Глава 1-3: Новенькая

Наступил новый день, но удивительные события в жизни Пеплогривки прекращаться очевидно не планировали. — Меня зовут Остролистая, и с сегодняшнего дня я буду учиться с вами. Она стоит там — у доски перед классом, и, хотя ее слова предназначены всем двадцати с лишним ученикам, взгляд, кажется, обращен к одной только Пеплогривке. До этого момента, пока черноволосая девушка входила и пока учитель делал неожиданное объявление, Пеплогривка смотрела на происходящее в полном неверии. Она ощущала себя растерянной, даже немного возмущенной — но теперь, когда в атмосфере всеобщего галдежа она встречается со спокойным взглядом зеленых глаз, первоначальный шок уходит и ее охватывает радостное волнение. — Из-за семейных обстоятельств Остролистая не смогла окончить обучение в своей прошлой школе и была вынуждена перевестись сюда на оставшиеся полгода, — продолжает учитель где-то на фоне. — Я надеюсь, что все здесь уже взрослые люди и отнесутся к новенькой с пониманием и участием. «С участием точно проблем не будет», — думает Пеплогривка, отмечая, как загорелись вокруг нее прежде серые лица одноклассников, в особенности, парней. Еще даже до того, как Остролистая успела открыть рот, те начали шепотом перебрасываться словом «симпатичная», а теперь уже вполголоса обсуждали на задних партах, где и чем именно. Девочки тоже оживились, по разным причинам: даже те из них, кого «симпатичность» новой ученицы класса мало волновала, все равно переглядывались и приставали с мест. Конечно, ведь появление хоть какого-то нового элемента — а в данном случае, целого нового человека — на фоне застарелой декорации надоевшего всем еженедельного спектакля «Хмурое утро, урок физики» мало кого могло оставить равнодушным. Тут даже не имеет значения, нравится новенькая ученикам с первого взгляда или нет — сам факт ее появления привлекает достаточно внимания, чтобы у каждого из них (кроме совсем уж «одиноких одиночек», которым в принципе плевать на людей) возникло желание хоть как-то поучаствовать в происходящем. Пеплогривка тоже бы испытала подобные чувства и не более, если бы этим утром в класс внезапно вошел кто-то другой, не Остролистая. Но перед ней стоит ее вчерашняя странная знакомая — и это уже не просто «новый штрих в картине унылых школьных будней». Этот момент ощущается поворотным. Симпатичная… пожалуй. Школьная форма Остролистой идет, хотя в ней та уже не кажется такой взрослой, как во вчерашних штанах и куртке, сшитых по образцу воинской формы — выглядит, в общем, на свой возраст. И кажется ниже, потому что на школьных туфлях совсем нет каблуков, не в пример ее вчерашним крепким сапогам с набойками. Пеплогривке стыдно, но все же она машинально оценивает девушку, прямо как те пацаны с задних парт — более того, даже ощущает странный укол разочарования и произносит с досадой про себя: «Нет, все же теперь ее вид совсем не впечатляет». Унылая стандартная форма, еще и пластырь этот на шее… снова Пеплогривка обращает на него внимание, потому что волосы Остролистой все так же завязаны в высокий тугой хвост и совсем его не прикрывают — сегодняшний пластырь, впрочем, телесного цвета, поэтому не так сильно бросается в глаза, как вчерашний белый. — Ты можешь садиться, — говорит Остролистой учитель. Свободное место в классе всего одно: в соседнем ряду с Пеплогривкой, но на одну парту дальше. По дороге к нему Остролистая опять встречается с ней глазами — так очевидно, что кажется, все должны это заметить — и даже слегка машет ей рукой. Пеплогривка, готовая сгореть от внезапно охватившей ее неловкости, игнорирует этот жест. — Итак, продолжим тему предыдущего урока… — учитель повышает голос, чтобы заглушить взволнованный шепот, который все не спешит униматься. После этого он снова обращается к новенькой: — Остролистая, в своей прошлой школе вы изучали тему «Распространение радиоволн»? Та задумывается на пару секунд, прежде чем ответить: — Да, в общих чертах. — Замечательно. Если вам что-то все же будет непонятно, не стесняйтесь спрашивать. В итоге за весь урок Остролистая так и не задает никаких вопросов, но слушает очень внимательно и даже старательно делает записи (Пеплогривка оборачивается и проверяет, чем та занята, каждые минут пять). Учитель, похоже, хочет позволить новенькой адаптироваться, поэтому не спрашивает у нее ничего связанного с темой урока — зато жестко гоняет всех остальных учеников по пройденному материалу. И Пеплогривку в том числе. Она, вообще-то, к сегодняшнему опросу готовилась и тема не сказать, что очень для нее сложная — но слишком поздно, уже когда надо отвечать, она осознает, что ее беспокойный мозг, который теперь дополнительно охвачен волнением из-за появления Остролистой, настолько смешался, что из него при всем желании не вычленить никаких знаний о физике. В нем будто бы прошелся шторм: знания о физике ушли на дно, а воспоминания о вчерашнем знакомстве всплыли на поверхность и забурлили. Вот поэтому в ответ на предназначенный ей вопрос Пеплогривка лишь шевелит губами и тяжело дышит, как выброшенная на берег рыба — учитель хмурится. — Если вы не знаете ответ на вопрос, надо так и говорить: «Я не знаю», — говорит он раздраженно. — Нечего тратить время класса. Горло Пеплогривки сдавливает, к нему стремительно подступают слезы — но все-таки не настолько близко, чтобы она не смогла тут же их сглотнуть. Дерьмо. Ну почему с ней вечно такое происходит?! — Вы знаете, что я весьма лоялен в выставлении оценок. — Мужчина наклоняется к классному журналу и быстро делает там какую-то пометку. — Но этот вопрос мы мусолим из урока в урок уже месяца три, надо иметь совесть. Плохо, Пеплогривка, очень плохо. Она опускает голову в стол, борясь уже не со слезами, а со злобой. И злит ее даже не то, что ответ на вопрос она, в общем, знала — просто не смогла собрать в кучу достаточно слов, чтобы выразить это абстрактное знание; не смогла вспомнить, какие в принципе используются слова для того, чтобы придать форму ее смутному, но все же не отсутствующему пониманию физической реальности. Дело больше в том, что она ни на миг не может выкинуть из головы мысль о присутствии Остролистой — даже чувствует, как та все время посматривает на нее со своего места. О чем она думает теперь, лицезрев ее позор? Что познакомилась с какой-то незнайкой или, как минимум, с недисциплинированной ученицей, не готовящейся к урокам? Что лучше найти себе в друзья кого-то другого, более «добросовестного» и «перспективного»?.. Пеплогривка настолько стремительно и глубоко погружается в эти нервозные размышления, что понимает какой-то частью себя: если ее спросят еще раз, то она даже голову поднять будет не в состоянии. К счастью, до конца урока ее больше ни о чем не спрашивают. А как только звенит звонок — проходит секунд десять или даже пять от силы — Пеплогривка слышит приближающиеся шаги и ощущает чужое присутствие. Тогда, чтобы под весом своего стыда не навалиться еще сильнее на стол, выставив себя полнейшей дурой, она усилием воли и пресса резко откидывается назад на спинку стула и смотрит на Остролистую. Та улыбается. — Привет. — Девушка опирается ладонями на ее парту так, что собранные в хвост волосы падают с ее плеча. — Все-таки, вышло именно так, как я планировала. — Мм… — Пеплогривка улыбается немного неловко, не зная, что ответить. Хочется спросить, почему та сразу не раскрыла перед ней свои планы, но ей тяжело придумать, как можно сделать это не в грубой форме. — Прости, что сразу не рассказала о своем поступлении сюда. — Остролистая сама помогает ей, угадывая ее мысли. — Просто вчера я еще не была на сто процентов уверена, что все сложится. Да, перевод уже был согласован, но вдруг бы они ни с того ни с сего взяли и отказали в последний момент… Надо было прийти сюда и убедиться, что все в порядке. Я из тех, кто не говорит об убитой лисе, пока не держит в руках ее шкуру. — Выдержав некоторую паузу и не дождавшись реакции, Остролистая добавляет более эмоционально: — Пойми, если бы я похвасталась, что буду учиться вместе с тобой, а меня бы в итоге не взяли, я выглядела бы глупо! Пеплогривка соглашается про себя, что этот аргумент звучит справедливо. И ей нравится — как бы странно это ни звучало — что Остролистая вдруг почти называет себя «глупой». В том смысле, что это ее виноватое оправдание звучит успокаивающе: дает понять, что Остролистая, вчера показавшаяся такой незаурядной и крутой, все-таки обычная девчонка, тоже способная испытывать неловкость и стыд. Да, думает Пеплогривка, внешкольная жизнь у нее очевидно повеселее — но тут, в школе, она теперь носит такую же дурацкую форму, так же отвечает на вопросы учителей и, наверное, теперь ищет, с кем бы погулять на переменах. Глупо отталкивать ее из-за каких-то своих не до конца оформленных предчувствий и иррациональных страхов. — Не бери в голову. — Она вздыхает, почти не скрывая выраженного в этом вздохе облегчения, и улыбается Остролистой в ответ. — Хорошо, что тебя все-таки взяли. Поздравляю. Остролистая выпячивает грудь и самоуверенно хмыкает — так, будто поступлению она обязана своим знаниям, а не родителям и их социальному статусу: насколько Пеплогривке известно, в эту школу можно попасть только так. Но она не рушит атмосферу и подыгрывает Остролистой, с притворным уважением несколько раз покивав ей. — Хм… ну что, чем тут можно заняться? — неожиданно спрашивает та. — Помимо учебы, я имею в виду. Чем ученики обычно занимаются на перерывах? — А, ну, в нашей школе есть кафетерий, библиотека… — Пеплогривка морщит лоб, вспоминая, — …есть пара залов отдыха, но там делать нечего, только если просто поболтать. М-м… В другом крыле на первом этаже сейчас выставка скульптур, учеников туда пускают бесплатно. Она задумывается еще, но ничего больше в голову не приходит. Как будто не так уж и много развлечений для такой исключительной школы! — эта мысль ей раньше не приходила в голову, ведь с ее ущербной ногой бывает сложновато дойти даже до туалета. И, если так подумать, то она довольно редко отходила куда-то далеко от класса даже еще когда ее нога была здорова: учеба отнимала слишком много сил, да и банально было не с кем. — Может, сходим куда-нибудь? — ожидаемо предлагает Остролистая. — Просто пройдемся по коридорам для начала. Покажешь мне, где что. — Эм… ну, лучше не стоит. — Пеплогривка качает головой. — Вернее, не сейчас. Первая перемена всего десять минут, мы не успеем. — А, вот как. А вторая? — Вторая — двадцать…— Она пытается продумать какой-нибудь максимально короткий и не требующий больших усилий маршрут. — До кафетерия можно пройтись… Пеплогривка неосознанно морщится, выдавая свои внутренние колебания. Ей, вообще-то, не настолько уж тяжело ходить — просто на второй перемене в коридорах особенно много народу, а она сомневается, что Остролистая будет скакать перед ней с криками «Дорогу инвалиду!», как она это делала вчера на трамвайной остановке. Нет… вообще, стоило бы помолиться, чтобы ей это не пришло в голову. — Нога болит? — спрашивает та, продолжая быть удивительно проницательной. — Нет… нормально, я с тобой схожу. В конце концов, Пеплогривка не может ей отказать, потому что прекрасно понимает, что если сейчас не согласится провести Остролистой экскурсию по школе, то это быстро сделает за нее кто-нибудь другой. Ее эгоистичное, но вполне понятное желание сделать Остролистую своей подругой — отдать ей уже давно свободную роль того, кто сможет оживить и раскрасить ее однообразные школьные будни, толкает на небезопасные и противоречащие чувству благоразумия решения. Да и если подумать, толкаться в коридорах в компании Остролистой в любом случае куда менее опасно, чем одной. Та уже ясно дала понять, что за словом в карман не полезет и сама кого-нибудь толкнет при надобности, а при высокой надобности — даже с разбега. Но Пеплогривке все-таки нужно скрыть тень сомнения во взгляде, так что она косит глаза вбок — и наконец замечает, что к ним в классе приковано довольно много внимания: со всех его концов в этой самой точке собираются любопытные