губа Светлоспинки вздергивается. Она опять смотрит на Карпозубку и Верескоглазку мимо Пеплогривки, а то даже сквозь нее — и слегка покачивает головой, как бы говоря: «Ну и чего это она?». Пеплогривка понимает, что зажата в треугольник, и клубок дискомфорта в ее груди продолжает разрастаться; ей хочется сказать еще что-то прежде, чем он станет таким большим, что достанет до горла. — Я о том, что оценку художественной ценности твоих «этюдов» пускай уж дают компетентные специалисты-искусствоведы, — но Светлоспинка успевает ее опередить и отбирает этот шанс. Темные глаза светловолосой девушки сужаются. — Но мы, даже в своем нынешнем возрасте и при своих нынешних компетенциях, вполне в состоянии определить, является ли тот или иной предмет искусства, скажем… надругательством над символами Объединенных Земель? У Пеплогривки холодеют руки и ноги. Светлоспинка тем временем выразительно демонстрирует ей один из рисунков, на котором она изобразила тигра, застывшего в прыжке. Или планировала изобразить. На самом деле, в черно-коричневом пятне перед ней вполне угадывается тигр — но перед глазами у нее все смазывается и очертания плывут. Что ж, может быть, она не так уж красиво рисует! Но назвать это «надругательством»… — Нам сказали рисовать для выставки в честь Дня Объединения, конечно же я буду рисовать «символы Земель»! — выпаливает Пеплогривка громче и с куда большим вызовом, чем она сама от себя ожидала. Но Светлоспинка даже не вздрагивает — лишь разворачивает рисунок к Верескоглазке и, хотя Карпозубка стоит ближе, спрашивает сначала у той: — Что думаешь? Верескоглазка щурит взгляд, явно опасаясь признаться, что плохо видит. Непонятно, разглядела она в итоге тигра или нет, но в любом случае она теряется и несколько раз озадаченно переводит взгляд из одного угла комнаты в другой, не находясь с ответом. Не нужно уметь читать мысли или даже понимать невербальные сигналы, чтобы догадаться, что та попросту не уверена, какого ответа Светлоспинка от нее ожидает. — Отдай! — Пеплогривка не хочет слышать никакой ответ; она дергается вперед, чтобы забрать другие листы, которые Светлоспинка держит в опущенной руке, и, на удивление, сделать это у нее выходит без особых усилий. От внезапного рывка пальцы Светлоспинки разжимаются почти инстинктивно — та кривится и отводит руку с рисунком тигра еще дальше, затем и вовсе пятится назад к двери, как будто опасаясь еще одного такого же рывка в свою сторону. — Я думаю, что кощунством это тяжело назвать… — все же выдает Верескоглазка, видимо рассудив, что Светлоспинка не ожидает от нее сейчас исполнения роли члена Комитета по идеологии. — Если взглянуть на рисунки младшеклассников, одобренные для выставки, то этот вполне вписывается в их ряд и ничего особо возмутительного из себя не… — Я предполагаю исключительно потому… — Светлоспинка не утруждает себя тем, чтобы ее дослушать, и голосом дает ей понять, что можно уже заткнуться, — …что Пеплогривка в прошлом уже была замечена над «осквернением символов»… и вроде бы, в прошлый раз это тоже был тигр? — Она переглядывается с Пеплогривкой, как бы ища подтверждения в ее глазах, вдруг наполнившихся смесью гнева и ужаса. — То был тигр, который выглядел… как «лев»?.. Карпозубка подносит обе руки ко рту и наигранно ахает. — Наша задача, как будущих членов Воинства, — продолжает Светлоспинка назидательно. — Не допустить возникновения рецидивов… — Хватит! — Пеплогривка вновь срывается на крик, при этом наконец направив свой взгляд на Светлоспинку в упор. Также она крепко сжимает в руке набалдашник трости, что обычно всегда делает неосознанно, когда эмоции становятся настолько сильными, что их необходимо приглушить болью. — Что вам вообще нужно?! Оставьте меня в покое… скоро… звонок с урока… — Если так подумать, то вообще это даже жалко… — произносит Карпозубка, специально дождавшись, пока Пеплогривка захлебнется в словах. И тут же получает колкий взгляд Светлоспинки за вмешательство без команды, который та, впрочем, быстро смягчает, едва только понимает, к чему Карпозубка клонит, — …я хочу сказать, что у нас и у других наших одноклассников есть довольно-таки много возможностей внести активный вклад в сегодняшнее важное празднование. Много способов быть полезными Воинству и обществу. А вот ей из-за своей покалеченной ноги… только и остается, что малевать рисунки. Заодно с младшеклашками. «...это даже жалко» — то ли Карпозубка не очень грамотно сформулировала предложение, то ли она все-таки подразумевала, что Пеплогривка — жалкая. Немощная из-за своей инвалидности, неспособная никуда пойти и сделать то, что обычно делают дети — впрочем, нет, уже не дети, а почти совсем взрослые — ее возраста, чтобы показать свое желание трудиться ради процветания и блага общества. — Да, ты права. — Светлоспинка кивает. — Думаю, ей и самой должно быть крайне досадно от того, что она, ну, чисто физически не может сделать ничего значимого, как бы сама того ни хотела… Это должно быть мучительно — осознавать, что нет никакого дела, которым ты можешь показать взрослым и окружающим вообще, что готова к переходу на новую ступень своей жизни. — По ее тону честно нельзя понять, верит ли она в свои слова, говорит ли их хотя бы отчасти от сердца или же просто глумится. А если и глумится, то чего ради: во имя собственного удовлетворения хочет выставить ее дурой или же пытается довести до нервного срыва? Однако смысл всех этих слов уже скоро становится ясен, как и то, к чему они вели, когда троица переглядывается. При этом Светлоспинка и Карпозубка все еще очевидно пребывают на более схожей волне, поэтому согласно кивают друг другу, а вот Верескоглазка, которая до сих пор даже не перешагнула через порог, снова непонимающе хлопает глазами. — Мм. Кажется, я знаю, как мы можем ей помочь. — Вновь обернувшись, к Пеплогривке, Светлоспинка слегка расставляет руки в якобы дружелюбном, приглашающем жесте. — К праздничной выставке в Доме Единства, и к речи Предводителя, и к вечернему параду тебе ничего уже не подготовить, это правда. К празднику вообще ты уже ничего не подготовишь. — Каждое слово кажется таким выверенным и звучит так отчетливо, словно Светлоспинка не выдумывает свою речь на ходу, а повторяет ее каждый день, возможно, разным людям. — Это был твой последний год, твой последний шанс добавить что-то весомое к своему личному делу. Когда перед твоим посвящением через полгода наших учителей спросят «Как же Пеплогривка проявляла себя на ежегодных праздничных приготовлениях?», те будут вынуждены лишь развести руками. — Но быть членом Воинства — значит работать на благо общества. — Карпозубка цитирует известную догму. — Смысл в первую очередь в том, чтобы помогать своим соратникам, — подхватывает Светлоспинка. И наконец переходит к сути: — Тут как раз есть кое-что, с чем ты можешь помочь. Мы, как твои одноклассники… нет, конкретно я, — она выразительно и с хлопком прикладывает свободную ладонь к груди, ставя ударение на местоимении, — я замолвлю за тебя словечко. Там, где нужно, перед тем, перед кем это нужно. Я скажу, что «Пеплогривка была прилежна и усердна в учебе, настолько усердна, что была готова безвозмездно помогать членам своего класса, когда у них возникали трудности…» — Что? — Пеплогривка поняла, что в своем нынешнем положении, стоя по центру этого дьявольского треугольника, в