Глава 1-4: Доступ

Продолжать притворяться, что ничего не происходит, оказалось худшей идеей. Пеплогривка бредет по краю тротуара, шатаясь, и не замечает ни машин, ни прохожих, ни льющего ей на голову холодного дождя. Верить, что все разрешится само собой, если зажмуриться и не обращать внимания, было наивно. Холод дождевых капель, как и холод ревущего ветра, не могут погасить жар у нее внутри: в руках, с обратной стороны черепа и в сплетении ребер. Ей кажется, что вода вот-вот начнет испаряться с ее кожи с шипением, а ветер — разносить во все стороны густой пар. В глазах у нее все плывет, и их режет от света, хотя небо до горизонта замазано серыми тучами. Удары сердца отдаются эхом в висках быстрее ритма ее шагов, хотя, отойдя от школы на достаточное расстояние, она почти срывается на бег. Теперь, сколько ни жмурься, игнорировать происходящее не получится. После того, что сегодня случилось, жизнь никогда не вернется на круги своя. Пеплогривка останавливается на светофоре не потому, что видит красный свет или приближающийся грузовик — а потому что проходила по этому месту слишком много раз, чтобы тело тормозило на автомате. Несмотря на то что она перестала ежедневно ходить из школы домой пешком два года назад (после перелома ноги она решалась на это лишь изредка: в теплую погоду и не чаще одного-двух раз в неделю), рефлекс все равно сработал. Машинально она замирает, как будто кто-то схватил ее за плечо — а через три секунды огромная фура поднимает перед ней в воздух тучу мутных брызг. Ей хочется просто провалиться куда-нибудь. Бежать получается плохо: больная нога все-таки отказывается становиться на тротуар ровно — однако болеть не болит, как бы криво Пеплогривка ее ни ставила. Ее это уже не особо удивляет. Да ее уже вообще ничего не удивляет, а только пугает. И сводит с ума. «Мне нечего сказать родителям. Нечего будет сказать Остролистой и другим в классе. Нечего объяснить врачам, даже если я все же решусь пойти в больницу». Она не спешит двигаться с места, даже когда светофор загорается зеленым. Дома ее действительно ждет очень странный разговор. И возвращаться в школу, откуда она сбежала еще до того, как начался первый урок, нельзя, ведь Светлоспинка уже наверняка всем все рассказала. Даже если и не стала объявлять на весь класс, что Пеплогривка сделала — определенно нажаловалась на нее учителям или завучу. И те теперь носятся по всей школе толпой, разыскивая ее. А может даже… и не только они? Могла ли Светлоспинка сообщить о произошедшем сразу в Комитет по охране порядка?! Вдруг Пеплогривку разыскивают не для того, чтобы отругать, а для того, чтобы арестовать? «Нет-нет… Рана все же не была настолько глубокой… И… чего меня разыскивать? Я никуда не могу пойти, кроме своего дома». В конце концов она все же переходит дорогу, позволяя телу бездумно волочиться по знакомому маршруту. Осознание неизбежности последствий: того, что спираль безумия вокруг нее закручивается все сильнее и предельная точка уже где-то совсем близко, погружает разум в состояние смирения, близкое к онемению — все чувства пожирает страх перед тем, что же теперь будет. Ну а как же так вышло? — Пеплогривка не уверена, что сможет правильно выстроить цепочку событий. Она точно знает только то, что ей ничего из этого не приснилось, но была ли реальность именно такой, как отпечаталось в ее памяти, она больше не может утверждать наверняка. В школу сегодня она пришла как обычно, за двадцать минут до первого звонка: движение по трамвайному кольцу окончательно восстановили, так что трамвай вновь ходил с остановки у ее дома по расписанию. Когда она зашла в класс, то сразу же поискала глазами Остролистую, чтобы сказать ей, что сегодня они наконец-то смогут сходить в кафе после уроков — но, судя по пустующему месту, Остролистая еще не пришла, поэтому Пеплогривка решила оставить вещи и, пока было время, сходить до дамской комнаты. В силу своей инвалидности Пеплогривка уже давно пользовалась привилегией посещать учительскую уборную недалеко от класса. Кто угодно мог зайти туда просто помыть руки, но туалетные кабинки закрывались на ключ, и дубликат этого ключа дали Пеплогривке еще в то время, когда она пользовалась костылями. Не то чтобы сейчас, когда она ходит с тростью, ей было так уж трудно дойти до общего туалета в другом конце коридора — но зачем, если в учительском не нужно стоять в очереди и не приходится невольно слушать чужие сплетни? Время шло, а ключ у нее так и не отобрали, чему Пеплогривка была несказанно рада. В учительском туалете все и произошло. Ничего вообще не предвещало: Пеплогривка так редко встречала там других людей, что со временем ей начало казаться, что этим местом