взгляды. Пара самых наглых мальчишек из тех, что до этого обсуждали Остролистую на задних партах, стоит чуть ли не прямо позади нее — и самая дерзкая из рук ложится ей на плечо сразу, как только в ее разговоре с Пеплогривкой возникает пауза. Остролистая резко оборачивается, и судя по реакции парней, ее взгляд уже не излучает того дружелюбия, что теплилось в нем всего лишь мгновение назад. Она сухо кивает в ответ на их взволнованные, сбивчивые самопредставления и произносит в ответ нечто вроде «Будем знакомы» таким холодным тоном, что мигом остужает в них весь пыл и желание завязывать беседу. Тем временем, Пеплогривка продолжает собирать на себе чужие взгляды, и ее сердце пропускает удар, когда среди них попадается особенно пристальный взгляд Светлоспинки, сопровождаемый восклицанием: — Да как кого-то могут перевести за полгода до окончания учебы? Где такое видано вообще?.. — она произносит это намеренно громко, скорее всего для того, чтобы Остролистая тоже услышала. Карпозубка что-то отвечает ей гораздо тише — Пеплогривка не слышит, что именно, но лицо девушки принимает достаточно неприятное выражение, чтобы можно было предположить, что комментарий тоже был не из приятных. Непонятно, услышала Остролистая это или нет: она до сих пор слишком увлечена попытками быстрее покончить со всеми формальностями (прямо говоря, отделаться от всех, кто проявил к ней интерес) — в том направлении она даже не смотрит и, как только в радиусе тычка локтем никого не остается, снова обращается к Пеплогривке с вопросом: — Подскажи, а какой у нас следующий урок? — Математика. Остролистая беззвучно произносит «О» — так, словно не имеет ничего против математики. Или даже так, как будто любит ее. Вот такое где вообще видано?.. Легенды этой школы гласят, что несколько раз в эру, если созвездия на небе сойдутся под определенным углом и души предков благословят дуб-святыню на заднем дворе определенным образом, то в один из классов явится он — Избранный, наделенный великим даром: решать на проверочных тестах все задания под звездочкой. Впрочем, нет, не совсем так: находить ответ в уравнениях с тремя неизвестными с горем пополам могут один или два человека в каждом классе, если опираться на статистику, — а поразительная уникальность Избранного заключается скорее в том, что он еще и умеет получать от этого процесса удовольствие. Короче, таких, кто машинально не морщит нос при упоминании слова «математика», в этой школе надо еще поискать. — Итак, сегодня у нас новая тема. — И все же можно поспорить, что никто здесь не ненавидит математику так же сильно, как учитель этой самой математики. Вдобавок, у него тоже есть «великий дар»: он с легкостью заражает кого угодно своим отношением. Сегодня этот усатый мужчина входит в класс и чуть ли не с порога начинает со своей новой темой, не только не заботясь о том, усвоил ли кто-то вообще старую, а даже игнорируя тот факт, что вообще не все еще расселись по своим местам и готовы его слушать. Как учитель, он известен тем, что мало требует от учеников и позволяет дисциплине в классах страдать взамен на то, что они также не будут много требовать от него: объяснять что-то по два раза и отвечать на каверзные вопросы по пройденному материалу. Кажется, он раньше преподавал в Институте, поэтому имеет завышенное представление об уровне знаний своих слушателей, а также о степени их внутренней мотивации. В общем, если Остролистой нравится математика (неясно, как Пеплогривка сделала этот вывод лишь из простого «О»), то сохранить свою любовь в подобных условиях ей будет тяжеловато. Одно хорошо: учиться им осталось всего лишь полгода, так что может она и пронесет свои теплые чувства сквозь стену ледяного безразличия учителя… Вполне ожидаемо, математик с самого начала лишен интереса. То, что в классе появился кто-то новый, он замечает лишь к середине урока — и, запоздало проведя перекличку, начисто игнорирует это еще четверть, пока в какой-то момент, взглянув на свой план, а затем на часы, не решает обратиться к Остролистой с просьбой решить задачу. Такое чувство, что задачу он выбирает наугад из конца параграфа — Пеплогривка пробегает глазами по условию и подозревает, что тут могут понадобиться алгоритмы решения, которые они пока еще не проходили. В отличие от учителя физики, он вообще не считает нужным поинтересоваться у Остролистой, изучала ли та в своей прошлой школе соответствующие темы и поняла ли хоть что-то из сегодняшней. Захваченная врасплох, Остролистая выглядит встревоженной. Она теряется и быстро скользит взглядом по условию задачи, снова и снова, при этом хмуря лоб так, что по нему пробегает глубокая складка — наконец, начинает что-то быстро черкать в тетради, несмотря на то что учитель уже дважды повторил ее имя. — Встаньте, — мужчина повышает голос — даже его безразличие не настолько глубоко, чтобы закрывать глаза на такое возмутительное игнорирование. Положив ручку, девушка встает. Ее лоб по-прежнему нахмурен. Из разных концов класса начинают раздаются перешептывания, переходящие в смешки — но все они, впрочем, молкнут, когда та внезапно произносит: — Ответ… двадцать четыре… или двадцать шесть… Учитель математики дергает усами. Все в классе непонимающе переглядываются. Пеплогривка таращится на Остролистую во все глаза. Когда первая волна изумления проходит, ей почему-то становится неловко за свою приятельницу, которая теперь в ожидании смотрит на учителя и окончательно вгоняет его в ступор. Ну и чего она пытается добиться?.. То, что она вроде как попыталась решить задачу на ходу, впечатляет — но в то же время заставляет задаться вопросом, все ли у нее в порядке. Типа, с головой. Не в том смысле, что она какая-то глупая — а в том, что есть на свете люди, которые на базовом уровне не воспринимают социальные нормы. Эти люди всю свою жизнь строят на провокационных действиях и не видят в этом никакой проблемы. Остролистая подала Пеплогривке уже более чем один повод подозревать, что она как раз из таких. — Выйдите и решите у доски. — Впрочем, как только учитель бормочет это, в глазах ее загорается свет озарения, и она с готовностью кивает. Уже когда Остролистая идет к доске через весь класс, она бросает по сторонам пару быстрых взглядов — и похоже, наконец замечает растерянные выражения на лицах вокруг. Беря мелок в руку, она теперь уже и сама выглядит заметно сконфуженной, но задачу начинает решать без всякого промедления. Ответ, все-таки, оказывается двадцать шесть. Мел в ее руке выводит строки чисел одну за другой, как связные письмена на неведомом языке, который у нее выходит читать совсем бегло: цифра за цифрой, знак за знаком, белым по черному она рассказывает историю, за которой Пеплогривка и, судя по круглым глазам вокруг, абсолютное большинство ее одноклассников не могут уследить. Но исходя из того, что учитель не прерывает Остролистую и следит за ходом ее писательской мысли с несвойственным ему пристальным вниманием, решает та правильно. — Очень интересно, — произносит он, легко стуча одной ладонью об другую так, как будто поздравляет ее аплодисментами. — Вас так учили решать в вашей прошлой школе? — Да, мне так объясняли, — кивает Остролистая, после чего переспрашивает, заметно смутившись. — Неправильно? — Нет, ответ у вас правильный… но это упрощенное решение, — отвечает тот, ткнув пальцем в центр доски. Пеплогривка еще раз окидывает взглядом семь длинных строк на ней и думает, что уж если это было упрощенное, то полное ей не постичь никогда в этой жизни. — В школах принято давать вариант решения со всеми действиями, чтобы ученики понимали, откуда какие значения берутся. А то, что вы нам продемонстрировали, обычно изучают уже в Институте… Судя по растерянно дергающимся усам, то, что сейчас «продемонстрировала» Остролистая, вызывает у него смешанные чувства, и все же он скорее доволен — может быть, увиденное заставляет его с теплом вспомнить свою прежнюю работу. Как бы то ни было, только что он произнес самый длинный комментарий в сторону ученика за последнюю неделю. И даже поставил оценку в журнал, что крайне редко делает за ответы у доски — ведь у доски мало кому удается заработать что-то хорошее, а плохие отметки он старается лишний раз не учитывать. Не по доброте душевной, разумеется, а из чисто практических и эгоистических соображений: когда в классе слишком много плохих оценок, учителя могут заставить проводить дополнительные консультации, а ему это надо меньше всего на свете. Конечно, Остролистая получит хорошую оценку. И новый всплеск интереса со стороны всех присутствующих. — Стоит ли мне… научиться решать, как правильно в школе? — спрашивает она, положив мел и сделав несколько шагов к учительскому столу. — Ну-у… — Тот хмурится, явно размышляя, как бы устроить все так, чтобы учить пришлось не ему. — В принципе, в этом нет особой нужды. Только если вы вдруг не собираетесь сдавать экзамены в Институт… — Бросив взгляд на оставшееся нестертым на доске решение, он делает справедливый вывод, что она-то уж, наверное, должна собираться: — На экзаменах кто-то может придраться, так что лучше, конечно…мм… — Я могу попросить кого-нибудь из одноклассников помочь. — Остролистая приходит ему на помощь, когда пауза затягивается. — Посмотрю, как они решают. — Да. — Он выдыхает с облегчением. Затем кивает на первую парту в ближнем ряду, за которой сидит русоволосая девушка с глазами необычного цвета. — Попроси Верескоглазку. Она одна из лучших в классе. На его счастье, от дальнейших раздумий, чем бы еще заняться и что бы еще такого сказать, его спасает звонок с урока. Как по щелчку пальцев отключившись от происходящего, он встает, хватает свой портфель и уходит. А Пеплогривка все еще не сводит глаз с учительского стола и примыкающей к нему первой парты — наблюдает за тем, как Верескоглазка, явно растерянная от вверенного ей поручения, встает и начинает неуклюже протискиваться через проход к Остролистой, но та, даже не взглянув в ее сторону и не став возвращаться к своему месту, прямо от доски опять движется к крайнему ряду у двери — к ее ряду. Пеплогривка отслеживает, будто в замедленной съемке, как сокращается между ними расстояние, и обнаруживает себя совсем растерянной. Все потому, что Остролистая, как внезапно оказывается, не просто красивая и классная — она еще и… умная. Какой бы она там ни использовала способ решения, все же она решила эту безумную задачу правильно. И для нее это оказалось, судя по всему, абсолютно не сложно, несмотря на то что она так усиленно хмурила лоб. Пеплогривка просто не знает, как ей вести себя: выразить восхищение знаниями Остролистой, спросить что-нибудь про ее прошлую школу, где так интересно учат, или же промолчать, сделав вид, будто в увиденном не было вообще ничего впечатляющего? К счастью, обстоятельства спасают ее от необходимости выбора и потенциального неловкого момента: прежде чем Остролистая успевает подойти, дорогу той прямо в проходе резко перегораживает Светлоспинка. Перегораживает наглухо, упершись ладонями в края стоящих по бокам парт — откуда она там взялась вообще? Как будто из-под земли выросла. — Мы с тобой еще не знакомились, — она начинает громко, не дожидаясь даже, пока Остролистая остановится. — Я Светлоспинка, — и как обычно, делает акцент на местоимении «я». — В этом классе я отвечаю за адаптацию новеньких. Обращайся ко мне со всеми вопросами, которые у тебя возникнут. Я все расскажу, с любыми возникающими проблемами помогу запросто. Может быть, это подразумевало: «Нечего тебе общаться со всякими Пеплогривками». А может, ничего и не подразумевало, просто Светлоспинка не могла сказать по-другому — а отмалчиваться в стороне больше не хотела. Конечно, тот факт, что не отмалчиваться она решила именно после того, как Остролистая продемонстрировала свои незаурядные знания в математике, назвать совпадением было бы слишком наивно — прагматичная Светлоспинка не могла упустить нарисовавшийся шанс. С математикой у нее было не так плохо, как с химией, но своими руками писать домашку ей все равно было лень. — Могу