котором гибнет все ее красноречие, она едва ли может связать друг с другом несколько слов. Но это простое вопросительное слово и без всяких связок прекрасно передает ее эмоции. А для составления содержательного вопроса хватает и двух: — Нужно что? Светлоспинка морщится. Руки, расставленные в примирительном жесте, резко смыкаются, и злосчастный рисунок мнется между ладонями с характерным звуком. В ее глазах читается: «Не хочешь по-хорошему, да? Думаешь, мне самой не лень вести себя так, чтобы это выглядело прилично?» — На утренних допзанятиях долбанная Кисточка задала мне прорешать десять страниц уравнений за два дня. Решишь за меня хотя бы пять страниц — и никто не услышит про «надругательство над символами» и про «львов»… — Светлоспинка бросает короткий взгляд за спину. — Конечно, я понимаю, что ты не шибко умная и Верескоглазке все равно придется проверять за тобой… но по крайней мере… — На рисунке, который у тебя в руках, нет никаких львов, — Пеплогривку настолько возмущает эта внезапная и абсолютно, казалось бы, немыслимая угроза Светлоспинки, что застрявший у нее в горле комок дискомфорта отползает в желудок под волной ледяного гнева. — Что ты несешь? Она не чувствует себя оскорбленной или обиженной, даже испуганной совсем не чувствует — только шокированной. Да, Светлоспинка не в первый раз заставляет окружающих сделать что-то для нее, основываясь на том, что не сделать то, о чем просит внучка самого Предводителя — значит навлечь на себя вечную немилость и гнев небес, буквально. Не просто закрыть для себя дорогу в члены Воинства, но растоптать саму идею того, что значит быть членом Воинства. Да, что-то такое время от времени происходило при Пеплогривке… Вот только впервые это происходит так прямо и так резко, словно Светлоспинка отдает ей приказ и ни секунды не сомневается в том, что он будет выполнен. Светлоспинка на ее вопрос ничего сразу не отвечает — а только улыбается. Ни через секунду, ни через две за этой улыбкой все еще не следует никаких слов, и от того чем больше проходит времени, тем отвратительней она кажется. Эта ее улыбка, которая не требует объяснений, и ее угрозы, которые не требуют оправданий — Пеплогривка растерянно моргает и думает: даже в этой проклятой элитарной школе, разве хоть кто-то, кроме нее, может себе такое позволить? Она знает, что нет. Она вспоминает, что произошло в прошлый раз, когда кто-то открыто отказался потакать ее прихотям. Она вдруг осознает величину собственного бессилия. А затем… В тот момент, когда Светлоспинка все-таки открывает рот, чтобы протяжно вздохнуть, а затем что-то сказать — чтобы объяснить то, что могла бы и не объяснять, Пеплогривка представляет… нет, впрочем, она не представляет — а к ней само собой является видение: она видит себя, резко сжимающую руку в кулак и бросающуюся с места. Бросающуюся направлении к светловолосой девушке, в этот момент, в этой самой комнате. Образ сначала на секунду предстает перед глазами, а после поглощает ее целиком. Колени Пеплогривки инстинктивно напрягаются и чуть сгибаются. Корпус опускается и отходит назад, при этом позвоночник, который вдруг ощущается гораздо более гибким и подвижным, чем когда-либо, наоборот вытягивается вперед, становясь прямой линией от шеи до копчика. Ее ноги — сжатая пружина, а ее тело — разжатая: еще мгновение, и они поменяются ролями, когда она оттолкнется от пола и рванет вперед. В ее руке больше нет трости — должно быть, она выпала. Трость больше не нужна, ведь ее нога здорова. Может, она всегда была здорова, вот только что-то вечно мешало Пеплогривке это понять. Мешало осознать, что она всегда могла наступить на нее, не морщась. Пеплогривка чувствует каждую мышцу своего тела, когда оно отталкивается от пола и чуть ли не полностью распрямляется по направлению к своей цели в длинном, нечеловечески длинном прыжке, которых требуется всего два, чтобы оказаться перед Светлоспинкой, занести кулак и… Вместо того, чтобы ударить Светлоспинку по лицу этим самым кулаком, Пеплогривка почему-то разжимает его и метит ей в горло ногтями. — …может и нет, — Светлоспинка тем временем продолжает что-то говорить — настоящая Светлоспинка, из плоти и крови, которая по-прежнему стоит в трех метрах от нее и держит в руке ее рисунок. Ладонь Пеплогривки, жутко потная, судорожно сжимается вокруг набалдашника в форме кошачьей головы. — А вот в твоем личном деле — есть, если ты понимаешь, о чем я. Пеплогривка может думать только о том, что видение оборвалось за мгновение до того — она уверена в этом — как из горла Светлоспинки в ее раскрытую ладонь хлынула ярко-алая кровь. Она ощущает на языке привкус металла, а ее тело, до этого бывшее словно в ознобе, накрывает мощнейшая волна жара. Жар исходит откуда-то изнутри — но она никак не может понять, откуда именно, из какой части тела? Внешний мир смазывается и его очертания плывут, как бывает при лихорадке, а взгляд словно заволакивает туманная дымка. — Да и на рисунке появится, если я того захочу… — характерные высокие нотки в голосе Светлоспинки через этот туман становится похожи на скрежет. Чтобы как-то побороть оцепенение, Пеплогривка смотрит на свою левую руку, в которой по-прежнему держит стопку с оставшимися рисунками, и обнаруживает, что все это время действительно сжимала кулаки, потому что листы заметно помялись. Ей не жалко рисунки, ее их утрата совсем никак не задевает, как и не задевают слова Светлоспинки, пока та вдруг не рявкает, повысив голос: — Понятно тебе? Пеплогривке требуется секунд пять, чтобы из скрежета вычленить слова, а затем еще три на то, чтобы осознать их смысл. Ее ничего уже не удивляет и ощутимо не потрясает, даже это фактическое признание в том, что Светлоспинка собралась подделать ее рисунок, а потом сдать как очередной пример ее глумительного отношения к Воинству. Однако ее рот все равно приоткрывается: она то ли хочет ответить, то ли позвать на помощь, то ли спросить, обращаясь неведомо к кому: «Что происходит?» — туман не дает ей сделать ни того, ни другого, не третьего, забиваясь в глотку. — Ф-ф-рр… — она только может выдавить из себя воздух сквозь зубы с таким вот нечеловеческим звуком. Краем глаза она видит, как на лице Карпозубки появляется встревоженное выражение. Но Светлоспинка, кажется, не замечает, что с ней что-то не так. Видимо приняв молчание Пеплогривки и ее затравленный вид за признание поражения, она вдруг торжествующе лыбится — по-другому это не назовешь — резко взмахивает листком с рисунком, будто флагом; и громкий шелест бумаги окончательно прогоняет от Пеплогривки ее странное наваждение, возвращая в реальность, в которой она все еще стоит, бессильная и больная, с тростью в одной руке и с комком мятой бумаги — в другой, с окостеневшим от недостатка движения позвоночником, неспособная сделать ни шага без ощущения дискомфорта — но ощущающая, тем не менее, этот нездешний жар внутри себя. А еще, как вскоре оказывается, шелест бумаги заглушает звук чьих-то шагов: не более чем через мгновение после того, как он стихает, со стороны Верескоглазки раздается невнятный звук — и так же быстро рука Светлоспинки, описывающая в воздухе ликующий полукруг, застывает на одном месте, остановленная другой рукой. Обладательница этой руки, ростом заметно выше Светлоспинки, тут же вырастает за ее спиной. — Чтобы вот так недвусмысленно намекать, что