пользуется только она одна. Даже учителя туда, кажется, толком не заходили: может, ключ был не у всех из них или же большинству было лень постоянно носить его с собой; желающие просто помыть руки тоже появлялись редко, возможно, из-за расположения двери в тупиковом конце коридора, где никому не было по пути. В общем, поправив перед зеркалом прическу, а затем закрывшись в одной из двух кабинок, Пеплогривка меньше всего ожидала тут же услышать звук распахивающейся с толчка двери, а за ним — голос: — Это не просто странно, — что еще хуже, голос принадлежал Светлоспинке. О личности ее собеседниц можно было даже не гадать. — Это максимально подозрительно. — Может, проблема в программе? — следом заговорила Верескоглазка. — Ты ведь уже жаловалась как-то, что она иногда сбоит. Пеплогривка так и замерла перед дверцей, с рукой на щеколде. Она даже не успела отложить трость. Чего вообще им надо и почему именно здесь?.. Именно сейчас… — Нет, я попробовала потом другие имена! И мне исправно выдавало полные результаты на любых наших одноклассников, кроме нее! — А чего не хватало-то? — Места рождения. Имен родителей. Там был только номер, статус, место текущей регистрации и показатель преданности. Довольно низкий, кстати. — Воцарилась короткая пауза. Пеплогривка машинально прижала ладонь ко рту и задержала дыхание. — Типа семьдесят пять или около того. Чтобы такой иметь, надо либо родиться не в той семье, либо отсидеть за нарушение общественного порядка не меньше года. Что… Пеплогривка сначала ничего не поняла. Первые секунд пятнадцать ее разум занимал дикий ужас и мысль о том, что, если эти курицы сейчас застанут ее за подслушиванием (пусть она и не собиралась подслушивать), ничем хорошим это не кончится. Кто вообще начинает обсуждать какие-то свои дела, зайдя в общественное помещение и предварительно не убедившись, что там никого нет?.. Судя по тому, что девушки остались стоять у двери, они действительно пришли в это место исключительно для приватной беседы. Пеплогривка поняла причину их беспечности позже: двери в кабинки были закрыты всегда, так что ее присутствия снаружи ничего не выдавало. Конечно, можно было заметить ноги через просвет между дверью и полом — но просвет был узким, и вниз никто, очевидно, смотреть не стал. Вполне возможно, что эта троица и вовсе не знала, что туалет рабочий и кто-то им в принципе пользуется — да все что угодно могло быть, но от этого не легче. — Ну и ну… — протянула Верескоглазка. Когда такое происходит, еще допустимо обнаружить свое присутствие в первые секунды, чтобы избежать неприятной ситуации — но поскольку разговор начался сразу (очевидно, еще в коридоре), Пеплогривка понимала, что шанса оправдаться у нее практически нет. А тот, что был, она все равно упустила, захваченная врасплох — и в итоге от страха не придумала ничего лучше, чем запрыгнуть на сидение унитаза с ногами. Это действие было бы логичным для любого другого человека в подобной ситуации, но с ее ногами, да еще и с тростью — удивительно, как ей удалось это сделать и не убиться в процессе, а главное, не издать никакого громкого звука. — То есть, может вдруг оказаться, что она преступница? — разговор снаружи продолжился фразой Карпозубки, которую та произнесла с каким-то странным восторгом. Но впрочем, быстро одернула сама себя: — Не. Слушай, ее б тогда в нашу школу не взяли, они же тщательно проверяют всю биографию. Как только Пеплогривка обрела хоть какое-то равновесие на сидении унитаза, немного успокоилась и решила, что выходить не будет (ну поговорят они немного и уйдут, ничего не заподозрив, урок же скоро), до нее сразу же дошло, что речь, скорее всего, идет об Остролистой. Это делало ситуацию еще неприятнее: было ясно, что она, как главная подруга Остролистой по результатам первого дня, вообще никак не может быть поймана за подслушиванием в такой момент — и ей ничего больше не оставалось, кроме как держаться покрепче и дышать потише. — В школе при Воинстве, какая преступница… — Верескоглазка пробормотала это чуть слышно, себе под нос, но акустика в помещении неожиданно оказалась превосходной. — Семьдесят пять единиц. При том, что с семидесяти уже вообще не пускают в Первый город, — Светлоспинка и вовсе заговорила в полный голос. Хотя Пеплогривка определенно не собиралась подслушивать чужие разговоры, все же она не могла притвориться глухой. И из разговора она поняла, что у Светлоспинки есть доступ к некой «программе», которая позволяет узнавать информацию о людях: причем не только общедоступные сведения, но даже такие, как показатель преданности — числовое значение «законопослушности», которое по идее должно быть скрыто от всех, кроме уполномоченных