познакомить тебя с Верескоглазкой. — Она кивает на свою подругу, что до сих пор топчется сбоку и не может решить, надо ей подходить к новенькой или все же нет. — Она лучшая в нашем классе по математике, легко тебе все объяснит… а я могу, со своей стороны, устроить подробную экскурсию по школе… На должность отвечающей за адаптацию новеньких Светлоспинка, конечно же, назначила себя сама. Пеплогривка ощущает внезапный приступ раздражения, подумав о том, что когда Иглогривка пришла в их класс новенькой пару лет назад, то удостоилась от Светлоспинки лишь надменных взглядов, а позже — открытых насмешек ни за что. Впрочем, серьезно думать, что Светлоспинка хочет кому-то помочь, и правда слишком глупо: но откуда же Остролистой знать о ее корыстной природе? — Пеплогривка хочет ее предупредить, но ясно как день, что наговаривать на богатую влиятельную одноклассницу, не имея никаких прямых доказательств ее злодеяниям, может быть довольно чревато. — Светлоспинка, — Остролистая медленно, почти по слогам, повторяет имя, словно пробует его на вкус. Окидывая светловолосую девушку пристальным взглядом с ног до головы, Остролистая уже высказывает по отношению к ней гораздо больше интереса, чем к толпе мальчишек, осадивших ее на прошлой перемене. И все-таки, выражение ее лица при этом остается точно таким же холодным и бесстрастным. Совершенно не таким, каким становилось, когда она обращалась к Пеплогривке… Когда Остролистая наконец отвечает, выдержав невежливо долгую паузу, то говорит нечто неожиданное: — Слушай. А мы с тобой, случайно, раньше нигде не встречались, Светлоспинка? Голос ее, однако, звучит как-то резко. Светлоспинку вопрос ставит в тупик на пару секунд, и она морщит нос так, как будто подобное предположение ее возмутило: — Не думаю. — А… ладно. Наверное, я ошиблась. — Остролистая мгновенно снимает с нее фокус внимания и продолжает идти по проходу, чуть ли не силой вынудив ту подвинуться. — По поводу твоего предложения, я учту. Явно оскорбленная Светлоспинка смотрит ей в спину взглядом, не предвещающим ничего хорошего. — Лучше с ней… проблем не наживать, — бормочет Пеплогривка, максимально понизив голос, как только Остролистая оказывается на достаточном расстоянии, чтобы это услышать. — Она… та самая… — Да, я так и подумала, — Остролистая отвечает обычным тоном. Впрочем, ее не особо слышно, учитывая царящий вокруг галдеж. — Знаешь, это со мной лучше проблем не наживать. На ее подкаты у меня времени нет. Идем. Пеплогривку такая реакция здорово изумляет. Ведь в самом деле, Остролистая пока еще ничего не знает о том, какая Светлоспинка стерва под своей приветливой улыбочкой и что за скверные вещи она способна творить. С чего это вдруг такое пренебрежительное отношение?.. Та вполне натурально сделала вид, что ведет себя мило. Когда они уже собираются выходить из кабинета, рядом с ними неожиданно возникает еще одна желающая представиться, которую до этого было как-то не видно поблизости. Она не перегораживает им дорогу, как до этого поступила Светлоспинка, а вырастает сбоку, как бы невзначай, и подстраивается под их медленный шаг. — Привет. Я Орешница, будем знакомы, — и протягивает руку вбок, остановившись почти перед самым дверным проемом. Остролистая тоже останавливается, то ли из вежливости, то ли просто машинально и, судя по ее дальнейшей растерянности, руку жмет тоже машинально, опомнившись только тогда, когда тонкие наманикюренные пальцы уже сжали ее ладонь в тонкой бархатной перчатке. Пеплогривка реагирует на это с изумлением, ведь об Орешнице у нее сложилось впечатление, что та из «одиночек» — даже если ей и не совсем наплевать на людей вокруг (Пеплогривка не могла так думать после того, как та вчера помогла ей с нападками Светлоспинки), все равно будто бы не в ее стиле просто так заговаривать с кем-то первой. Но, с другой стороны, раз уж Остролистая заставила оживиться даже равнодушного учителя математики, то Орешница и подавно должна была заинтересоваться. В конце концов, кажется, она довольно любознательная — может, ей просто любопытно? Личный репетитор по математике этой девушке однозначно не нужен, но может быть она думает, что Остролистая знает и умеет что-нибудь еще. Пока Пеплогривка строит предположения, Остролистая все так же продолжает держать свою руку в чужой, не делая попыток ее вырвать, и смотрит Орешнице в глаза, будто готовясь внимательно внимать ее следующим словам. Но та, вместо того чтобы что-нибудь сказать, просто молча кивает с дружелюбной улыбкой и разжимает пальцы. Остролистая, выдохнув, тоже делает короткий вежливый кивок и отходит в сторону. Пеплогривка уже собирается ступить за ней, когда Орешница делает шаг по диагонали и перекрывает ее путь. — Твоя знакомая? — этим внезапным вопросом она застает Пеплогривку врасплох. Конечно, сделать вывод, что они с Остролистой вовсе не впервые друг друга увидели этим утром, учитывая их поведение, было нетрудно. И все равно то, что Орешница вдруг так прямо об этом спросила, сбивает Пеплогривку с толку. — Мы встречались один раз вне школы, — она просто говорит правду. Орешница вновь мягко кивает и, ничего не говоря больше, освобождает проход. — Вы дружите? — спрашивает Остролистая уже в коридоре, когда Пеплогривка нагоняет ее. — Да не то чтобы дружим… но она нормальная, — Что-то вдруг дергает ее это сказать. Пеплогривка подразумевает: «...на фоне Светлоспинки», но, конечно, не говорит этого вслух. — Вроде. Остролистая отвечает нейтральным «М-м», продолжая идти по коридору. Она двигается, как таран — могучий пароход, рассекающий своим мощным килем бурлящие толпы-волны. Вокруг нее само собой образуется невидимое «пространство силы», в которое никто не осмеливается ступить, и Пеплогривка держится в этом пространстве, указывая дорогу до кафетерия жестами. Ее нога побаливает, но несильно — честно говоря, эти два дня вовсе не ноги ее беспокоят… — Что с руками? — спрашивает Остролистая вдруг. — А… обожглась. Пеплогривка отвечает, не думая. Ведь она уже сказала то же самое маме: несмотря на то, что все утро пыталась скрывать от нее и отца свои обмотанные бинтами ладони, пряча их то за спиной, то ли в карманах, уже перед самым выходом из дома все-таки совершила промах, когда потянулась достать что-то с высокой полки, а Медуница как раз в тот момент неслышно подошла к ней сзади. Услышав про ожог, та разволновалась, попросила размотать бинт и показать — но Пеплогривке удалось отмахнуться от нее тем, что она жутко опаздывает. Конечно же, она понимает, что вечером ей придется то ли придумать что-то еще, то ли все-таки показать родителям, какими выразительными вдруг стали ее странные узоры на руках. Светиться они перестали, к счастью — вчерашнее свечение длилось недолго и пропало еще до того, как закончился парад — но так не вернулись к своему обычному бледному виду. После того, что вчера произошло с Пеплогривкой на террасе (что бы там все-таки не произошло), они стали куда ярче и светлее, и теперь ее руки выглядят так, как будто она позагорала в кружевных перчатках. Для загара еще не сезон, так учителя наверняка стали бы спрашивать у нее, что это такое, если бы она не намотала повязки. До нее с опозданием доходит, что Медуница утром видела только одну забинтованную руку и поэтому история с ожогом прозвучала для нее правдоподобно. Но как объяснить Остролистой, что она умудрилась обжечь одновременно обе руки?.. — Сильно? — Кажется, Остролистая сумела это представить, раз уж так спокойно ей поверила. — Да… нет, не очень. В смысле, бывало и хуже. Пеплогривка не понимает, зачем она это сказала вообще. И что же та, интересно, представила? — что она настолько неуклюжая, что стабильно раз в пару месяцев на себя кастрюлю кипятка опрокидывает? Куда уж тут хуже... Чтобы не продолжать эту тему и ненароком не запутаться в собственной лжи, Пеплогривка решает, что сейчас самое время задать вопрос: — А почему ты ходишь в перчатках? Она обратила на это внимание еще когда Остролистая представлялась перед всем классом. Перчатки на ней были и вчера — но черные, заметные сразу. А сегодня они такого естественного телесного цвета, что издалека не разглядишь (прямо как пластырь). Но у Пеплогривки все же острое зрение и она всегда подмечает детали: на мягкой рыхлой ткани до сих пор остались белые крошки мела, которым Остролистая решала задачу. — Привычка, — ничуть не смутившись, объясняет та. — А что, нельзя? Я подобрала нейтральный цвет, чтобы в глаза не бросалось. — Я не помню в правилах ничего конкретно насчет перчаток, но мы тут все ходим по форме, а в форму аксессуары не входят… — О да-а, я смотрю, в этой школе очень строго следуют правилам, — Остролистая саркастически фыркает. — У той Орешницы ногти были длиной с половину моего мизинца, еще и накрашены лаком. Я уже не говорю про серьги в ушах, макияж… — Ну, это Орешница, — Пеплогривка говорит так, как будто это все объясняет. Если бы только она сама знала, почему правила внешнего вида существуют в этой школе для всех (даже для Светлоспинки и ее подруг, которые, при всей своей общей распущенности, еще ни разу не рисковали прийти в школу накрашенными), кроме Орешницы, то она бы распространилась подробнее, но она понятия не имеет. — В случае остальных, некоторые учителя, конечно, проигнорируют, но кто-то может попросить снять. «Кисточка, например». — Ладно, посмотрим. Непохоже, чтобы Остролистую это как-то сильно встревожило. И про ее «ожоги» она не стала ничего больше спрашивать — пронесло. В молчании они доходят до кафетерия, и там девушка начинает с интересом изучать разнообразные салаты и десерты на стеклянной витрине: у учеников этой школы обычно водятся деньги, поэтому еду им подают соответствующего вида и качества. На второй перемене в кафетерий всегда набивается много голодного, звенящего монетами народу, так что Пеплогривка даже не уверена, успеют ли они что-то взять. — Я, если честно, не голодная, — успокаивает ее Остролистая, тоже скептически глядя на длинную очередь. — Просто было любопытно, что здесь да как. — Что ж, ну тогда мы можем успеть забежать в библиотеку, — предлагает Пеплогривка, поворачивая на выход. — Там довольно красиво. — …кстати о еде, — продолжает та, толком ее не дослушав. — Наш план сходить вместе в кафе-кондитерскую еще в силе? Сегодня получится? Пеплогривка закусывает губу. — Ох… нет. Сегодня нет. — Она тупит взгляд, избегая смотреть Остролистой в глаза. — Знаю, я вроде обещала, но сегодня у меня… непредвиденные обстоятельства. Не очень понятно, как та отреагировала на оправдание — а если точнее, Пеплогривка просто не захотела проверять, как та отреагировала, поэтому продолжила смотреть в пол. Ее давит груз досады: она предполагала, что Остролистая вернется к этому своему приглашению, но все же надеялась, что в другой день. В конце концов, не то чтобы Пеплогривка не хотела куда-то сходить вместе с ней — на самом деле, очень хотела, и даже без разницы, куда — но обстоятельства сегодня правда непредвиденные и правда очень важные. Она не может принять... решение. — Ничего страшного, — говорит Остролистая. — У нас ведь еще много времени впереди, раз теперь мы в одном классе. Но Пеплогривке все же чудится в ее голосе легкое раздражение. Наверное, Остролистой должно быть неприятно, что ей вот так отказывают. Пеплогривка ведь отказалась и вчера: если один раз еще можно простить, не придав этому значения, то два — уже повод задуматься. Если она по той или иной причине откажется и в третий раз, то это будет уже тенденция… Ей следует осознавать и постоянно напоминать себе простой факт: Остролистая решила проводить с ней время в школе исключительно потому, что она единственная, кого та здесь знает — пока что. Но стоит Пеплогривке пренебречь ей пару раз подобным образом, и, вполне ожидаемо, Остролистая потеряет интерес — найдет себе кого-то более «легкого на подъем». В таком случае мечты Пеплогривки о новой подруге так и останутся лишь мечтами. Пеплогривка четко понимает это, и все же она из тех, кому старая дружба дороже новых двух… И не двух, и вообще много чего дороже.