где-то твоими стараниями может нарисоваться запрещенный символ, — голос звучит как будто без усилия, но при этом эхом раздается по всему помещению, — …нужно быть очень уверенным, что тебя никто не слышит. Как минимум, никто достаточно «компетентный» для того, чтобы расценить эти слова как акт «надругательства». Как факт того, что самая большая и ценная яблоня в саду плодоносит гнилыми яблоками… если ты понимаешь, о чем я. Пока Орешница говорит все это, она продолжает удерживать руку Светлоспинки над ее головой, а та даже не сопротивляется. Только когда она заканчивает фразу, Светлоспинка выходит из оцепенения, пробует вырваться и, кое-как вывернув шею, шипит: — Какого… — Будет лучше, если ты отдашь мне эту бумажку, — спокойно говорит ей Орешница, даже не шелохнувшись. Издалека Пеплогривка видит, как на ее предплечье под натянувшейся бледной кожей выступают напряженные мышцы, однако лицо девушки при этом остается расслабленным и бесстрастным. К удивлению всех, кроме, кажется, самой Орешницы, Светлоспинка послушно разжимает пальцы. Верескоглазка говорит «Эй...», но Орешница даже не смотрит в ее сторону — быстро забирает рисунок и отпускает чужую руку. После этого она мельком бросает обеспокоенный взгляд в сторону Пеплогривки, а затем вновь переводит его на Светлоспинку. Та будто не вполне понимает, что она только что сделала и зачем, и Орешница, не давая ей опомниться, спрашивает: — Ты что тут творишь? — таким тоном, словно она ее старшая сестра, или наставница, или учительница. Орешница в самом деле выше Светлоспинки — примерно на полголовы — так что Светлоспинка может и не хочет пятиться, но делает это чисто инстинктивно, не отдавая себе в том отчета. И не может найтись с ответом. Не может даже дать сообразить, что никакого ответа в ее случае не требуется. Никаких объяснений, никаких оправданий, ведь она… — А ты что, из ума выжила? — быстрее в себя приходит Карпозубка, которая, бросив коситься на странно ведущую себя Пеплогривку, бросается к Орешнице. — Думаешь можешь так просто ее?.. — Ее «что»? — Орешница ждет целую секунду, но Карпозубка так и не находится с нужным словом. — Хватать за руки? Заставлять отвечать на вопросы? А может, заставлять отвечать за собственные слова и действия? Карпозубка хочет замахнуться на Орешницу, но передумывает еще до того, как успевает поднять руку выше пояса, поэтому ее действие выглядит как очередной нервный жест. Светлоспинка все еще молчит, будто воды в рот набрала. Верескоглазка все более нервно, более судорожно бросает взгляды в коридор. Пеплогривка вдруг осознает, что ее внимание полностью поглощено этой сценой, то есть, она больше не чувствует жара. Ее тело вновь полностью ей подчиняется, впрочем, это значит только то, что она вновь не может ничего предпринять, даже в своем сознании. Лишь смотреть. Как Орешница закатывает глаза, как жестом говорит Карпозубке уйти с дороги и как та не соглашается, но предпринять что-то против тоже не может решиться, поэтому лишь прямо и в то же время нервно глядит на нее снизу вверх. Затем на то, как Светлоспинка наконец оживает, выходит вперед, грубо толкнув Карпозубку плечом, и встает напротив Орешницы. — А может, ты хочешь прорешать десять страниц химических уравнений вместо Пеплогривки? — ее угрожающий тон, который минуту назад навивал озноб, теперь звучит комично. — Э?.. — Орешница, вынужденная опустить голову, чтобы смотреть собеседнице в глаза, растерянно склоняет ее набок. — Да нет, спасибо. Вернее… нет, я, конечно, могу помочь, но ты ведь должна быть в курсе, что по этому предмету у меня все время низшие баллы. Не люблю химию. Вообще ничегошеньки в ней не понимаю. Эти слова прямо так и сквозят издевкой. Разведя руки и состроив глупое лицо, Орешница, тем не менее, взглядом дает понять, что не уступит и не даст посягнуть на себя — и видимо, в данном случае, на Пеплогривку — ни в каком виде. Светлоспинка ощущает это и, абсолютно не привыкшая к такому отношению, просто понятия не имеет, что ей делать. То, что Орешница встала в школьном коридоре напротив обнаглевшей Светлоспинки с ее привилегиями, с ее самомнением и угрозами, наверное все же не должно идти ни в какое сравнение с тем, как часом ранее Остролистая вставала посреди главной дороги Первого Города напротив рассерженного воина с карабином, вполне способного ее пристрелить — но в отрыве от деталей и то, и другое производит на Пеплогривку сильное впечатление. Она просто не может не провести эту параллель. — Я… Ты же знаешь, кто я. — Светлоспинка не придумывает ничего лучше этой фразы, однако даже не может построить ее так, чтобы сказать то, что имеет в виду, прямо. Впрочем, если подумать, хоть когда-нибудь… говорила ли она об этом прямо?.. Пеплогривка не может вспомнить ни единого раза. — Я знаю, — спокойно отвечает Орешница. Раздается звонок с урока — громкий, даже почти оглушающий, потому что устройство, издающее этот звук и разгоняющее его по всему второму этажу, висит прямо снаружи, около лестницы. Все время, пока он звенит и звенит, сквозь каждое помещение в этой школе и сквозь череп каждого из них — пока они все остаются на своих местах, как будто самое малейшее движение под этим звуком может причинить боль — Верескоглазка бросает на них панические взгляды. Когда звон наконец умолкает, кто-то очень быстро появляется у дверного проема и вынуждает ее отойти. Помещение быстро начинает наполняться людьми. — Ой. — Кто-то классом их младше, неожиданно для себя натолкнувшись на Светлоспинку, испуганно бледнеет и стремится поскорее выйти из ее поля зрения. Однако та не шевелится, даже тогда, когда Орешница отворачивается от нее и тоже отходит — прямо по направлению к Пеплогривке. Пеплогривка принимает изрядно помятый рисунок из ее рук. И добавляет его в стопку к другим измятым рисункам. — Ты как? — в голосе Орешницы гораздо больше дружелюбия и тепла, чем недавно, когда они здоровались в зале отдыха на первом этаже. — Все нормально? — Да… — Дьявольский треугольник распался, напряжение ушло, и теперь к Пеплогривке должно бы вернуться умение складывать слова во фразы, но видимо место тревожного дискомфорта в ее груди занимает что-то еще. — Да. Это обида?.. Или стыд. Пеплогривка чувствует, как в груди становится тяжело, а щеки начинают гореть — уже не «нездешним», а вполне обыкновенным и привычным жаром, отражающим ее эмоции: — Извини за это, — неловкость перед Орешницей и злость на саму себя. Орешница то ли не знает, что на это ответить, то ли считает, что на такое не нужно отвечать — она лишь кивает, впрочем, все еще слегка обеспокоенно, и молча наблюдает за тем, как Пеплогривка вновь остервенело запихивает комок изрисованных листов в свой шкафчик, достает оттуда учебник по химии, тетрадь и ручку — а потом запирает дверцу и спешно, опустив глаза в пол, уходит. Когда она смотрит Пеплогривке в спину, то ее взгляд чуть сужается, отражая некое подозрение — она переводит его на Карпозубку, передает той мысленно вопрос: «Ты сейчас заметила что-то странное?» — но Карпозубка, похоже, его не считывает и с опущенной головой отходит к стене, пропуская Орешницу и одновременно давая ей понять, что не собирается преследовать Пеплогривку. Как и Светлоспинка, которая, ни на кого вообще не глядя, начинает копаться в своем собственном шкафчике. Устало прикрыв глаза, Орешница удовлетворенно кивает.