на проверку такой информации структур Воинства. Может быть, у нее имеется доступ к полной базе данных всех жителей или что-то вроде того. Услышанное позволяло лишь предположить, и предполагать можно было все что угодно, потому что Пеплогривка имела весьма слабое представление о том, как работает виртуальная среда. Да она даже не была уверена, что правильно понимает значение слова «программа»… чего уж тут говорить. В конце концов, это не какое-то общедоступное знание — ей самой довелось прикасаться к терминалу виртуального доступа только потому, что отцу на работе выдали один в частное пользование, и он с тех пор стоял у них дома. А возвращаясь к Светлоспинке, само по себе не слишком-то удивительно, что та захотела узнать что-то про «странную новенькую», и еще менее удивительно, что у нее имеются способы это сделать. Учитывая то, как внезапно Остролистая появилась в их школе и как зарекомендовала себя в первый же день… Наверное, будь у Пеплогривки возможность что-то разузнать про нее, она бы и сама ей воспользовалась. Впрочем, стоп, а это вообще законно? — Куда вероятнее то, что она все же родилась в «нежелательной семье», — продолжила Карпозубка. — Я точно не в курсе, но думаю, это не настолько критично для поступления, особенно если эта девка такая умная. Ради того, чтобы повысить рейтинг школы на грядущих экзаменах, приемная комиссия закрыла глаза на то, из какой дыры она вылезла. — Так из какой дыры она вылезла?! — зашипела Светлоспинка. — В этом и весь вопрос! У каждой дыры есть название, и даже если она родилась за пределами Земель, так и было бы сказано! Возмущенный тон Светлоспинки Пеплогривку слегка поднапряг. Так ли это странно, что ее явно продвинутая программа не выдает на Остролистую каких-то данных? Значит ли это, что их вообще нет в виртуальной базе, или скорее то, что эти данные как-то усиленно засекречены?.. Пеплогривка пользовалась отцовским терминалом не так часто, не настолько продвинуто, и уж конечно она не пользовалась им для того, чтобы пытаться найти сведения о людях. Так что ей было нечего думать об этом — зато она могла подумать о цифре. Цифра ее, конечно, удивила. Семьдесят пять… Серьезно? Пеплогривка всю жизнь думала, что, если твое значение показателя преданности опустится ниже девяноста — это конец. Из разговоров родителей с коллегами она усвоила, что уже на этой отметке становится тяжело купить ценное имущество и получить высокооплачиваемую работу. А со значением «70», как Светлоспинка отметила, даже не выдают разрешение на въезд в Первый Город. Пеплогривка не могла знать точно, но почему-то всегда была уверена, что по коридорам этой школы ходят только ученики с максимальным или близким к максимальному Показателем. Она в кошмарах видела, как кто-то из ее одноклассников узнает о том, что ее собственный Показатель — «93». Впрочем, уже очевидно, что как минимум Светлоспинка об этом знает. И даже знает, за что именно ей сняли те несчастные шесть единиц от максимума — она ведь вскользь упоминала о ее «правонарушении» два дня назад, когда пыталась заставить решать домашку по химии. — Мутная ситуация… — Светлоспинка продолжала восклицать так, словно это задевало ее лично. Семьдесят пять — это уже так близко к семидесяти, а семьдесят — буквально точка невозврата. «Нежелательная семья…» Внезапный переезд Остролистой из другого спецрайона, ее отказ отвечать на вопросы… Наверное, не стоило делать поспешных выводов, но Пеплогривка, услышав про «отсидеть за нарушение общественного порядка не меньше года», сразу же вспомнила, как Остролистая два дня назад показала патрульному рекламную листовку вместо удостоверения. Ей стало слегка не по себе, и она почувствовала злость оттого, что все так оборачивается. Нет, конечно, Карпозубка говорила верно: Остролистая никак не могла быть преступницей, если ее взяли в эту школу — но Пеплогривке, по-хорошему, следовало избегать даже намека на риск. Она не могла потерять еще три единицы преданности, не говоря уже о том, чтобы проваливаться ниже. — Слушай, даже если тебе удастся что-нибудь на нее раскопать, — Карпозубка продолжила говорить, и в этот момент кто-то включил водопроводный кран, — …она не выглядит так, словно ее можно легко шантажировать. — Шантажировать… да мне… незачем ее шантажировать, — некоторые слова Светлоспинки стали растворяться в шуме воды. — Я просто хочу понять, какого Звездолома! Дело… не могу… на нее найти! Мне нужен полный доступ. Или пусть … объяснит, как так получилось! Шум прекратился так же резко, как и начался. Пеплогривка к тому моменту стала так старательно цепляться за слова, что забыла цепляться как следует за стенку кабинки — и в итоге потеряла равновесие, из-за