***

Центральный воинский госпиталь находится в ведомстве Управления благосостояния, так что расположен сразу же за забором Верховного штаба. Забор этот, огораживающий все самые важные здания в Объединенных Землях Воинства, настолько высокий, а сами здания — такие огромные, что пятиэтажный стационар для хронических пациентов почти круглые сутки утопает в их тени. Пеплогривка идет через полутемный двор к крыльцу и ежится из-за промозглого ветерка, забирающегося ей под кофту. Конец сезона Юных Листьев уже совсем близко — но комфортная температура, чтобы можно было ходить без куртки или свитера в тени, в этих краях установится еще не скоро. Поднявшись по крыльцу и толкнув дверь, она морщится от резкого белого света ламп в холле и сразу же идет к пропускному пункту, где называет свои имя и личный номер, в также номер палаты, которую собирается посетить. Пеплогривка бывает здесь каждую неделю, поэтому охранник, давно запомнивший ее в лицо, быстро делает запись в журнал посещений и открывает ворота турникета без каких-либо вопросов. Пеплогривка идет по коридору до лифта и заходит в него вместе с группой других посетителей — все они в воинской форме, все с изможденными, встревоженными лицами — на четвертом этаже выходит, толкает дверь отделения и здоровается с дежурной медсестрой, которая тоже, едва подняв взгляд и увидев, кто пришел, молча опускает его обратно в журнал у себя на коленях. Подходя к нужной палате, Пеплогривка слышит за дверью кашель: громкий, натужный — поэтому останавливается и медлит несколько секунд, прежде чем потянуть за дверную ручку. Дурное предчувствие начинает зарождаться у нее в груди, и все же она натягивает на лицо дежурную улыбку, прежде чем наконец сделать шаг за порог. Яркий солнечный свет из распахнутого окна ударяет ей в глаза, во второй раз за последние пять минут заставляя их заслезиться. — О, — слышит она, но пока еще не видит, протирая тыльной стороной ладони веки. — Даже не постучала. Иглогривка полусидит-полулежит на постели: одеяло скомкано и валяется у нее в ногах, а сами ноги безжизненно раскинуты на простыни. Широкие штаны с теплой подкладкой и шерстяные носки в розовую полоску прикрывают их худобу и бледность — судя по штанам, а еще по свитеру, натянутому на пижамную футболку, Иглогривка приготовилась для прогулки. — Так ты ведь явно меня ждала. — Пеплогривка смеется, но ее смешок выходит неожиданно натянутым. Тогда она замолкает на несколько секунд, прежде чем добавить еще громче, еще бодрее: — В другие дни я слышу от тебя просьбу не колотить зря в дверь, потому что ты и без того знаешь, что это я. Не понимаю, чего тебе надо! Иглогривка смеется легко, естественно — на последней ноте ее смех переходит в кашель. Она рывком садится, упершись руками в матрас, а затем еще одним заметным усилием подтягивает к себе неподконтрольные ей ноги, чтобы освободить место для Пеплогривки на краю кровати. — Это просто… так странно видеть тебя здесь сегодня. — Иглогривка быстро скользит взглядом вверх-вниз по ее фигуре, словно перед ней и впрямь явилось нечто чудное. — Второй раз за неделю. — Ты сама попросила прийти… — Да, конечно. Прости меня за то, что так внезапно. — Прежде чем Пеплогривка успевает что-то вставить, она продолжает: — Твои обычные визиты, разумеется, уже плотно вплетены в мое расписание, но вот для сегодняшнего внеочередного свидания мне пришлось перенести тренировки. — О-о… значит, ты тут круглыми сутками вся в делах? — Пф, «круглыми сутками» — это громко сказано! — Иглогривка мотает головой. — Конечно же, будь моя воля, я бы денно и нощно торчала в зале реабилитации, но у врача, который мной занимается, тоже есть свое расписание. Так что когда он занят, я то ли лежу плюю в потолок, то ли тут, прямо в палате, ползаю по полу… — Усмехнувшись, она немного тупит взгляд. — Маме это не нравится. — Твоя мать все еще ходит к тебе каждый день? — Конечно, ее от этого не отвадить... — Иглогривка переводит взгляд в угол комнаты: там рядком стоят туго набитые, нераспакованные бумажные пакеты с какими-то гостинцами. По глазам заметно, что девушку это тяготит. — Я тоже могу приходить и дважды, и трижды в неделю, если хочешь, — Пеплогривка надеется, что хоть ее визиты не вызывают у подруги тяжелых чувств. — Скучно тебе тут, наверное? — Нет, меня устраивает, как часто ты приходишь… И я не хочу тебя отвлекать от учебы, уж тем более в выпускном классе! — Судя по тому, как ее брови сходятся домиком, она это серьезно. — Да, прости еще раз за внезапность… нет, дело, разумеется, не в том, что мне тут скучно. — Иглогривка шарит рукой по одеялу и достает из его складок какой-то небольшой прямоугольный прибор размером с ладонь. Как бы в доказательство своего веселья она демонстрирует его Пеплогривке: — Смотри-ка, вот, что мне мама достала недавно. Увлекательная вещь. На передней стороне прибора расположен темный экранчик и несколько круглых кнопок. Пеплогривка понимает, что это, и отмахивается, когда Иглогривка тянет ей игрушку, чтобы та разглядела ближе. — Видела такую, мне папа тоже приносил. Во всякие игры можно играть дурацкие, — она отзывается с немного наигранным высокомерием. — Нарисованный человечек бежит туда, нарисованный человечек бежит обратно… И так без конца. Скука смертная, у меня шея от такого затекает и уже через полчаса хочется встать размяться. — Ох уж эти дети ученых, ничем их не удивишь! — Иглогривка всплескивает руками. — Ну, я-то не могу встать и размяться… а эта игра довольно занятная… так что нет, мне не скучно. Я не настолько эгоистичная, чтобы звать тебя только по этой причине. Ты же понимаешь. Пеплогривка думает: нет, совершенно ничего эгоистичного нет и не может быть в том, чтобы жаждать общения, когда ты вынуждена целыми днями торчать в четырех стенах больничной палаты в компании равнодушных медсестер, а кроме них на ежедневной основе общаться только с чуткой, но слишком уж докучливой матерью. И все же она решает промолчать, позволяя Иглогривке продолжить: — В общем, я тебя позвала, потому что у меня к тебе есть одна важная просьба… — Иглогривка закусывает губу. После этого она поворачивается набок, рывком придвигается к краю кровати и делает манящий жест рукой. Немного растерявшись, Пеплогривка все же без вопросов съезжает с матраса коленями на ковер и, отставив больную ногу так, чтобы было удобно, придвигается к подруге. — Я хочу попросить… чтобы ты достала кое-откуда и принесла мне одну штуку. — «Кое-откуда»? — Пеплогривка озадаченно склоняет голову набок. — Штуку… Сегодня? — Нет-нет. Возьмешь ее с собой на следующей неделе… когда пойдешь ко мне… в следующий раз. Как обычно. Произнося это, Иглогривка почему-то опускает глаза. В ее голосе отчетливо слышен хрип — она что, все-таки настолько сильно болеет? В последние пару месяцев здоровье, кажется, стало подводить ее все чаще… Пеплогривка не боится заразиться, но ее удивляет, что Иглогривка ничуть не боится, что может ее заразить — ведь раньше в подобных случаях она наотрез отказывалась пускать ее в палату, и им приходилось общаться через дверь. — Я «ее» спрятала давно, еще до травмы. — Иглогривка, возможно, сама не замечает, как нервозно пошкрябывает ногтями простынь. Очень нервозно. — Кое-что важное для меня. И… — добавляет после небольшого колебания: — …само по себе важное. — Эм. — Пеплогривка озадаченно склоняет голову набок. Что ж, видимо все дело в этой просьбе. — Без проблем. Конечно, если только не надо ради этого ехать куда-то на другой конец города… — Нет, тайник в нашем блоке. Недалеко от школы, в парке. Помнишь парк перед Домом Единства? В прошлом году мы там часто гуляли. Пеплогривка кивает. Слово «тайник» слегка настораживает ее. — Так вот, тебе надо будет пойти в тот парк. Я сейчас объясню, как найти конкретное место. — Она коротко, но тяжело вздыхает, ее сгорбленные плечи судорожно поднимаются и опускаются. — Важно вот что: тебе надо будет выкопать из тайника коробку, а затем сразу отнести ее ко мне. В тот же день. Без промедлений. — С-стой… «Выкопать»? — Пеплогривка растерянно таращится на нее. — Что у тебя там такое? Клад? — Секрет. — Иглогривка почесывает шею, затем наконец поднимает глаза от одеяла и смотрит на нее в упор. — Вот принеси мне сначала, и тогда я может быть покажу, что внутри. Цвет ее лица тоже какой-то нездоровый: не сказать чтобы слишком уж больной, но все-таки его тяжело назвать нормальным. А еще, если приглядеться, можно заметить легкую припухлость век и потрескавшиеся губы: Пеплогривке неловко видеть ее такой, и все же она хорошо знает, что как-то комментировать вид подруги, задавать ей вопросы о самочувствии сейчас — это самый простой способ навлечь на себя ее гнев. А даже если спросить, та все равно ничего не расскажет, пока не закончит с поручением. — Ладно, допустим… — кивает она, все сильнее недоумевая. Иглогривка, конечно, всегда была большой затейницей, но поиск клада — это что-то новенькое. — Что ж, запоминай инструкции. Помнишь в том парке закуток, где мы с тобой сладкую газировку пили после уроков? Пеплогривка, конечно, помнит, ведь с рощицей за тупиковым поворотом прогулочной аллеи, который Иглогривка называет «закутком», у них связано много дурацких и теплых, а также просто дурацких совместных воспоминаний. Они там не только газировку пили, но также делали много других вещей, которые обычно делают подростки их возраста: та аллея видела ее лучшие беззаботные дни, без шуток, а растущие там деревья, вероятно, слышали ее смех чаще, чем родители. Это было особенное место для них двоих, и Пеплогривке даже немного льстит, что Иглогривка именно там спрятала нечто важное для нее. — Думаю, ты помнишь, что там сразу за поворотом стоят две небольшие статуи тигров с поднятыми лапами. Тебе нужно будет обратить внимание на ту, у которой левая лапа сверху. — Иглогривка не выдерживает и громко сглатывает, наверное, скопившуюся в горле мокроту. — Эта статуя смотрит на кусты: от того куста, на который направлен ее взгляд, нужно сделать десять шагов вперед и семь вправо. Все очень просто. В той самой точке, собственно, и зарыто… мое сокровище. Зная, что так просто не запомнит, Пеплогривка находит на прикроватной тумбочке тетрадь с ручкой, делает на пустом листке запись и вырывает его. — Мне лопату с собой брать или как? — после этого она пытается пошутить и даже саркастически ведет бровью, но лицо Иглогривки остается непроницаемым. — Если у тебя есть маленькая, то можешь взять. Там глубина примерно сантиметров двадцать. Вообще, там скорее бы пригодились… — она обрывает себя на полуфразе и резко решает ее не заканчивать. — Да ладно, впрочем, я верю в тебя, ты справишься. Перчатки только возьми, чтоб ногти не обломать, и никаких проблем не должно возникнуть. Как я уже сказала, «сокровище» как таковое находится в коробке… точнее, в маленьком деревянном ящике. Вес у него меньше килограмма, так что донесешь. — Ну спасибо. — Пеплогривка отчего-то все не может подавить свое насмешливое настроение. — Я уж думала, придется нанять пару грузчиков… — Нет. — Взгляд Иглогривки, в какой-то момент вновь начавший блуждать по комнате, резко сосредотачивается на ее лице. — Еще один важный момент: ты не должна говорить про тайник никому. Ни своим родителям, ни моей матери, ни-ко-му вообще. По-хорошему, тебя также никто не должен видеть, когда будешь его раскапывать... Ну, учитывая, что в тот закуток обычно редко кто заходит, это не должно быть проблемой… — Да что у тебя там такое?.. — На ящике замок. — Иглогривка игнорирует вопрос. — Замок кодовый. Очень советую тебе не пытаться угадать код, потому что там установлена защита от взлома: после третьей неправильной попытки ввода он инициирует программу самоуничтожения. — К-какого Звездолома?! — не сдерживается Пеплогривка. — Ты шутишь же, да? — Нет, я не шучу, — отвечает Иглогривка абсолютно ровным, максимально серьезным тоном. И Пеплогривка все ждет, ждет, когда та махнет рукой и рассмеется, как за пару минут до этого, как она всегда делает, если несет какую-то чепуху, но только не сегодня. Сегодня ее сосредоточенное лицо остается неподвижным. — Прости… что так нагружаю тебя этим. Но мне правда больше некого попросить, поэтому, пожалуйста… — Ладно, скажи хотя бы: «самоуничтожение» там насколько мощное?.. Взломщик вместе с ящиком уничтожается или пронесет? — Нет, подожди, я неправильно выразилась. — Наконец-то ее губ касается улыбка: Пеплогривка произнесла это таким театральным тоном, что ей не удалось подавить смех. — Уничтожается не сам ящик, а его содержимое. Разумеется, со «взломщиком» тоже ничего не будет. — О, вот это уже больше похоже на правду… — …но я серьезно тебя прошу: не нужно такого допускать. Если содержимое ящика будет утрачено, то я даже не знаю, что тогда… Пеплогривка, кажется, никогда