***

Честно говоря, сама по себе просьба Светлоспинки Пеплогривку особенно не возмутила. Сама по себе, она гораздо сильней удивила, потому что Светлоспинка никогда прежде не обращалась к ней с одолжениями по учебе. Да и с чего бы, когда у нее под боком есть отличница-Верескоглазка, которая учится в сто раз лучше, а в резерве — еще четверть класса, согласная на одолжения вообще без всяких угроз, а только за одни обещания. Скорее всего, Пеплогривке просто повезло оказаться в неподходящее время в неподходящем месте, когда Светлоспинка была не в духе и хотела избавиться от бремени в виде задания Кисточки как можно скорее и неважно, чьими стараниями. Судя по подслушанному ранее разговору в коридоре, на Верескоглазку в этот вечер у нее были другие планы, вот и получилось что получилось. Разумеется, в первую очередь ее возмутила угроза подставы и та легкость, с которой Светлоспинка ее бросила. Неизвестно, решилась бы та в итоге на исполнение столь преступного намерения или нет — но уже тот факт, что она «намекала так недвусмысленно», по выражению Орешницы, говорил многое о том, насколько она верит в собственную вседозволенность. Кроме удивления и возмущения, Пеплогривка еще чувствует обиду, потому что, если подумать, ее уже давно так открыто не обижали. С тех пор, как она сломала ногу и вернулась в школу на костылях, а позже, после лечения — с тростью, было несколько случаев, когда ее обзывали «трехногой» или другими обидными словами, но это никогда не перерастало в долгую травлю или в какое-то целенаправленное стремление ее унизить. Просто временами кто-то, влетев в нее в коридоре, мог прошипеть: «Смотри, куда ковыляешь, трехногая!» — и тут же пропасть из поля зрения. Даже у Светлоспинки, собственно, всегда было больше претензий к ее подруге и бывшей однокласснице Иглогривке: когда в прошлом году она по той или иной причине набрасывалась на них обеих, то насмешки и колкие слова предназначались как раз Иглогривке в первую очередь, а Пеплогривка просто получала их за компанию. Вспомнив об Иглогривке, Пеплогривка начинает чувствовать себя еще хуже. Ведь с тех пор, как ее единственная подруга ушла из школы, можно сказать, что она стала для всех в классе пустым местом. Ее особо не обижали, но с ней и не общались: не в смысле бойкота — Пеплогривка ведь умудрялась находить себе партнеров для совместных проектов по разным предметам и ее также без проблем включали в обсуждения на уроках — речь о том, что одноклассники не общались с ней без особой на то причины, на темы, прямо не касающиеся учебы. Пеплогривка все минувшие полгода одиночества объясняла сложившуюся ситуацию тем, что у нее довольно унылая жизнь и толком нет хобби, поэтому она не может рассказать ничего интересного на свободную тему, не понимает чужих тем и чужих шуток — а значит, соответственно, не представляет особого интереса, как собеседник и уж тем более как друг. Впрочем, если все так, тогда возникает вопрос: а с чего это Иглогривка так долго с ней общалась? И продолжает общаться до сих пор. — Эй, смотри, куда ковыляешь, трехногая! — шипит на нее одноклассник, явно чем-то раздосадованный. Пеплогривка замирает посреди коридора в растерянности. …но больше всего негативных эмоций, в конце концов, у Пеплогривки вызывает ее собственное бессилие. Тот факт, что если бы Орешница не вмешалась, то она бы сидела сегодня вечером и решала эти пять или даже все десять страниц уравнений со слезами на глазах — не потому, что не любит химию и совсем уж ничегошеньки в ней не понимает, а потому что не любит чувствовать себя слабой и не понимает, как в ее возрасте можно было не научиться самой давать обидчикам отпор. С другой стороны, а надо ли было вообще давать отпор Светлоспинке… и стоит ли считать ее в данном случае «обидчицей»?.. ведь все, что она говорила про ее бесполезность, и про праздник и про то, что учителя лишь разведут руками, когда перед посвящением их спросят о том, чем Пеплогривка может быть полезна обществу — это правда. И то, что устами этой девушки может определиться чужое будущее в Воинстве… тоже, наверное… Стоп. Ей не хочется об этом думать. Если она начнет об этом думать, то ни за что не сможет сконцентрироваться на уроке, тревога будет мучить ее до конца дня и в итоге она измотает себя так, что уж точно расплачется. Вечером ей нужно быть в бодром расположении духа, потому что родители возьмут ее с собой на званый ужин с коллегами из Института и перед ними уж никак нельзя терять лицо. Она поплачет завтра, если это будет необходимо. Обо всем. Усилием воли превратив свой разум в чистый белый лист, Пеплогривка заходит в класс. Первым уроком, который она пропустила, была механика. Впрочем, зная, с каким трепетом учитель Криволапа относится к празднованию дня Объединения Земель, сегодня класс едва ли изучал что-то по теме: скорее всего, вместо новой лекции о строении механизмов школьники слушали историческую справку, а может быть Криволапа и вовсе заставлял их отвечать на вопросы в духе: «В каком году в официальных документах впервые был упомянут термин ''Воинство''?, «Как в настоящее время называется место, где с -8 по -5 год Старого Времени велась ''Бескровная кампания''»? «Какие три главные ценности Земель Звездоцап провозгласил в день своего назначения Верховным предводителем?». А если он и затронул механику, то опять же, в виде вопроса: «Назовите, какой тип и марку транспорта чаще всего использовало наше Воинство в битвах за Нагретые Камни?» — или что-то вроде того. Не знать ответы на все эти вопросы и даже еще на более специфичные, касающиеся любых событий последнего периода Старого и минувших на настоящий момент 16-ти лет Нового Времени, было довольно трудно, ибо историю у них преподавали с первого класса, а когда Пеплогривка была в первом классе, история насчитывала буквально лет восемьдесят. То есть, не буквально, но сущностно: что было слишком давно, еще до возникновения первых предпосылок Объединения, они не изучали и уж тем более никому бы в голову не пришло задавать про это какие-то вопросы. Второй урок — химию — у них будет вести пресловутая Кисточка, и Пеплогривка не уверена в том, какое у нее отношение к празднику. В смысле, отношение-то, вероятно, хорошее, но будет ли она срывать урок по его поводу или нет — большой вопрос. Пеплогривка все же склоняется к тому, что не будет, потому что Кисточка очень серьезно относится к своему предмету. Справедливости ради (хоть и не к радости Пеплогривки, а также абсолютного большинства ее одноклассников) Кисточка, похоже, пошла в учителя не ради статуса, а с целью что-то реально вложить в их головы. Очень много всего вложить. Даже в головы тех, кому это в будущем скорее всего никогда не пригодится. — Ну это капкан, бро! — Заходя в класс, Пеплогривка сразу же слышит бодрый, но удрученный голос своего одноклассника Мятника. — Да, последняя надежда на поступление в Институт растаяла… — добавляет кто-то другой. Такие слова вообще полагается произносить издевательским тоном и с ноткой злорадства — но из уст двух парней, когда они обрушивает их на своего товарища, опершегося на парту в видимом бессилии, слышится скорее интонация сочувствия. Над поступлением в Институты не шутят, особенно на последнем году школы — тема уж слишком больная. И тем не менее, слышать колкость в духе «А на что ты вообще надеялся?» в классах выпускников все равно приходится часто, даже если в действительности ты не надеялся вообще ни на что. Вот и Пеплогривка не надеялась. Она идет к своей парте — третей в ряду у двери — меланхолично цепляет ногтем листок, лежащий там лицевой стороной вниз, и убеждается, что за последнюю контрольную по механике, которую они писали на прошлом уроке, у нее в аккурат средний балл. Это не плохо и не хорошо, это только вызывает нервную улыбку, потому что она вновь вспоминает, как один из учителей недавно пошутил: «Пеплогривка показывает средний уровень знаний вашего класса точнее, чем мои часы показывают время». Да, так происходило обычно, а на этой контрольной Пеплогривка старалась не больше обычного. Для нее поступление в Институт является перспективой еще более недостижимой, чем перевод в интернат — она даже и мечтать о таком не смеет. Она не умная и не глупая. Она неплохо соображает, но ей тяжело на чем-либо долго концентрироваться. Она любит слушать лекции и вообще легко воспринимает информацию на слух, но когда приходится изучать учебник самой, уже после получаса чтения у нее начинает болеть голова. Плюс-минус, плюс-минус, и вот так она всегда выходит в уверенный ноль по всем предметам, кроме тех, что как-то связаны с физкультурой. До травмы Пеплогривка хотя бы в этих клетках видела четко положительные оценки — а после травмы напротив ее имени в строках этих предметов начали ставиться прочерки. По статистике, из ста выпускников общеподготовительных школ экзамены на поступление в Институт в состоянии сдать только пятеро. В их прославленной школе №0 данный процент не отличается от среднего процента по Землям, и удивляться тут нечему, потому что это не школа при Институте, а школа при Воинстве. Они — будущие воины, будущие защитники, политики и управленцы, а не ученые. Из оставшихся девяносто пяти выпускников, которым никогда не стать учеными, в обычных школах лишь пятнадцать поступят в воинскую Академию. В их школе, очень вероятно, что это число будет равняться девяносто четырем. Она — девяносто пятая, та, кому уготована лишь третья — и последняя, если не считать превращение в бездомного маргинала — опция. Потому что никто не возьмет в Академию инвалида, это точно. Когда Пеплогривку вновь одолевают гнетущие мысли, резко распахивается входная дверь, позволяя вновь — ненадолго, очередной короткой передышкой — вынырнуть из них. На пороге появляется Кисточка и приветствует класс холодным, сухим кивком, прежде чем пройти к своему столу и начать раскладывать на нем материалы. Между первыми двумя уроками довольно короткий перерыв, поэтому звонок должен прозвенеть уже очень скоро. Пеплогривка зачем-то оборачивается на место в другом конце класса, за которым сидит Орешница, и обнаруживает, что оно до сих пор пустует. Что касается компании Светлоспинки, то все трое успевают вернуться в класс вовремя, и Пеплогривка даже не замечает, когда именно они вошли. Ее немного успокаивает, что никто из них не смотрит в ее сторону. Судя по всему, Светлоспинка слишком занята тем, что договаривается с кем-то другим на задних партах о своей домашней работе. В конце концов, Орешница забегает в кабинет секунд через десять после звонка — и надо сказать, что даже ее бессовестная невозмутимость куда-то исчезает под взором Кисточки. Стоя на пороге, она низко склоняет голову и извиняется, выглядя при этом такой же объятой ужасом, как выглядел бы любой ученик на ее месте — но Кисточка вдруг, к удивлению всех, не разражается тирадой, не просит провинившуюся зайти к ней в кабинет после урока и даже не рявкает «Садись живо на свое место!» — а лишь молча жестом разрешает проходить. Сначала Пеплогривка думает, что «аура Орешницы», что бы это ни значило, подействовала и теперь, но уже вскоре ей становится ясно, что все же не в Орешнице тут дело, а в самой Кисточке. Во-первых, кажется, Пеплогривка впервые видит учительницу химии такой мрачной. И мрачной не в плане суровости: как грозовая туча она выглядела частенько — а мрачной в смысле подавленности: сегодня она выглядит как туча, которая очень хочет разразиться дождем, но никак не может. Лицо ее, покрытое морщинами, напряжено, однако взгляд расфокусирован и блуждает по лицам учеников как-то холодно и безразлично. Вообще, у многих учителей, не слишком заинтересованных в своей работе, можно увидеть такой взгляд, но чтобы у Кисточки!.. Урок она начинает соответствующе: вместо того, чтобы начать с повторения старой темы или теста по ней (как обычно заявив, что без регулярных повторений в их дырявых головах ничего не отложится), просит записать в тетрадях название новой. Пеплогривку это особенно обескураживает, потому что она уже была готова к тому, что старуха вот-вот повернется к ней и прикажет: «Пеплогривка, определения!» — как собаке, а она кивнет и послушно прогавкает ей все абзацы, обведенные в рамочки в прошлом параграфе. Это был такой своеобразный ритуал, который почти никогда не нарушался: ведь не только Светлоспинка ходит у Кисточки в «любимчиках» — Пеплогривка тоже удостаивается ее непрошеного внимания, хотя, в отличие от Светлоспинки, как будто без особой на то причины. Да, Пеплогривка не претендовала на звание отличницы, но она всегда вполне добросовестно готовилась к урокам — а Кисточка с чего-то решила, что она должна подавать всем в классе пример (не очень понятно, положительный или отрицательный), поэтому в какой-то момент дала ей понять, что текст из учебника, который другим достаточно лишь прочитать, она должна знать наизусть — и заставляла рассказывать его в начале каждого урока на потеху классу. Поначалу ее это ужасно нервировало, пару раз даже доводило до истерики — она дрожала и заикалась, перед уроками Кисточки у нее начинал болеть живот, ее тошнило, она даже думала бросить школу, лишь бы только не переживать раз за разом этот кошмар. Однако, кто бы мог подумать, именно это «самое ужасное, что случилось с ней за все время учебы» в итоге переросло в самое прекрасное — ведь на почве этих своих страданий в начале прошлого года Пеплогривка подружилась с Иглогривкой. Та заметила, как тяжело ей дается запоминание, и предложила учить определения вместе, в итоге очень быстро доказав, что полотна текста, которые распадались перед Пеплогривкой на лоскутки даже когда она просто их читала, на самом деле реально уложить у нее в голове. Другой вопрос, что простое заучивание мало помогало Пеплогривке, собственно, понять химию… Но в любом случае, это было куда проще, чем сотнями решать уравнения, а химия ей все равно никогда — она в этом уверена — в жизни не пригодится. В общем, Пеплогривке не пришло бы в голову подвергнуть сомнению необходимость исполнения «ритуала» — и сегодня она была готова произнести все нужные определения без запинки, уже давно при этом не стесняясь и не заикаясь, даже находя какой-то мазохистский азарт в ежеурочной экзекуции. И она бы уже встала, не дожидаясь команды, если бы ей не позволялось отвечать сидя из-за ее больной ноги. А Кисточка вдруг взяла и, даже не глядя в ее сторону, произнесла: «Записываем новую тему»... «СКВОЗЬ МРАК МЫ ИДЕМ, ВДОХНОВЛЕННЫЕ ВЕРОЙ» «В НАШУ ВСЕСИЛЬНОСТЬ, В НАШ ОБЩИЙ ДОЛГ» …с улицы внезапно доносится хор голосов — это другой класс репетирует лозунги, которые они будут выкрикивать на параде. Кисточка перестает писать и поворачивается к окну — весь класс тоже, абсолютно не настроенный сегодня учиться, обращается в слух, кто-то даже привстает с мест. «СВОИМИ УСИЛИЯМИ МЫ ПРИБЛИЗИМ» «НА ГОРИЗОНТЕ ДОЛГОЖДАННЫЙ ВОСХОД». Кричалка и так не очень ритмичная — а два десятка подростковых голосов произносят ее так нескладно, что последняя строчка становится с трудом различима. Воспользовавшись паузой, Пеплогривка от скуки принимается оглядываться, зачем-то опять смотрит в сторону Орешницы и замечает, что та сидит, опустив глаза в стол. Кисточка молчит до тех пор, пока репетирующие окончательно не замолкают — только после этого ей приходит в голову, что можно закрыть окно. В наступившей тишине ее голос, обычно способный заглушить три таких кричалки, зачитываемых одновременно тремя классами, звучит особенно вяло и… дряхло. Да, ее все зовут «старухой», но вообще-то, глядя на нее в обычные дни, не думаешь о том, что ей действительно уже очень много лет. — У нас, конечно, здесь не урок физики. — Она отворачивается к доске, чтобы продолжить писать. Ее спина сгорблена сильнее, чем обычно. — Но я думаю, стоит напомнить вам, что все эти лозунги — метафоричны и совсем не научны… Класс отвечает на такое очевидное оскорбление «символов Земель» напряженным и мрачным молчанием.

***

— Ставлю вставные зубы своего старого наставника на то, что дни Одноуса на месте Главы Управления сельского хозяйства — сочтены!.. — А почему это зубы наставника, а не свои? Кажись, не очень-то ты и уверен, что твой бывший товарищ впал кое-кому в немилость. — Обижаешь! Зубы наставника мне куда дороже, чем собственные… Я бы его и упоминать не стал, простите Звезды, если бы не был убежден в своей правоте! — А как он, кстати, поживает сейчас?.. Я так помню, что лет десять уже на пенсии? Пеплогривка лениво ковыряет вилкой остатки ужина в тарелке и не слишком внимательно прислушивается к разговору взрослых. Ведь даже когда она пытается прислушаться как следует, все равно мало что из него понимает. Что у крикливого коллеги родителей был за старый наставник, почему он носит вставные зубы, кто такой Одноус и кому он там впал в немилость — у нее нет ни малейшего понятия об этих вещах и никакого по факту интереса ко всем этим деталям взрослой институтской жизни. Для нее непрекращающиеся беседы за столом — просто белый шум, служащий для того, чтобы заглушить собственные гнетущие мысли и развеять скуку. Из детей, взятых родителями на этот праздничный ужин в особняке видного профессора какой-то там важной науки, Пеплогривка — самая старшая. Ее, в общем-то, и за ребенка уже можно не считать. Временами она поглядывает на двух мальчишек лет восьми, собирающих в углу какой-то новомодный конструктор, и на девчонку лет одиннадцати, которая на другом конце стола то и дело дергает за рукав свою мать. Усталая женщина очевидно не стремится уделить дочке внимание и поэтому уже в третий раз за вечер предлагает ей «поиграть со старшей сестренкой Пеплогривкой» — но маленькая негодница смотрит на нее, без преувеличения, как на птичью какашку, да и сама Пеплогривка не горит желанием играть роль няньки. Хоть она бы и рада отвлечься хоть на что-нибудь, от одного только этого бесконечного хныканья: «Мам, ну можно я с тобой посижу!» — у нее начинает болеть голова. — Я, кстати, тоже склоняюсь к мнению, что положение Одноуса довольно шатко, — вступает в разговор Бурый, который до этого только слушал, потягивая что-то золотисто-мутное из граненого стакана. Он делает паузу, чтобы убедиться, что все за столом его слушают, и только затем продолжает: — Но как бы оно ни было, зачем нам, людям умственного труда, так сильно переживать о положении дел в Управлении хозяйства?.. Как будто в нашем родном Управлении науки и технологий не хватает поводов для волнения… — Да в том-то и дело! — почти перебивает его все тот же любитель покричать. — Волноваться-то есть о чем, но чего волноваться зазря, если ни на что нельзя повлиять? Несколько людей за столом серьезно кивают. Пеплогривка уже уловила — не только за сегодняшний ужин, но и за другие ужины, обеды, ланчи, завтраки, на которые она попадала в схожих