еще не видела на лице подруги подобного испуга. Даже когда та ей рассказывала: «Ты знаешь, мне тут сказали, что я больше никогда не смогу ходить. Говорят, что такие тяжелые травмы позвоночника в принципе не лечатся. А кто-то добавляет, типа, что с ними вообще долго не живут…» — даже эти страшные слова она произносила с ухмылкой — немного горькой, конечно, но оживленной: такой, которая выражала насмешку над судьбой. Но сейчас, когда она задумывается о вероятности потери своего «сокровища», ее лицо прямо-таки каменеет, теряет живость и последний цвет. — Хорошо-хорошо, за кого ты меня вообще принимаешь? — Пеплогривка мотает головой и изображает руками крест. — Не буду я вскрывать твою коробку, ведь в конце концов, я даже не знаю, что там... — Она задумывается, как это могло прозвучать, и спешно добавляет: — В смысле, даже если бы я знала, что там лежит золотой кубок, который стоит целое состояние, то я бы все равно принесла его тебе. Мне дружба дороже, чем деньги! Ты мне доверяешь?.. Иглогривка тепло улыбается. — Да, разумеется, я тебе доверяю. — Она кивает. — Иначе бы не попросила. В воздухе повисает какая-то странная неловкость, и молчание между ними вдруг затягивается. Не зная, что сказать — и удивленная тому, что ей вообще может быть тяжело придумать, что сказать подруге — Пеплогривка сжимает в руке набалдашник трости. Она по-прежнему сидит на полу у края кровати, и ее взгляд потерянно скользит по палате, пока вновь не падает на груду бумажных пакетов у стены. Судя по очертаниям и по начинающему просачиваться из-под характерной вони лекарств запаху, в каких-то из них лежит еда. — Будешь абрикосы? — вдруг предлагает Иглогривка. — Тебе мама принесла?.. — Она хмурится. — Нет, спасибо… Не хочу тебя объедать. — Так она еще позавчера их принесла. Понюхай — от пакета уже начинает вонять органическим разложением. — Чем-чем? Разложением?.. — Не вставая, Пеплогривка подползает к пакетам и тянет на себя самый дальний. В нос действительно ударяет сладковатый аромат с горчинкой — с «гнилинкой», если можно так выразиться. Когда она достает пакет с абрикосами, уложенный сверху, то замечает, что он уже насквозь пропитался липким желтым соком. Запах после этого становится совсем резким: безумно сладким и в первую секунду даже вызывающим аппетит, но с каждым новым вдохом все сильней навевающим тошноту. — Я думаю, там можно отобрать еще целые, — бормочет Иглогривка. И, предугадывая вопрос, добавляет. — Сама я не буду их есть. Жалко прям весь пакет выбрасывать — редкое лакомство, все-таки. Особенно в это время года. — А я думала, что тебе нравятся абрикосы… — бормочет Пеплогривка, не поворачиваясь. Струйка липкого сока из пакета стекает ей на ладонь. — Просто не лезет. Вновь воцарившаяся пауза явно располагает к тому, чтобы произнести ключевой вопрос, с самого начала болтающийся у Пеплогривке на языке. Она еще несколько секунд колеблется, прежде чем наконец выдавить его из себя: — Тебе… в последнее время нехорошо? — формулировка получается так себе. Если подумать, то может ли вообще быть «хорошо» человеку со сломанной спиной? Но она просто имеет в виду, что сегодня Иглогривка выглядит болезненно — то есть, более болезненно, чем обычно. И что важнее, она меньше, чем обычно, старается это скрыть. Даже как будто совсем не старается. — Могу предположить, что неважно выгляжу, но что ж, это… неизбежный побочный эффект сидения в четырех стенах. — Она разводит руками. — Ничего особенного, мне просто нужен свежий воздух. И я, кстати, как раз хотела предложить прогуляться, раз уж ты тут. Абрикосы заберешь потом. У меня там еще кое-что есть, могу положить все вместе… Становится ясно, что допытываться бесполезно. Даже если сегодня Иглогривка не прячется за закрытой дверью, она все еще не намерена размусоливать ничего о своем здоровье, говоря как бы: «Ты все своими глазами видишь — поэтому не спрашивай». Иглогривка всегда была такой, даже еще до травмы: она не любит говорить о своих проблемах вслух и откровенно раздражается, когда ее заставляют. Зная, что мать и без того раздражает ее достаточно, Пеплогривка давить не станет. Да и тем более, в каком-то роде, ее реакция — хороший знак. Наоборот, если бы она вдруг пустилась в описания того, как у нее все болит и как часто она кашляет, это бы насторожило и дало понять, что дело плохо. Да и не следует забывать, Иглогривка все-таки лежит в госпитале: более того, в Центральном госпитале, одном из лучших медицинских учреждений во всех Землях — здешние врачи и медсестры должны внимательно следить за ее состоянием. Даже если что-то не в порядке с ее здоровьем, наверняка она уже получает соответствующую терапию. Пеплогривка своими расспросами об этом ничего не добьется, а лишь испортит атмосферу. — Ты уже полностью собрана? — Она встает и подкатывает к краю кровати инвалидное кресло. Иглогривка молча кивает и забирается в кресло сама, опираясь руками на прикроватные поручни. Кресло скрипит, кожа на бицепсах девушки натягивается — Пеплогривка не может не изумляться всякий раз тому, какими мощными стали руки подруги за минувший год. Впрочем, это естественно: в ее состоянии либо ты качаешь руки, либо становишься беспомощным овощем — третьего не дано. В любом случае, это явное свидетельство того, что Иглогривка тратит огромное количество времени на тренировки. Доказательство того, что она не сдается. Кресло у нее с ручным приводом, без ручки сзади: не «коляска» и не «каталка», а вполне себе автономное транспортное средство — поскольку на территории госпиталя почти нет мест, где на таком нельзя проехать, Иглогривка предпочитает передвигаться всюду сама и с неохотой принимает постороннюю помощь. Ее натренированные руки крутят ободки колес настолько быстро, что в пустом коридоре Пеплогривке за ней не угнаться при всем желании — прямо не кресло, а гоночный болид какой-то — есть ощущение, что и не каждый здоровый человек угнался бы. Сегодня Иглогривка дожидается ее у лифта добрых полминуты, победно ухмыляясь — ей очень нравится устраивать коридорные гонки, когда поблизости нет медсестер, готовых наругать ее за «превышение скорости». Нагнав подругу, Пеплогривка, как и всегда, сердито надувает щеки — но почти тут же не сдерживает смешок и шутливо пихает кресло в подлокотник. Получив от Иглогривки в ответ гримасу с высунутым языком, она тянется к кнопке раскрытия дверей лифта, как раз стоящего на их этаже — и в этот момент ее внезапно толкает сзади взявшийся невесть откуда парень лет двадцати в воинской форме. — Эй! — Иглогривка всегда быстро и остро реагирует на подобного рода ситуации. Она вызывающе смотрит на парня снизу вверх. — Извините, — произносит тот без особого раскаяния, забегая в раскрывшийся лифт. Пеплогривка придерживает дверь, пока Иглогривка в него заезжает, и с ужасом предвидит, что подруга сейчас учинит тут скандал. — Вообще-то, этот лифт предназначен только для пациентов. — Ей для этого вполне хватит промежутка времени от четвертого этажа до первого. Парень не отвечает, но по лицу видно, что он смутился и не знает, что сказать — поэтому дожидается, когда лифт доедет, чтобы быстро смыться. — Да ладно тебе, — бурчит Пеплогривка. Лифт замирает. — Мне все равно, — произносит парень, прежде чем исчезнуть в открывшемся проеме. Пеплогривка ожидает, что подруга сейчас выкрикнет: «Грубиян!», а то и стартанет за ним сдуру на своем «гоночном болиде» — но она остается на месте и молчит, глядя ему вслед. На лице у нее возникает странное выражение: совсем не оскорбленное, а больше задумчивое... Мрачно-задумчивое даже. Хотя, может просто так кажется из-за ее болезненного вида? В самом деле, откуда в ней сейчас силы для выяснения отношений... Сама Пеплогривка тоже не слишком-то злится, потому что в больницах люди всегда очень нервные, и их можно понять — мало ли, что там может быть с этим парнем или с кем-то из его друзей или родных, кого он пришел сюда навестить. Может там, в его личной истории, кто-то умирает — если так, то действительно, какое ему должно быть дело до норм общественного приличия?.. Пребывание в больнице даже в роли посетителя здорово развивает эмпатию и способность к всепрощению. Но это, в общем, единственный плюс подобного опыта. Конечно же, иметь возможность встречаться с Иглогривкой, болтать с ней о всяком, гулять, иногда есть принесенную ее матерью еду, дурачиться — это все Пеплогривке нравится. Но в глубине души она мечтает — и ей это даже временами снится — как они вдвоем выходят через заднюю больничную дверь, мимо дежурного охранника во двор, как обычно, но со двора внезапно идут к воротам, прочь отсюда, от сконцентрированных на этом клочке земли тревоги и уныния. Они делают шаг за ворота, а из-за ворот — еще дальше, так далеко, что покидают Город-на-реке, не оглядываясь. Все это время они держатся за руки и разговаривают: не про унылую школьную жизнь Пеплогривки, не про соседей Иглогривки по отделению и не про их болезни и, уж конечно, не про ее собственную болезнь. Они обе свободно идут, куда хотят, и их совсем ничего не ограничивает. Пеплогривка не рассказывает Иглогривке про этот сон и про другие похожие — зачем, если подобные пустые фантазии при свете дня лишь расстраивают? Тем более, ей и самой наверняка должно часто сниться что-то в этом духе. Скорее всего, она точно так же недоумевает по утрам, когда просыпается и обнаруживает, что не может пошевелить собственным телом ниже поясницы, как Пеплогривка в последнее время постоянно изумляется тому, что она вовсе не где-то «на свободе», а в плену своего одеяла, которое вновь потяжелело и взмокло от высокой влажности в доме. Это не говоря уже о том, что они просыпается и, каждая по-своему, почти сразу же начинают чувствовать боль. Сны снами, но в реальности у них полторы здоровые ноги на двоих: они не могут пойти, куда хотят — и все, что им остается, так это держаться за руки (когда те у Иглогривки не заняты кручением колес) и разговаривать. Впрочем, сегодня даже с этим как-то не складывается: проходит уже минут десять после сцены в лифте, а Иглогривка, погруженная в свою болезненную задумчивость, так и не произносит не слова. Обычно во время прогулок они делают круга два по больничному двору, не переставая находить темы для обсуждений. Потом Пеплогривка устает и садится на какую-нибудь скамейку, а Иглогривка ставит кресло на тормоз рядом — и даже тогда болтовня не прекращается. Сегодня они заходят уже на третий круг все в том же гнетущем молчании, и Пеплогривке это так непривычно, что она даже толком не обращает внимания на усталость. Она начинает перебирать в голове варианты: что между ними такое?.. — может, слова не ищутся потому, что прошло еще слишком мало времени с их последней встречи и Иглогривке пока нечего рассказать? Или, все-таки, подруге нездоровится вплоть до того, что ей тяжело даже шевелить языком? В чем бы ни была причина, Пеплогривка не считает себя в праве прерывать молчание первой. В какой-то момент Иглогривка действительно предлагает остановиться и говорит: — В палате ты спрашивала, не скучно ли мне, — она начинает спокойно и тихо, — и вообще, как я тут… — после этого откидывается на спинку кресла и прикрывает глаза. — Но что в принципе такого особенного может произойти со мной в этом месте?.. Да тут каждый день до боли похож на предыдущий. Никаких неожиданностей. «Никаких неожиданностей» она произносит с нажимом. У Пеплогривки что-то стискивает в груди. Она знает, что быть пациентом — уныло. А быть хроническим пациентом, к тому же ограниченным в передвижениях — мучительно. Она сама провела в больнице около месяца после перелома ноги, поэтому не понаслышке знает, о чем речь. Впрочем, то был всего месяц — а Иглогривка вот уже практически год остается узником этого места. Их опыт несравним. На самом деле, Пеплогривка никак не может понять, почему подруге нельзя уже просто поехать домой. Ее саму после травмы родители забрали из больницы сразу, как только стабилизировалось общее состояние, даже несмотря на то, что тогда она все еще опиралась на костыли и должна была каждые три дня посещать специальные физиопроцедуры. Да, сломанная спина — это не сломанная нога, а Медуница с Бурым — очень заботливые родители; но все же ни тот, ни другой аргумент не звучит достаточно убедительно, если хорошенько проанализировать ситуацию. Травма позвоночника накладывает на человека серьезные физические ограничения — с этим не поспоришь. Но за год жизни с этим Иглогривка, кажется, освоилась достаточно, чтобы обслуживать себя на базовом уровне: она может перемещаться с помощью коляски, переодеваться без посторонней помощи и даже частично мыться. Ей для этого нужна только правильно оборудованная среда: столы и раковина нужной высоты, поручни у кровати и ванны. Вероятно, мебель