обстоятельствах — что у ученых, когда они собираются в неформальной обстановке для ведения бесед, как-то не принято беседовать, собственно, о науке. За этим столом перед ней собрались, возможно, умнейшие люди всех Объединенных Земель, а они уже пару часов только и обсуждают без остановки, как кого-то из их знакомых повысили в должности, а кого-то — засадили в тюрьму, а еще как подскочили в этом месяце цены на фурнитуру для женских платьев и, неожиданно, на молоко… — А я вот чую, что Одноуса не отправят в отставку, пока у нас на полях все коровы не передохнут! — вдруг вопит какой-то мужчина, и Пеплогривка вздрагивает, насторожившись от вида его покрасневшего, странно опухшего лица. — Эй, — шипит Медуница, косясь на другого мужчину, сидящего по левую руку от опухшего. — Ты поаккуратнее ему там наливай… — Ой, да не души!.. такой, все-таки, сегодня день… Образ дохлых коров на полях отнюдь не способствует исчезновению гнетущего настроения, так что Пеплогривка едва подавляет соблазн зажать уши. Рыбная котлета на тарелке перед ней уже почти остыла и ее вид с каждой минутой вызывает все меньше аппетита. Впрочем, с аппетитом были проблемы с самого начала: хоть на столе есть и другие блюда, почти все они также состоят из рыбы или других морепродуктов — что неудивительно, потому что вся высокая кухня в этом городе традиционно держится на чертовой рыбе. А Пеплогривка рыбу не то что бы любит… откровенно говоря, она ее на дух не переносит. Продолжая вилкой разминать котлету в кашу, Пеплогривка задумывается о том, что уж если после окончания школы ее направят работать в какой-то другой спецрайон, то было бы неплохо, если бы это был ее родной Третий… Рот наполняется слюной при воспоминаниях о вкусе свежего и нежного мяса, которое они с отцом жарили на углях, когда она была маленькой — Бурый увлекался охотой много лет назад, пока не получил повышение и не уехал из тех мест, где лесная охота была возможна. Вместе с ними приходят воспоминания о запахе костра, о красоте лиственного леса ранней осенью и о тепле солнечных лучей, пробивающихся сквозь древесные кроны — да, даже если она покинет родителей, даже если много-много лет у нее не будет возможности их увидеть, Пеплогривке кажется, если она начнет свою взрослую жизнь на родине, ей будет легче все это пережить. В Третьем районе основные сферы промышленности — лесозаготовка и деревопереработка; деревья рубить ее, разумеется, не заставят, скорее посадят перебирать какие-нибудь бумажки, вести учет съеденного рабочими провианта или срубленных стволов — и будет она, кстати, обсуждать с коллегами Главу ее профильного Управления хозяйства, уже не Одноуса, может быть, кто знает… Но это если ее все-таки пошлют в Третий спецрайон. А ведь с большой вероятностью могут оставить в Первом обрабатывать/готовить чертову рыбу, или направить во Второй в их жаркие темные шахты, или в Четвертый — на пастбища с (потенциально) мертвыми коровами. В общем, какой бы бессильной и заточенной в своей судьбе Пеплогривка себя ни чувствовала, ее будущая жизнь по-прежнему — пространство вариантов… Внезапно с улицы очередью раздаются громкие, резкие звуки, похожие на треск. Поток мыслей Пеплогривки обрывается и она замирает, прислушиваясь, как и все остальные люди в комнате — даже капризная одиннадцатилетка втягивает голову в плечи и косится на окно, по-прежнему, впрочем, оттягивая мамин рукав. — В этом году говорили же вроде, что без салюта, — бормочет кто-то. — Это дали приветственный залп главной процессии, — со знанием произносит кто-то другой. И правда, резкие звуки — Пеплогривка догадывается, что это были выстрелы — быстро глохнут, а вместо них из мира за чуть приоткрытым окном начинают доноситься отдаленные раскаты торжественной музыки. Должно быть, в этот самый момент грандиозная колонна, состоящая из сотен людей самых разных статусов и профессий — в том числе, из ее одноклассников — начинает свой парадный марш сквозь весь Первый Город, разнося по нему звуки и свет. Однако дом, в котором проходит ужин, находится достаточно далеко от Центрального проспекта, поэтому стоит только людям в комнате начать говорить, и музыку становится почти не слышно. — Мне впервые стало как-то грустно от мысли, что в этом году нас туда не пригласили… — Лицо седеющей женщины, весь вечер довольно уплетавшей за обе щеки рыбные деликатесы, вдруг сморщивается: становится каким-то осунувшимся и бледным. — Не знаю, меня вот лично приглашали, — произносит другая женщина помоложе, сидящая слева от нее. Она делает это так поспешно, словно боится, что кто-то мог подумать, будто она входит в число этих не удостоенных почета «мы». — Я просто отказалась от приглашения, потому что а чего там делать? В этом году… по сравнению с прошлогодним юбилеем, нынешняя церемония — так… Она не заканчивает фразу, видно, чтобы не сказать лишнего. Еще несколько гостей с важным видом спешат уточнить, что их тоже, вообще-то, приглашали — но они отказались идти, «потому что ноги уже не те», «потому что ребенка оставить не с кем», «потому что Звезды сказали». Хотя ее родители молчат, Пеплогривка знает, что их тоже приглашали. И догадывается, что они не пошли потому, что хотели провести последнее их совместное празднование вместе с ней. Вернее, по итогу, вместе с ней и еще десятком незнакомых людей. Хм. Может быть, она все-таки не права и их решение не имеет к ней никакого отношения. Нет ощущения, что Бурый с Медуницей хоть с кем-то в этой комнате общаются как закадычные друзья — но в институтском мире нельзя упускать шанса укрепить полезные связи… Пеплогривка скоро уедет, а с этими людьми им еще работать и работать. Комната погружена в полумрак, и оттого беседа с незнакомцами приобретает слегка интимную окраску. Основное освещение в особняке выключено, потому что такова традиция и таково распоряжение Воинства: в День Объединения парадная процессия должна шествовать через совершенно темный город. И все же особняк находится довольно далеко от центра, поэтому в обеденном зале установлены лампы малой мощности, свет которых вряд ли кто-то заметит снаружи. Этих ламп достаточно, чтобы видеть лица сидящих за столом — в дрожащем сиянии, на фоне окружающей черноты, они все приобретают неестественный желтоватый цвет и выглядят больными. Особенно жутким это ощущение становится в тишине, поэтому Медуница спешит ее нарушить: — А кто-то знает, почему салют отменили в этом году? — А, ну, говорят, что для природы нехорошо, — ей отвечают. — «Сокращение вредных выбросов в атмосферу» и все такое прочее… новая поправка к закону о защите экологии, теперь салюты пускают только раз в три года. — Ха. Что-то никого не волновала «защита экологии», когда в прошлом месяце одобряли проект по возведению во Втором спецрайоне нового горнодобывающего комплекса, — это вдруг хмыкает седеющая-женщина-которую-не-пригласили. — Члены Комитета по экологии в один голос сказали, что постройка еще одного завода к псам задушит местную экосистему. И что… — Ну, так то Второй, — перебивает ее молодая соседка. — А тут у нас Первый. Тут у нас столица. Негоже столицу выбросами загрязнять… — К тому же, во Втором уже и так все задушено, еще со времен, как там стоял Старый Город при Звездоломе, — важно замечает усатый мужчина. — Господа, давайте не будем вспоминать темные времена в такой светлый день. — Хозяин вечера, сидящий во главе стола, быстро бросает предостерегающий взгляд на усатого, но впрочем, уже через секунду расплывается в улыбке. — С салютом или без, и все же ежегодное шествие по-прежнему такое же величественное…. «А он ведь даже его не видит», — думает Пеплогривка и вдруг вспоминает, что на верхнем этаже особняка есть открытая терраса, вход на которую ей показывали в самом начале вечера. Она быстро наклоняется к матери: — Хочу выйти посмотреть на парад. — Ее голос приглушен, и она сама не понимает, почему в нем звучит неловкость, ей чуть ли не совестно предлагать: — Сходите со мной? Медуница бросает взгляд на Бурого — тот выглядит очень заинтересованным какой-то беседой на углу стола, так что она даже не решается его окликнуть. — Мы довольно далеко. Не думаю, что ты много увидишь... — бормочет Медуница сконфуженно. — …я вообще слышал, что там действительно совсем не в экологии дело! — доносится с того самого угла приглушенный возглас. — Есть у меня один старый друг в Воинстве, так он по секрету рассказал, что на складе с порохом произошел какой-то инцидент. Мол, ответственные нарушили правила хранения, и в итоге у них все запасы отсырели напрочь... — А-а, я тоже такую историю слышал, — кивает хозяин особняка. — Правда, в моем варианте нарушение правил хранения привело к непреднамеренному взрыву. Все в комнате тут же поворачиваются в его сторону. — Ха-ха, подорвали запас салюта для праздника?! Да там кошмар какая вспышка тогда должна была быть, все бы увидели! И грохот… — Угу, как на последних испытаниях «Тысячелистника». — Мужчина кивает, не капли не смутившись и этим давая понять, что он и сам считает, что высказанная им теория довольно абсурдна. Затем он вдруг поворачивается к Бурому и смотрит прямо на него в упор. — А, кстати, поздравляю. С успешным окончанием последней фазы испытаний. — Ой-ой, а я даже не слышала, — оживляется молодая ученая, сидящая слева от седеющей. — Кстати, а тесты тоже проходили во Втором спецрайоне?.. Вместо Бурого отвечает Медуница: — Да, мы привезли прототип в предгорья. — Она отворачивается от Пеплогривки. Ее прежде сконфуженное лицо становится таким, каким всегда становится, если она безумно довольна собой. — Тестировали сразу в условиях, в которых его предполагается применять для выполнения реальных задач. — Близок день. — Кто-то усмехается: еще секунду назад Пеплогривка четко видела лица всех гостей, но теперь она почему-то не может определить автора высказывания. — Недолго горным дикарям осталось бегать… по своим горам. По полутемной комнате прокатывается шепот, и тяжело разобрать, какая эмоция в нем преобладает: трепет, предвкушение, восхищение, испуг?.. — Ладно. — Пеплогривка резко берется за трость. Она произносит это, не глядя на мать, а лишь зная, что та ее слышит. — Сама пойду. В комнате вдруг становится тяжело находиться. Головная боль резко усиливается и в лицо ударяет волна нестерпимого жара, прямо как утром в школе. Что-то подсказывает Пеплогривке, что у этих состояний разные причины, однако происходят они все равно из одного основания: она не хочет здесь находиться — не хотела утром стоять в окружении компании Светлоспинки и не хочет сейчас сидеть в окружении этих людей. Что ж, видимо, она так часто не хочет быть в своей жизни, находиться в своем теле, что пытается сжечь это тело изнутри. Она не ожидает и не ждет разрешения матери, и все же та говорит ей, уже отвернувшейся: «Хорошо, иди». Пеплогривка спиной чувствует, что пока она ковыляет к выходу, на нее устремляется множество пар глаз: любопытных, оценивающих, но в основном, все же — сочувствующих. Ей кажется, что если кто-нибудь сейчас решит пожалеть ее вслух, она сорвется и ответит что-нибудь грубое. Но все сохраняют молчание. Стремясь переступить порог как можно скорее, она надеется, что в эти несколько долгих секунд ее родителям не пришлось отводить глаза. Наконец, Пеплогривка закрывает за собой дверь и оказывается в коридоре. Она быстро ориентируется и идет в нужную, как ей кажется, сторону, все еще чувствуя жар, плавящий изнутри ее кожу. Почему-то она была уверена, что как только покинет комнату — как только перестанет видеть всех этих неприятных людей, слышать их голоса — жар тут же исчезнет, но этого не происходит. Металлическая ручка двери, за которой, как она помнит, находится выход на террасу, так обжигает ей руку холодом, что хочется ее отдернуть. А когда Пеплогривка все же распахивает дверь, поток такого же холодного ветра ударяет в лицо — однако ей это нравится, так что она делает несколько шагов вперед. Холод тут же обволакивает со всех сторон, и Пеплогривка чувствует себя куском выплавляемой стали, который сначала раскалили до критической точки, а затем погрузили в ледяную воду, чтобы он затвердел. Пеплогривка твердеет, и вместе с этим твердеют ее беспокойные мысли — они становятся такими хрупкими, что рассыпаются в пыль. Много секунд она не думает ни о чем, глядя в раскинувшееся над ее головой густо-темное, затянутое тучами небо, плохо ощущая свое оцепеневшее тело и всецело наслаждаясь состоянием оцепенения мыслей. Из-за того, что в городе отключено практически все электрическое освещение, черное небо сливается с черной землей, а весь внешний черный мир, как единое целое, сливается с чернотой ее мыслей — и все сущее растворяется, проваливается в бездну, в ничто, в абсолютную тьму… Где-то через минуту или две по позвоночнику бежит дрожь: к Пеплогривке возвращаются телесные ощущения — и поскольку они возвращаются постепенно, одно за другим, она различает каждое очень отчетливо. Таким образом она наконец локализирует источник жара внутри себя: пламя разгорается с задней стороны шеи, прямо над лопатками, и именно оттуда во все стороны тянутся его горячие языки. Особенно ощущаемый пламенный язычок поднимается в голову, но есть еще другой, не такой сильный, и все же как будто более обжигающий — он уходит ей в руки. Пеплогривка медленно сжимает и разжимает пальцы, и вместе с этим жар становится немного острее, а затем вновь притупляется. Она задумывается — может, у нее что-то с позвоночником?.. Ее предупреждали, что из-за хромоты у нее может исказиться осанка, а это, в свою очередь, приведет к деформации позвоночных дисков, которые начнут давить на нервы и сосуды… ей сказали, что она должна немедленно пойти к врачу, если у нее начнут неметь или холодеть конечности. От мысли, что придется идти к какому-то очередному врачу, снова, как и всякий раз, описывать ему историю своей травмы, выслушивать рекомендации, настраиваться на очередное длительное лечение… ей вдруг страшно хочется умереть прямо на этом месте, прямо под этим беззвездным черным небом. Чтобы отвлечься от гнетущих мыслей, Пеплогривка оглядывается — ее глаза уже неплохо привыкают к темноте — эта терраса оказывается менее просторной, чем она предполагала. Наверное, даже правильнее будет называть ее не террасой, а «открытым балконом». Она в пять шажков доходит до железных перил и, придерживая трость, облокачивается на них, после чего глядит на превращенный в бездну черный город: не окидывает его широким взглядом, а именно вглядывается, как вглядываются в бездонный колодец. На дне этого колодца или, может, в толще темной воды извивается светящийся червь — это движется торжественная процессия. Затылок в затылок, нога в ногу, составляющие ее люди идут по определенному маршруту, физически освещая дорогу перед собой с помощью всевозможных осветительных приборов, а также метафорически освещая путь человечества в будущее с помощью своих душ, «зажженных решимостью, питаемых преданностью и распаляющихся в стремлении отдать как можно больше тепла трепещущему факелу на вершине самой высокой крепости, которую когда-либо возводили люди за всю историю Мира». Пеплогривка видела «парад рукотворных звезд» вблизи в прошлые года, даже участвовала в нем один раз за пару месяцев до того, как сломала ногу — она помнит, что изнутри это действо выглядит, мягко говоря, впечатляюще. Тебя словно запускают в небо, за окружающий весь мир невидимый барьер — и ты идешь среди звезд, идешь по звездам, касаешься в них, тонешь в их свете… Но издалека, с расстояния нескольких километров, процессия действительно выглядит не внушительнее, чем червяк, прокладывающий себе путь через нутро какой-то необъятной черной туши. Дело даже не в том, что сотня-другая человек с прожекторами и фонарями, растянувшихся в колонну вдоль центральной улицы, смотрится сиротливо на фоне города, состоящего из множества крупных улиц — а в том, что и люди, и даже сам Город вместе кажутся совсем ничтожными на фоне необъятного черного неба. Вот когда такой же по размаху «парад рукотворных звезд» пройдет не по земле, а по небу — тогда, думает Пеплогривка, построенная Воинством «крепость» действительно станет венцом человеческого величия в этом Мире. Пожалуй, такое событие даже будет знаменовать вступление всего человечества в золотой век — в какое-то иное, не Новое, а уже, должно быть, в Новейшее Время. Однако эпохи тянутся невообразимо долго: эпоха «Старого» Времени насчитывает столетия (а может и тысячелетия, кто знает), а с начала «Нового» минуло пока всего лишь шестнадцать лет — так что монументальное будущее она едва ли увидит своими глазами. И… в отличие от других негативных мыслей, которые приходили Пеплогривке в голову за сегодняшний день, эта не кажется особенно гнетущей. В мыслях о совершенно новом будущем, кроме чего-то величественного, есть и нечто страшное. При смене Времен мир всегда сотрясается. Но даже эта мысль вскоре трансформируется в гнетущую, когда Пеплогривка напоминает себе, что она находится здесь и сейчас — не в будущем и не в прошлом. Здесь и сейчас, в 93-й день Сезона Юных Листьев 16-го года Нового Времени, она не идет в составе колонны улыбающихся людей среди искусственных — но все же таких ослепительно ярких — звезд, а стоит во мраке в полном одиночестве. Там — весь мир, вся жизнь. Пока люди не покорили небо, нет смысла на него смотреть, разве что только молиться Звездам и искать в их свечении отблески душ тех, кто давно покинул мир под солнцем. А материальная жизнь — она там, где свет. Смысл только там, где свет. И будущее только для тех, кто распространяет вокруг себя свет… Глаза Пеплогривки внезапно слепит. Она не может понять, почему — город перед ней остается все таким же темным, и едва ли какой фонарь или даже прожектор с такого расстояния смог бы до нее достать. С изумлением она осознает, что свет идет откуда-то снизу, и опускает глаза, чтобы увидеть, что светятся… ее руки. Ее руки, покрытые странным узором то ли родимых пятен, то ли свидетельствами неизвестного науке синдрома, при котором на коже возникают бледные, тонкие линии, не поддающиеся удалению никакими известными средствами, действительно сияют. А если точнее, сияют как раз эти самые линии на руках, и теперь они больше не бледные — они окрашены ярким, ослепительным серебром, как будто в Пеплогривку действительно залили раскаленную сталь и та прожгла ей кожу изнутри, после чего затвердела витиеватым орнаментом. Она смотрит на это и не может поверить. Она больше не может понять, холодно ей или горячо. Ей только вдруг становится кристально ясно, что то будущее, о котором она размышляла сегодня весь день, скорее всего, никогда не наступит. Она волновалась напрасно. Ничего из того, что она представляла, не произойдет. Парадоксальным образом, в ее сердце нет облегчения — только ужас.