в дом подобрать может быть непросто, но поручни — вообще не проблема, их можно легко и быстро установить где угодно. У ее семьи что, совсем плохое жилье? — вряд ли. Судя по тому, что Иглогривке постоянно передают дорогие вещи (взять хотя бы ту электронную игру, которую она показывала сегодня), какие-то деньги у ее матери водятся. И кстати, о матери: проблема также не может быть в том, что дома некому будет присматривать за Иглогривкой — ее мать Милли не просто заботливая, она буквально гиперзаботливая: постоянное беспокойство о дочери заставляет эту героическую женщину ездить в госпиталь почти каждый день через половину города с пересадками, безустанно привозя ей все новые и новые пакеты, туго набитые едой, журналами и всякими безделушками… Пеплогривка даже уже напрямую спрашивала и Иглогривку, и ее мать: «Почему она все еще должна оставаться в заточении?» — и не получила ответа, который ее бы удовлетворил. Милли объяснила это так: «Ей в любой момент может стать хуже! Лучше не рисковать…» и, по ощущениям, просто повторяла слова врачей. А от самой подруги она вообще никаких внятных объяснений не добилась и в конце концов перестала их выпытывать, потому что боялась слишком на нее надавить. Вообще, наверное, в словах Милли все же присутствовало зерно правды: у Иглогривки бывают странноватые обострения, когда она внезапно теряет аппетит, тонус в мышцах и не может пару дней встать с кровати. Судя по всему, она также чаще, чем в среднем люди, теперь болеет распространенными болезнями вроде простуд и отравлений. Но учитывая то, насколько самоотверженна ее мать в заботе о дочери, и то, что из этого самого госпиталя прямо при Пеплогривке выписывали людей в куда более тяжелом состоянии (одна из медсестер как-то ненароком обмолвилась, что это из-за нехватки палат), упорное нежелание выпускать Иглогривку из больничных стен выглядит странновато и даже подозрительно. Но самый главный контраргумент строится именно на отношении самой Иглогривки к ее состоянию. В плане крепости духа и жизнелюбия она явно даст фору многим «здоровым» людям: стремящаяся быть самостоятельной, насколько это возможно, сильная, не теряющая чувства юмора — вот такая она. Такой Пеплогривка ее знает. И даже думает все чаще, что в своем неудержимом кресле-болиде та куда больше приспособлена к жизни, чем она сама. Кажется, она могла бы выйти — ну, точнее выехать — за эти проклятые ворота и преуспеть. Сделать что-то классное. А ей этого просто не позволяют. И, что страшит на самом деле, так это очевидное наблюдение: чем дольше Иглогривка остается в больнице, тем сильнее характерные для больниц чувства подавленности и апатии пожирают ее изнутри. Тут уж сколько ни отмахивайся от разговоров о плохом и сколько ни обращай печальные новости в шутку, наступит день, когда и на это просто не остается сил. То есть, сегодня Иглогривка решила не гнаться за грубым незнакомцем — а через некоторое время она может перестать кататься с Пеплогривкой наперегонки по пустым коридорам. А если она также в какой-то перестанет находить удовольствие в тренировках рук? Да она же сама сказала вполне прямо, что ее сегодняшнее неважное состояние — это «неизбежный побочный эффект сидения в четырех стенах». Так почему же…. — …лучше скажи, как у тебя дела, — все еще тихий и мягкий, голос подруги вырывает ее из раздумий. — В том удивительном мире за забором, где каждый шаг сулит миллион возможностей, какие же приключения нашли тебя за прошедшие пару дней? Пеплогривку такая форма вопроса застает врасплох, ведь несмотря на очевидную шуточность, звучит она вполне себе в тему. Сбросив с себя остатки оцепенения, она бодро отвечает: — Приключения, ни то слово! — Но уже после этого понимает, что ей не так-то просто подобрать слова. Как вообще рассказать про все то, что с ней произошло за эти два дня, в особенности за вчерашний? Да и все ли стоит рассказывать?.. Нет, Пеплогривка не собирается ничего умышленно скрывать от подруги — дело больше в том, что она все еще не очень-то доверяет своей собственной памяти. Наутро все чудеса вчерашнего дня стали казаться сном, а даже если Пеплогривка расскажет про них с абсолютной верой, что они происходили взаправду, едва ли Иглогривка ей поверит. Она сама может еще бы и поверила в чудесное спасение от ареста благодаря таинственной незнакомке, которая впоследствии оказалась ее одноклассницей, но вот светящиеся руки… это уже как-то слишком. Поэтому сначала она говорит то, что несомненно является частью объективной реальности: — К нам в класс внезапно перевели новенькую девушку. Она, вроде бы, хорошая… ну, интересная. И мы с ней, вроде как, заобщались немного. — На середине фразы ее голос почему-то начинает сквозить нервозностью. — Я надеюсь, что мы сможем подружиться. Уже говоря это, Пеплогривка задумывается, а не начнет ли Иглогривка ревновать. Ей, конечно, стыдно от такого предположения — но мысль уже подумана и назад ее не взять. Она быстро додумывает: даже если и начнет, то что тут такого? — наверное, вполне нормально ревновать свою единственную подругу, которую видишь раз-два в неделю по паре часов, к полноценной жизни, полной новых знакомств и событий… или скорее наоборот, полноценную жизнь ревновать к подруге? Пеплогривке становится не по себе от такой мысли. А на лице Иглогривки нет ничего похожего на ревность, только тонна удивления: — Хах, новенькая? За полгода до выпуска? — Ее глаза подозрительно сощуриваются. — Хм… И этим сощуренным взглядом она пристально смотрит на Пеплогривку, ничего не говоря, будто хочет вытянуть из нее что-то: какие-то еще слова, а может — признания. Пеплогривке знаком этот взгляд: она его получает всякий раз, когда берется поделиться какой-нибудь историей, но опускает подробности, посчитав их недостаточно значимыми. — А еще что произошло? — кажется, на этот раз Иглогривка действует с особым напором. Пеплогривка колеблется, не зная, что ответить. И одновременно понимает, что своим колебанием уже выдала, что действительно кое-чего не договорила. Теперь та не отступит, пока не вытащит из нее все до последней подробности. Какие методы у нее обычно в ходу?.. — шантаж, угрозы (такие же несерьезные, как ее обычные шутки) и мера физического наказания в виде щекотки. Пеплогривка усиленно думает, что ответить, и параллельно ждет. Ждет, пока что-то из этого будет применено к ней… — Ты можешь мне сказать, — но это, кажется, что-то новенькое. Иглогривка придвигается к ней всем телом, сползая бедрами на край кресла. После этого делает сосредоточенный выдох и вдруг заявляет: — Я обещаю, любой твой секрет уйдет вместе со мной в могилу. От такого заявления Пеплогривке становится не по себе. В такой обстановке, в такой вечер, когда на душе и так неспокойно, можно было и без упоминания могил обойтись... И все же, вздохнув, она наконец собирается с силами: — М-м… помнишь… мои белые полосы на руках? — Она демонстрирует подруге перебинтованные руки. — Как бы так сказать это… короче, они теперь уже не белые. В ответ на это Иглогривка медленно кивает, вдумываясь в смысл ее слов. А затем так же спокойно, даже можно сказать, невозмутимо спрашивает: — А какие? — Меня удивило, кстати, что ты не спросила ничего про бинты. — Отчасти намеренно уходя от вопроса, Пеплогривка хмурится в ее сторону. — Сегодня все, с кем ни заговорю, спрашивали… — И что ты им отвечала? — очередной вопрос. — Неправду. Та кивает еще дважды, теперь быстрее. — Но мне ты ведь скажешь правду? — Она кладет руку на подлокотник скамейки, как будто ожидая от Пеплогривки, что та положит свою сверху или рядом. — Да, я… — Пеплогривка наконец расслабляется, напомнив себе, что с ней она все-таки может быть искренней, и лишь на всякий случай добавляет: — Но учти, в могилу!.. Иглогривка смеется и жестами показывает, как она закрывает рот на замок, а затем выкидывает ключ в кусты. Это все по-прежнему скорее ради шутки — потому что Пеплогривка не помнит, чтобы подруга с кем-либо откровенничала о собственных переживаниях и проблемах, а уж тем более о чужих. Она из тех, кто хорошо хранит секреты. К тому же, она сама доверила Пеплогривке секрет сегодня, так что теперь они одинаково обязаны друг другу молчанием. — Ладно. — Пеплогривка собирается с силами и, вместо того чтобы пытаться что-то еще объяснить, просто рвет узел и разматывает бинты. Надо сказать, какая-то ее часть искренне ожидала, что под бинтами ничего не окажется: лишь ее обычная кожа, покрытая тонкими бледными линиями шириной с капилляры — «родимыми пятнами» — максимум слегка потемневшими от загара, от грязи или от пота. Да, это было бы абсолютно логичным окончанием вчерашней истории, и, хотя конечно заставило бы ее почувствовать себя дурой, в конце концов успокоило бы, вернуло бы все на круги своя. Но когда она убирает в сторону бинт, то видит то же, что утром — витиеватый узор на коже, каждый виток которого толщиной уже примерно с мизинец. Серебристый, чуть поблескивающий орнамент, покрывший ее руки подобно кружеву. — Скажи мне вот что, — произносит Иглогривка, по-прежнему глядя на все это с поразительной невозмутимостью. — Ты всегда говорила только про руки и показывала только руки. Но я не припомню, чтобы ты прямо утверждала, что эта штука у тебя только на руках. Может, еще где-то на теле? — Да… вообще-то да. — Пеплогривка решает быть честной до конца. — На груди тоже есть что-то подобное. Словно паутина, эти тонкие… в смысле, до недавнего времени тонкие, ну а теперь уже не очень… ниточки идут к плечам, а от плеч — на руки. Поэтому все предположили — врачи, я имею в виду, и родители — что это какая-то врожденная особенность кожи. Сбой в каких-то процессах в организме или что там может быть… Родители рассказывали Пеплогривке, что ее «особенность» здорово удивила врача-акушера и, кажется, вообще всех врачей в роддоме. Однако время ее рождения некстати пришлось на эпоху всеобщего хаоса: это был -1-й год — Старое Время тогда заканчивалось и Старый Мир рушился с треском. На пороге Великого Объединения Земель у всех были заботы поважнее, чем изучение какой-то невиданной болезни, так что Пеплогривку с матерью даже спокойно выписали. Лишь потом, несколько лет спустя, когда обновленное общество стабилизировалось и возродились научные и здравоохранительные институты, мать стала водить Пеплогривку по врачам и водила до тех пор, пока один (или «одна»?..) из них не уверил(а?), что беспокоиться совершенно не о чем. Что это «редкий, но совершенно не опасный феномен кожной мутации, вызванный…» — чем вызванный, Медуница пересказать не смогла. Хотя, казалось бы, тоже была человеком науки. В любом случае, ни мать, ни ее саму никто не предупреждал, что в течение жизни эти линии могут изменяться. — На груди и плечах тоже стали потолще… хотя, кажется, не так сильно… — «И я не знаю, светились они вчера», добавляет Пеплогривка про себя. — Это… да уж, когда я говорю об этом вслух… — Она замолкает, все еще не в силах подобрать слова. — Иглогривка, почему ты молчишь? — Да как-то… не знаю даже, что и сказать, — ее голос снова звучит спокойно, прямо-таки буднично, это почти даже начинает раздражать. Но когда Пеплогривка, переполняемая эмоциями растерянности и страха, вглядывается в ее лицо, то замечает, что оно как будто еще сильнее осунулось. Посерело. На него словно бы лег отпечаток глубокой, упорно сдерживаемой печали… Или усталости, сложно определить наверняка. — Может, мне все-таки стоило сразу сказать родителям? Сходить к врачу… Тут Пеплогривка замечает, что взгляд Иглогривки направлен куда-то вбок. — Не надо к врачу, — отрезает та резко. Затем снова поворачивается к ней. — Знаешь, если я что-то и могу тебе посоветовать в данной ситуации, то только то, что в этой жизни не стоит слишком сильно полагаться на врачей. Это высказывание — что-то явно очень личное. По тому, как Иглогривка резко вжимает обе руки в подлокотники кресла и нервным, лишь наполовину осознанным движением приподнимается на них, можно понять, что она сейчас подумала о себе: о своей судьбе и о трагедии, перечеркнувшей ее раз и навсегда. — Слушай… — только теперь Пеплогривка протягивает к ней руку. А вспомнив, как теперь выглядит эта рука, нервно оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что никого нет поблизости. — Я заметила… ты сегодня выглядишь похуже, чем в прошлый раз. В плане… — Да, немного приболела. Ничего… серьезного. Это неизбежно. — В каком плане «неизбежно»? — В плане «ожидаемого течения болезни». В плане прогнозов и сроков. В плане бесполезности врачей. Это не звучит как что-то, что она планировала сказать ей даже секунду назад — но, наверное, тоже поддалась моменту, потеряла самообладание под влиянием переполнившей воздух искренности. За неуловимое мгновение ее безэмоциональное, гладкое лицо искажают