***

Там — весь мир, вся жизнь. Остролистая машинально отдает честь, когда отсветы фонарей парадной процессии проникают сквозь узкие окна сторожевой вышки, мельком проскользнув по обшарпанным стенам и потолку будки сторожа, в которой девушка сидит, скрючившись на единственном стуле над единственным столом. Изначально она хотела выйти на обзорную платформу — посмотреть, как шествие прорежет тьму и взойдет на мост над рекой, ибо с десятиметровой башни вид на это всегда открывался завораживающий. Но вместо этого почему-то она остается сидеть в полной темноте, сосредоточившись на том, что существует теперь только внутри ее головы — и осторожно, почти полуосознанно выводит отпечатанные в сознании части фраз пальцем на потрескавшейся столешнице. Она уничтожила листы с инструкциями согласно приказу Сумеречницы, однако ровный и острый почерк Главы по-прежнему стоит у нее перед глазами. И она воспроизводит, раз за разом, перед своим мысленным взором какие-то детали, обрывки свидетельств, факты, начертанные ее рукой. К этому моменту, должно быть, она может с места, без пауз и запинок, больше рассказать о Пеплогривке, чем та может рассказать о себе сама. Ей хотелось бы точно знать, чего Глава ожидает от нее и как можно превысить ее ожидания (или скорее, как та надеется, что Остролистая их превысит). Даже если это простая миссия по вербовке… хотя нет, конечно, это не может быть простая миссия. Должно быть, это проверка. Даже назначив ее членом Особого отряда Бастет, Сумеречница конечно уж никак не могла сразу же поручить ей какое-то по-настоящему ответственное задание. Взрослые так не делают, они никогда не доверяют ничего действительно важного друг другу без предварительной проверки. «Чтобы получить какую-либо награду, нужно всегда сдать какой-то экзамен» — вот оно, главное правило взрослого мира. И Остролистая живет в этом мире достаточно давно, чтобы к нему привыкнуть. В жизни Остролистой — быть может, она прожила пока не так долго, но вовсе не длина, а вес составляющих жизнь событий в первую очередь придает ей значимость — было уже множество подобных экзаменов. И она еще не провалила ни одного, иначе ее бы не было сейчас здесь: в этой сторожевой башне, за этим столом, в этом теле. Нынешний экзамен она тоже ни за что не провалит.

***

Там — весь мир, вся жизнь. Орешница фыркает, проводя сощуренным взглядом толпу, которая уже битый час волочится вдоль противоположного берега реки. Колонну марширующих сопровождают гремящая музыка и периодические выстрелы — чем дольше она смотрит, тем больше толпу захлестывает хаос: менее складным становится топот ног, более суматошными и похожими на галдеж слышатся зычные крики. С расстояния ей не видно отдельных людей и не слышно отдельных голосов — но по тому, как свет фонарей стал становиться то тусклее, то ярче, она поняла, что строй постепенно разваливается. Такая яркая, такая стройная в самом начале, уже с середины процессия начинала походить на старую гирлянду с перегоревшими контактами. И это «перегорание» тем сильнее, чем ближе ее конец. Ну, разумеется, во главе ведь движется элита: члены Верховного Воинства, включая самого Звездоцапа, и самые обученные воины; за ними в затылок идут ученые и рабочие из начальства промышленных комплексов, а также воины более низкого статуса, включая будущих учеников воинской Академии (ей бы самой идти где-то в том районе с одноклассниками за компанию, но уж нет, спасибо); все, что далее — хвост, масса, сброд. Не самый отборный сброд, потому что отборному сброду в параде ни дают участвовать ни в каком виде — но все-таки, люди, лишенные обязательств. Люди, которым вовсе не обязательно ярко сиять, а лишь бы создавать видимость. Орешница поворачивается к светловолосому мужчине, стоящему рядом с ней на пирсе — он тоже смотрит на другой берег, однако на его лице, вместо скучающего, висит совсем иное… абсолютно не свойственное ему, кстати, тоскливое выражение. Орешница изумленно вздыхает, некоторое время разглядывая его застывшее, как скорбная театральная маска, лицо — уж было думает открыть рот, но затем опускает руку в карман молча и достает оттуда небольшой фонарик. Поколебавшись с секунду, она вытягивает фонарик перед собой и двигает переключатель в положение «Вкл». — Эй, а ну прекращай! — Белохвост мгновенно роняет маску и, испуганно вскрикнув, решительным движением перехватывает ее руку. — Тебе кажется, что оттуда меня кто-нибудь заметит?.. — Орешница морщится из-за силы его хвата — пусть он и сдерживается, это все еще стальной хват бывшего воина — затем все же послушно двигает переключатель обратно. — Мне кажется, у них там так ярко, что из-за этого света они абсолютно слепы ко всему, что происходит тут у нас. — Тебя точно кто-нибудь заметит отсюда! — шипит Белохвост. — Ну же, не глупи, за нашим блоком всегда пристальное внимание… Воздух наполнен плеском речных волн и отдаленным эхом торжественной музыки. Проходит секунда, другая — и не раздается грозного оклика, никто не спешит к ним по деревянному настилу пирса, топая сапогами. — Эй вы!.. — за их спинами, впрочем, все же раздается суровый окрик. — Если хотите, чтобы вас загребли патрульные, то я вас умоляю, отойдите куда-нибудь подальше от входа в ресторан! Белохвост ойкает и, выпустив руку Орешницы из своей, мгновенно исчезает в сумраке, чтобы успокоить Безликую. А Орешница, вместо того чтобы направиться следом за ним, делает несколько шагов вдоль пирса, по направлению движения процессии, которая стала к тому моменту уже совсем редкой. Она останавливается и ждет, пока последний огонек на той стороне реки погаснет. Оставшись один на один с собой в темноте, Орешница снова включает фонарь, однако теперь направляет его не в сторону главной улицы, а вверх, на беззвездное небо. Там — весь мир, вся жизнь…