морщины, совсем не свойственные возрасту — она жмурится и отчаянно мотает головой. Большая капля пота стекает у нее по виску. Пеплогривка смотрит на эту каплю, пораженная. — Ты… я не понимаю. — Ее сердце начинает биться быстрее. — У тебя же травма позвоночника. Я думала… в смысле… куда такая «болезнь» может «течь»? Иглогривка стирает каплю рукой, а затем давит тыльной стороной ладони на лоб пару секунд, как будто пытается приглушить острую головную боль. Когда она отвечает, то ее голос снова звучит спокойно, но лицо остается напряженным: — По факту говоря, даже травма позвоночника может вызывать прогрессирующие осложнения. Но… — Она устало улыбается и качает головой. — Разве я когда-то говорила, что у меня только травма позвоночника? С этими словами ее рука тянется к воротнику на свитере, и она оттягивает его, как будто хочет захватить побольше воздуха или собирается снять свитер с себя — но в итоге просто отпускает. Пеплогривка не знает, что ей отвечать. Она не знает, как вести подобные разговоры. Ее разум пуст, а сердце продолжает биться слишком быстро, чтобы можно было дышать и говорить одновременно. Закатное солнце делает все силуэты вокруг более резкими и отчетливыми: рассеянный облаками свет с каждой секундой становится все холоднее и все прозрачнее. Оглядевшись, Пеплогривка вдруг осознает, что стало уже практически темно — но как тогда она смогла до этого разглядеть каплю пота у Иглогривки на виске?.. Сейчас, растерянно моргая, она не может уже даже прочитать ее взгляд — все, что находится перед ней в эту секунду, постепенно тонет во мраке. И тем не менее, она все же… — Почему ты смотришь туда? — Пеплогривка замечает, что голова подруги вновь повернута куда-то вбок — к кустам за прогулочной дорожкой, шагах в пятнадцати-двадцати от места, где они сидят. Она прослеживает траекторию, и ей даже чудится там какое-то шевеление — но Иглогривка вдруг резко вытягивает руку, как будто хочет закрыть ей глаза. — Будущее… — Она вздыхает. — Смотрю в темноту и вижу. Будущее. — Чье? — Да так. Шучу я, в общем, забудь, — ни с того ни с сего ее голос вновь начинает звучать бодро. Пеплогривка все еще пытается заглянуть ей за руку, но та делает вид, что ставит ей щелбан, и приходится отстраниться. — Эта больница, она у меня последние силы забрала, а теперь вот забирает рассудок. Великие Звезды… Что-то я совсем расклеилась. Нехорошо это. За одно мгновение Пеплогривка словно ослепла. Только что не видела глаз подруги — а теперь уже не видит ее лица вообще. Что там на нем, в густеющей темноте: улыбка или гримаса? Сердце по-прежнему стучит на пределе скорости, и знакомый жар начинает подниматься от позвоночника… — А вот по поводу этих твоих странных метаморфоз, — в голосе Иглогривки уже не слышится совсем никакого напряжения. — Не могу объяснить, почему я так говорю… ладно, посчитай это за интуицию. С ними пока ничего не надо делать. Вот серьезно, просто забудь и не парься. Когда о чем-то слишком много думаешь, то оно только сильнее беспокоит. — «Не парься!» — выпаливает Пеплогривка неожиданно зло. — Ну а вдруг это тоже какая-то болезнь? Вдруг вообще смертельная?! Та склоняет голову набок, будто раздумывая. Снова оттягивает ворот свитера и снова его отпускает. А затем говорит: — Что ж, если ты так серьезно это подозреваешь, то напомню тебе, что мы с тобой находимся в госпитале. — Иглогривка кивком указывает в сторону двери, из которой они до этого вышли. — Также напомню, что это главный воинский госпиталь во всех Землях. Если здесь не разберутся, что с тобой такое, то ни в какой другой больнице уж и подавно… ты можешь к ним пойти и спросить да хоть сейчас. Волна раздражения — испытывать раздражение сейчас ей, конечно, не нравится, но она ничего не может с этим поделать — проносится сквозь все ее тело снизу вверх и едва не вырывается наружу в виде еще какой-нибудь агрессивной реплики. Но уже на подходе к гортани раздражение глушится острым уколом испуга. В принципе, а в чем Иглогривка не права? Если она подозревает, что болеет, то пойти с этим к врачам будет самым логичным… — Что? Не хочешь? — Иглогривка, впрочем, читает ее мысли. — Тогда я тебя не понимаю. И с чего вдруг она начала говорить таким тоном? Это не смешно. — Ты не можешь не понимать, что мне дико страшно, — слова в конце концов выходят наружу и даже не в слишком агрессивной форме. — Тебе, наверное, тоже должно быть… раз у тебя есть какая-то прогрессирующая «болезнь». Это все ужасно. Без сомнения. Н-но… Ты-то хотя бы знаешь, что это за болезнь! — Я не говорила, что знаю. Пеплогривка замолкает. Она тупо смотрит на подругу, а та спокойно смотрит на нее в ответ. Очертания вокруг становятся все менее и менее четкими: и нет, они не «плывут», как бывает, когда плачешь, а будто бы «рассеиваются» — обычные контуры вещей превращаются в неаккуратную штриховку, а предметы и лицо напротив просто расползаются на дрожащие бесформенные пятна. Пеплогривка подносит ладонь к глазам, ожидая, что на ней останутся слезы, что хоть как-то могло бы объяснить странности со зрением — но глаза совсем сухие. Такое ощущение, что на ее взгляд — не физически, а где-то на уровне мозга — наложили фильтр. Она жмурится и сгибается, почти касаясь лбом коленей: — Я уже… вообще ничего не понимаю. Что с тобой такое и с этой больницей…. — Я ничегошеньки не знаю наверняка и ничегошеньки не могу тебе ответить, поэтому просто повторю еще раз: не доверяйся врачам. Может быть, и не стоит говорить «в этом мире…» Но как минимум, в этом Городе. Слезы не заставили себя ждать. Пеплогривка чувствует, как ее веки становятся тяжелыми, и горячие капли резко, без предупреждения, начинают стекать по запястьям. Она пробует посмотреть перед собой, но тут же снова жмурится, потому что темнеющая и распадающаяся картина перед глазами, которую она никак не может объяснить и прояснить, заставляет ее мелко дрожать. В какой момент это началось? И что с ней происходит? Страх нападает резко, из засады, и пожирает ее живьем. Вчера и сегодня весь день она как-то старалась не думать: отвлекалась на попытки понравиться Остролистой, а затем на беспокойство об Иглогривке. Но сейчас в ее голове четко обозначилась мысль: с ней творится что-то страшное и она вообще никак не может это контролировать. — Мои глаза… они сейчас… — Пеплогривка, успокойся. — Она слышит, как ладонь Иглогривки снова с легким стуком ложится на поручень скамейки. — Подойди сюда. Будто пребывая в трансе, она послушно встает, не разжимая век. Теплый, мягкий, знакомый голос подруги управляет ей — манит, успокаивает и дает хоть какую-то опору в мире, который за считанные часы стал казаться абсолютно незнакомым, чужим и даже опасным. Встав напротив Иглогривки, она чувствует прикосновение ее ладони к бедру и наклоняется. Становится на колени, прямо на холодную землю, покрытую травой. Немного открывает глаза, чтобы увидеть перед собой силуэт девушки, сидящей на кресле с расставленными руками. Пеплогривка подается вперед и обнимает Иглогривку, стараясь сильно не наваливаться на нее — колеса коляски все же издают пронзительный скрип, но подруга обнимает ее в ответ, не говоря ни слова. Погружаясь в тепло чужого тела, Пеплогривка на какое-то время абсолютно забывает про мир вокруг — все ее беспокойные мысли затихают, а разум заволакивает пелена уютного мрака. Когда Пеплогривка наконец отстраняется, то открывает глаза с опаской. К ее огромному счастью, контуры окружающего мира вновь становятся четкими, а загоревшийся рядом фонарь освещает на лице Иглогривки улыбку. — Вот и славно. — Заметив, что Пеплогривке лучше, та опять откидывается на спинку кресла. — Я понимаю… тебе страшно. Мне тоже было. Но на своем опыте я поняла, что волнения и страх не несут ни малейшего смысла, если их нельзя успокоить каким-то конкретным действием. И в любом случае, в состоянии острой паники лучше не принимать никаких решений. Подожди хотя бы до завтра, а затем уже со свежей головой решай, как тебе поступать. Это не какая-то проблема, с которой можно разобраться самостоятельно... но ведь и не каждого стоит просить с этим помочь. Пеплогривка кивает. Решив не садиться обратно на скамейку, она стоя запрокидывает голову в черное небо и позволяет вечернему ветру обдувать себя. Давление сходит, жжение в груди отпускает, в голове проясняется — Иглогривка пристально смотрит на трость, которую та оставила лежать прислоненной к скамейке, но говорит про другое: — А что касается твоей новой возможной подруги, — ее голос вновь на секунду сквозит напряжением. — Опять же, лично я бы не советовала тебе доверять ничему слишком «новому»… «Все-таки ревнует?» — проносится в голове Пеплогривки, но затем она наконец замечает, что стоит без опоры, и именно в этот момент ее нога предательски подгибается, так что ей приходится осесть бедром на скамейку. — …но с другой стороны, если от «старого» нет никакого толка, то оставаться со старым тоже довольно глупо. — Иглогривка! Я не имела в виду… — Все еще находясь в процессе поиска баланса, Пеплогривка пытается уверить подругу, что не собирается менять ее на Остролистую или что-то в этом духе. Хотя, если честно, она сама уже не совсем уверена, о чем каждая из них говорит. — Я тоже не имела, — та лишь отмахивается. — Просто плохо выразилась. Я хотела сказать… да… я не так хороша в словах. Хочу помочь и поддержать, но могу только талдычить банальности. Чувствую себя совсем бессильной. — Не наговаривай на себя. — Ах, собачье дерьмо! — Пеплогривка никогда прежде не слышала, чтобы Иглогривка так выражалась. — Такие «серьезные» разговоры ужас как утомляют. И чую, врач меня скоро хватится… Давай сделаем еще круг по двору, и я пойду к себе. Пеплогривке ничего не остается, кроме как согласно кивнуть. Она по-прежнему плохо понимает, что это все сейчас было. Вот это все. Ткань реальности в ее глазах ползет по швам (хотя это уже сравнительно не ново) — а настроение Иглогривки меняется быстрее, чем у Светлоспинки, когда той наскучивает носить маску милой девочки. Фиг с ней, с реальностью — но этот новый второй момент заставляет подпустить к себе мысль, которую Пеплогривка, как правило, старательно от себя отгоняет: Иглогривке бывает паршиво, как и любому другому человеку, просто обычно она старается, чтобы негативные эмоции не накрывали ее, когда Пеплогривка рядом. У нее тоже есть маска, а может, и целая их коллекция — специально для нее. — Не придавай много значения тому, что я тут несла… правда, как-то неправильно все получилось. — И Иглогривка будет, хоть с опозданием, подбирать одну из масок, чтобы скрыть свои настоящие чувства. — Кажется, у меня температура. Если хочешь, воспринимай это все, как горячечный бред. Пеплогривка машинально протягивает руку к ее лбу, но лоб оказывается не таким уж и горячим. — Мне жаль, что я… ничем не могу помочь, — продолжает та вдруг, потупив глаза. — Ведь я все время заперта здесь… и буду продолжать быть здесь до самого конца… Я бесполезна и бессильна. А ведь могла быть с тобой, могла бы помогать тебе преодолевать все это… могла бы… — Ты обязательно выздоровеешь. В смысле… гхм... выйдешь отсюда. А пока этого не произошло, я буду продолжать приходить. — Пеплогривка улыбается ей, искренне. — Один, два, пять раз в неделю — сколько нужно… Пребывание в больнице учит эмпатии и всепрощению. — Приходи, когда я попрошу. …ложь часто бывает во благо. — Только не забудь в следующий раз прийти с коробкой из моего тайника. Это важно. Из-за всех этих потрясений Пеплогривка действительно чуть не забыла. Да, ей обязательно нужно будет это сделать... Даже если окажется, что она и правда смертельно больна, ей, видимо придется дожить как минимум до следующей недели, чтобы исполнить свое обещание. — Пока. Уже уходя в сторону ворот, она понимает, что Иглогривка забыла отдать ей обещанные абрикосы. Впрочем, плевать — у Пеплогривки все равно нет аппетита. Она не знает, как будет объясняться перед родителями, когда вернется домой. Она не знает, как сегодня заснет. Она боится, что ей снова приснятся хорошие сны. — Пока. Береги себя. Иглогривка смотрит удаляющейся Пеплогривке вслед. Нет, вообще-то она не забыла про абрикосы — просто решила, что все-таки съест их сама. Гибель абрикосов всяко наступит быстрее, чем ее собственная. Идея обожраться абрикосами на пороге ухода из материального мира звучит как план — в конце концов, ее материальное тело особых последствий все равно уже не почувствует. От этой мысли она смеется в голос и так сильно запрокидывает голову, что чуть ли не переворачивается вместе с креслом назад. «По крайней мере, скоро мои ноги снова будут мне принадлежать». Она снова смотрит в сторону кустов, но теперь уже даже не пытается высмотреть там кого-то конкретного, а просто посылает пожелание к Звездам: — Береги ее.

***

Остролистая так и не смогла установить однозначно, была ли ее позиция скомпрометирована — а проще говоря, заметила ее девушка в коляске или все же нет. Не очень понятно вообще, почему та вдруг стала кого-то высматривать в кустах, ведь Остролистая скрупулезно следовала инструкциям, регламентирующим процесс ведения безопасной слежки. Она приняла в расчет все известные меры предосторожности: была в темной, не издающей звуков одежде, держалась на максимальном расстоянии, которое позволяло ей хоть что-то разглядеть (увы, не расслышать), а также подобрала себе укрытие в таком месте, куда вообще не падал свет. И все же девушка в коляске в какой-то момент начала поглядывать в ее сторону так, как будто ощутила ее присутствие нутром. Могла ли это быть просто случайность?.. Еще раз проанализировав свои наблюдения, Остролистая приходит к выводу, что все же как такового ее укрытия «Колясочница» (такое кодовое имя Остролистая дала подруге Пеплогривки и так же обозначила ее в предварительном отчете), не рассекретила. Ее взгляд блуждал по кустам совершенно хаотично, как будто она только хотела или даже надеялась кого-то там высмотреть — но безуспешно. Здесь куда больше, на самом деле, удивила и напрягла Пеплогривка: каким-то образом она, бросив взгляд в сторону всего лишь раз, умудрилась посмотреть именно в ту точку, где Остролистая пряталась за деревом. Опять же, судя по дальнейшей ее реакции, ничего конкретного она не разглядела — но все же момент вышел опасный. Остролистая стирает со лба пот. Вот именно такие неожиданности она больше всего не любит в своей работе. Тщательно спланированные действия, продуманные до мелочей полевые операции — вот так просто берут и срываются по велению простой «случайности»! Если бы все пошло не так лишь из-за интуиции Пеплогривки, то Остролистая не была бы в этом виновата… А она не хочет провалиться, не будучи виноватой. Это несправедливо. Внезапно опомнившись, она настороженно вертит головой по сторонам, чтобы убедиться, что никто больше не может ее видеть — но больничный двор совершенно опустел после того, как раздвижная дверь захлопнулась за спиной Колясочницы. Подошли к концу часы посещения, и все пациенты вернулись к себе в палаты: теперь одно за другим загораются желтым на черной стене здания окна — в этой теплой желтизне то и дело мелькают расплывчатые фигуры. А на безжизненном дворе к этому времени солнечный свет растворился уже совсем, и стало веять пронизывающим кости холодом. Коммуникатор, прикрепленный к широкому ремню у Остролистой на запястье, внезапно посылает по ее покрытой мурашками руке едва заметную вибрацию. Нахмурившись, она вставляет закрепленный за ухом наушник в слуховой проход. — 11-48, прием, — говорит, поднеся устройство ко рту. «Это штаб», — раздается в наушнике. Голос звучит неожиданно чисто — на линии почти нет помех — поэтому Остролистая узнает его сразу. — «Ответ на запрос об установлении личности, отправленный на главную приемную станцию Девятого Отделения шесть минут назад». — Номер пульта? — Остролистая выдыхает сквозь зубы. — Мой личный канал оперативной связи. — Судя по небрежности тона, дальше Листвичка не намерена соблюдать регламент. — Это частная линия, так что можно без официоза. Поразительно. Учитывая то, что у Остролистой вся операция только что чуть не пошла по одному нехорошему месту, становится очень трудно не вспылить, тем более что ей, считай, разрешили. Но взяв себя в руки, она говорит просто: — Зачем давать по частной линии ответ на служебный запрос? — В целях безопасности? — она может представить, как после этого, отодвинувшись от микрофона и откинувшись на свой крутящийся стул с колесиками, Листвичка разводит руками. — У тебя же строго секретная миссия, а разговоры с дежурных пультов записываются. — И мой запрос тоже записали. — Одним неотвеченным запросом больше, одним меньше. — Следует короткая пауза и приглушенный характерный звук, с которым женщина отпивает что-то из кружки. — Мало ли что могло случиться. Никто ничего не заподозрит. Возникает непреодолимое желание отвести приемное устройство подальше от лица и смачно выругаться. Однако если это частная переговорная линия главного супервайзера НИП Бастет, Листвичке должно быть, слышно даже, как проезжают в пятнадцати метрах отсюда по шоссе машины. С таким же успехом можно ругаться прямо в динамик, все равно она внимания не обратит. — Ладно, наплевать, — разговаривая с Листвичкой, Остролистая всегда непозволительно быстро начинает терять терпение. И «смачных» ругательств она толком не знает все равно. — Что там с моим запросом? Личность установили? Можешь передать данные? — Мм, за шесть минут? Много хочешь. — Листвичка прерывается, и в тишине слышен шелест бумаги. — «Пациентка Центрального госпиталя в инвалидной коляске, волосы темные, возраст около 15–18 лет, *расплывчатое* фото прилагаю». Мда уж. Напомню тебе, что у нас нет прямого доступа к спискам пациентов каких бы то ни было больниц, так что пришлось бы по заданным параметрам сканировать весь Реестр. Это в лучшем случае заняло бы минут тридцать, если бы система снова не полетела от такого объема данных… Серьезно? Листвичка до сих пор пытается поучать ее, да еще и в таком надменном тоне, несмотря на то что больше не является ее наставницей — да вообще никем ей больше не является с формальной точки зрения. И делает даже не для того, чтобы донести какие-то знания, помочь ей эффективнее делать свою работу, а просто так, чтобы потешить свое эго, мол: «Снова эта малявка позорится, задает такие тупые вопросы». Да Остролистая прекрасно знает, сколько обычно занимает сканирование базы жителей Земель по первичным параметрам и идентификация личности! И она бы ни за что не поверила, что все уже готово, если бы ей позвонил дежурный оператор. Но ей звонит гребаная Листвичка, вообще мало ли что она может! — Почему. Ты тогда. Со мной связалась? — Ее всю уже просто распирает от бешенства. — А потому что нет смысла в стандартной процедуре идентификации. — Листвичка продолжает быть спокойна до состояния наплевательства. — Даже твоей мутной наводки достаточно, чтобы понять, о ком речь. — Кто-то, кого ты знаешь? — Остролистая понижает голос — ладно, хоть какая-то полезная информация. — М-м… ну как. Тут на самом деле вопрос, а почему ты не знаешь и расходуешь зря ограниченные серверные мощности. — Своим следующим предложением Листвичка застает ее врасплох. — Собственно, чтобы это спросить, я с тобой и связалась. Поучительный тон бывшей наставницы звучит все так же высокомерно, но на этот раз Остролистая не спешит ответить колкостью. Нет, до такой степени Листвичка не стала бы над ней издеваться — выходит, она правда что-то упустила?.. От растерянности забыв, как дышать, она пробует понять, что именно, и в мыслях даже начинает мерцать некое озарение — но Листвичка уже не выдерживает паузы и продолжает: — Ладно, допустим, с памятью на лица у тебя туго. Про это я в курсе. Даже одно время отдельно помечала это профайле… Образ: невнятное воспоминание, слабая зацепка, скопление цифр и букв. Неразборчивые черты лица, но черным по белому прописанные приметы: темные волосы, 15–18 лет, коляска… Ну нет, спокойное дыхание Листвички в наушнике и ее насмешливый голос никогда не дадут ей вспомнить. — Да хватит! — шипит она, бросая руку с коммуникатором вниз. — ...может, если я скажу имя, ты вспомнишь все остальное. — Листвичка продолжает без запинки. — Иглогривка. Неразборчивое скопление действительно тут же формируется в четкий портрет. Казалось бы: откуда ей знать это имя и зачем его запоминать? — но видимо, имя или наименование всегда требуются памяти для того, чтобы за него, как за якорь, зацепились все остальные строки личного дела. Теперь до Остролистой доходит, и ее захлестывает стыд. — Из резерва Штормового отряда?.. — Она медленно возвращает микрофон ко рту. — Она самая. Инцидент, в котором она сломала себе позвоночник, наделал много шуму. — Падение опорной колонны во время вылазки в старый штаб? — О, это-то ты вспомнила. — Листвичка хмыкает. — Ладно, не буду больше тебя мучить, вот обещанный ответ на твой запрос: Иглогривка, 16 лет, личный номер уж прости, не помню — его пробьешь сама, если надо. Сотрудник Девятого Отделения в резерве. «Погасший медиум» — угасание наступило в результате тяжелой травмы позвоночника. Хм... Про семью, про место рождения и учебы, надо? — Дерьмо. Почему моя цель находится в близком контакте с сотрудником Бастет? — А почему нет? Они раньше учились в одном классе. Устав пока не запрещает сотрудникам заводить дружбу с не-сотрудниками. — То есть, по-твоему, это просто совпадение? — Остролистая начинает нервно теребить пальцами карман на штанах. Ей такое положение дел кажется подозрительным. — Скорее всего. — Но Листвичке, судя по всему, не кажется. — Стой... Почему тогда Иглогривка не доложила? Она же должна была понять.... — Доложила. Только что. — А-а? Вот это еще более странно. Забыв, что обещала себе уже тысячу раз в разговоре с Листвичкой, как и с любым другим начальством, сохранять такт и выдержку, Остролистая начинает тараторить, пытаясь объяснить ей несостыковки в ситуации: — Она училась с «целью» в одном классе. И судя по всему, даже сейчас они, как минимум, время от времени встречаются. Общаются… близко. Не знаю, что там сейчас у нее под повязками — издалека не смогла разглядеть — но даже до этого линии Печати были вполне различимыми! И они явно появились у нее не позавчера… Иглогривка никак не могла не понять, что это Печать! — Выходит, что могла. Остролистая не может избавиться от чувства, что ее окружают одни идиоты. Что Иглогривка, что Листвичка, которая так спокойно это воспринимает. Да как вообще можно?.. — Остролистая остервенело ковыряет землю носком ботинка. Листвичка молчит. — Благодарю за помощь. — И все-таки, в каком-то смысле ей вдруг становится легче. На том конце провода перестают отвечать. — 11-48, конец связи. Осознав вдруг вопиющую безалаберность своих коллег — как младших, так и старших — Остролистая прогоняет от себя жгучее раздражение и впускает внутрь греющую сердце мысль о том, что вся ее последующая жизнь, похоже, обещает быть куда проще, чем ей казалось. Она-то думала, что ее ожидают годы изнуряющей борьбы: за признание, за высокое воинское звание и за уважение окружающих — но если все будет продолжаться в том же духе, то она без особых проблем обойдет своих невнимательных и небрежных коллег в глазах Сумеречницы. Она — хороший агент, возможно даже, станет когда-то лучшим агентом Бастет. Ей не хватает только опыта, но учитывая, что она не ленится работать и посещать тренировки (опять же, в отличие от некоторых), скоро и это перестанет быть проблемой. Остролистая вынимает наушник и еще раз предусмотрительно оглядывается. Чувствуя подъем сил, она позволяет себе постоять немного и перевести дух перед тем, как вернуться в штаб — работа для нее на сегодня закончена — взгляд сам собой возвращается к желтым квадратам на больничной стене. В этот момент рука под проклятой перчаткой ни с того ни с сего начинает чесаться. Остролистая стягивает ее зубами и трет тыльную сторону ладони о ремень на штанах, чтобы унять зуд. Ее ладонь в этом месте расчерчена плотным узором перекрещивающихся темных полосок — редкие участки белой кожи между ними почти сияют в темноте. Свет в крайнем окне четвертого этажа внезапно выключается. «Я должна управиться… даже быстрее, чем за неделю. — Она не обращает на это внимания и, натянув перчатку обратно, идет прочь.

***

«Она такая осторожная или просто дерганная?» Орешница щурит уставшие глаза, провожая Остролистую взглядом до тех пор, пока ее невысокая проворная фигура не растворяется в листве. Вынужденная почти час провести в одной позе, теперь она наконец-то может расслабиться — и первым делом опирается руками на спинку старой деревянной скамьи, стоящей рядом. Скамья громко скрипит, но двор остается неподвижен. — Хах. — Она произносит вслух, чтобы выпустить из себя скопившееся внутри напряжение. Если бы Остролистая заметила ее, придумать хоть какое-то оправдание своего пребывания в центре клумбы, полной пока еще не распустившихся цветов, было бы сложновато. Но «бдительный» взгляд упорно скользил мимо, хоть Орешница даже не делала ничего особенного, чтобы спрятаться, а просто встала в тень и не шевелилась. — Ну и ну. Что тут вообще такое получается?.. «… и что мне с этим делать?» — добавляет уже про себя. Она хлопает себя ладонью по лбу и тут же морщится от легкой боли — старая сухая доска, за которую она до этого схватилась, засадила ей занозу в основание большого пальца. — Единственный шанс, смутное представление о происходящем и такая иллюзорная надежда на успех… — продолжая бормотать, Орешница подносит руку к лицу и начинает выковыривать занозу длинным тонким ногтем. — Хах. Впрочем, пока все идет просто замечательно. Отчаявшись вытащить занозу, она сует палец в рот, смачивает языком кожу, а затем убирает руку в карман. «Попрошу у Безликой пинцет…» — с этой мыслью наконец и она покидает темный больничный двор. В этот самый момент в темной палате на четвертом этаже женский голос из коммуникатора произносит: «Еще не время».