чего ее нога немного съехала с крышки унитаза. Раздался скрип. — Пойми, если вдруг выяснится, что они действительно взяли к нам сюда обманом какой-то грязнокровный сброд просто потому, что пять процентов ежегодно сдающих экзамены в Институт — это слишком мало, то это позорище. — Светлоспинка все распалялась, и каким-то чудом Пеплогривку по-прежнему никто не слышал. — Нет, это преступление! Если мой дед об этом узнает, он тут всех разом спишет в периферийные районы. Это настолько вопиющее нарушение его закона, что после такого жалкий Показатель «75» будет всем здесь только сниться. И приемной комиссии, и учительскому совету, и… — Ты хочешь раскрыть их махинацию, — внезапно, неуместно громким голосом, проговорила Верескоглазка. — И для этого тебе нужно понять, что именно они скрыли. На пару секунд повисла тишина. Прямо-таки гробовая. — Представь, как дедушка будет мной гордиться… — Затем было слышно, как Светлоспинка метнулась в другой конец помещения. — Не надо думать, будто я во всем ищу только личную выгоду… По-твоему, я что-либо делаю только когда мне самой это надо?.. Нет, прежде всего я думаю о принципах Воинства. И я собираюсь наказать этих зазнавшихся гадин, если они думают, что законы написаны не для них. Это прозвучало на удивление… благородно. Пеплогривка, вообще-то, уже держалась за стенку из последних сил — но внезапное осознание того, что доводы и мотивы Светлоспинки вполне справедливы, настолько ее ошарашило, что она уже не возражала быть обнаруженной. «Все верно, если кто-то утаивает ключевую информацию, чтобы продвинуть человека туда, где он не должен быть, ради личной выгоды, то такое нужно разоблачить и наказать виновника» — она бы так и сказала, если бы в ту секунду дверь распахнулась и разъяренная Светлоспинка предстала перед ней. Но лишь в ту секунду. Ведь уже в следующую у нее возникло ощущение, что здесь все не так просто. Будто она что-то упускает. — Да, мне пока нечем шантажировать новенькую. — Светлоспинка продолжала говорить, и каждое ее слово лишь углубляло это ощущение. — Но я уже понимаю, с какой стороны подступиться. — А ты не можешь просто найти способ посмотреть те скрытые сведения? — Верескоглазка продолжала высказываться сдержанно и разумно. — Не смеши меня! — а тон Светлоспинки шел вверх. — Максимум, который я могла получить с домашнего терминала, я уже получила. А чтобы увидеть больше, нужен авторизованный терминал и именная карта доступа кого-то из верхушки Воинства! Это вне всяких возможностей… Куда проще просто заставить девку расколоться. Понять причину грызущего чувства оказалось довольно-таки просто. Разоблачать преступников-махинаторов — благое дело, но разоблачать их, используя сведения, добытые преступными же методами… У Светлоспинки просто не могло быть законного права получать конфиденциальную личную информацию — это наверняка запрещено и карается наказанием. Даже если закон написан для кого угодно, но только не для нее, и даже если к ней не прикладываются требования, которые она сама прикладывает к другим… Пеплогривка не должна так просто это принимать. Как минимум, учитывая все то, что та сделала. И то, что еще только собирается сделать: кажется, что-то настолько страшное, из-за чего Остролистая должна раскрыть ей свою предполагаемую «тайну». Правду, которая может стоить ей всего… Остролистая действительно что-то скрывает?.. Если и правда существует какой-то обман или сговор, насколько она в нем участвует? Стоило лишь Пеплогривке задуматься об этом, стоило испугаться перед лицом грядущей моральной дилеммы, как ее нога окончательно потеряла опору. И она упала, больно ударившись бедром о сидение унитаза — навалилась на стенку и скатилась по ней, приземлившись на пятую точку. Подобное снаружи проигнорировать уже никак не могли. — Какого… — голос Светлоспинки сначала звучал испуганно. Затем послышался приближающийся топот ног. — Кто там?! Морщась от боли и не зная даже, как ей теперь вставать, Пеплогривка подумала, что можно ведь просто не открывать дверь. И ничего не говорить. Смогут ли они выломать замок, навалившись на него все втроем?.. Достать ее отсюда силой? — Эй! — снова закричала Светлоспинка, и в дверь со всей силой врезался каблук, из-за чего та жалобно задрожала. — А ну выходи! Нет… Пеплогривка быстро поняла, что кто-то из них вот-вот догадается заглянуть в просвет между низом двери и полом. И даже если это отверстие недостаточно широкое для полного обзора, ее сразу же выдаст упершаяся в стену трость. Позабыв о боли, она резко вскочила и, задрав голову, осознала, что у нее есть проблема поважнее: у кабинки нет верха. Они могут просто подставить что-то под ноги или подсадить друг друга, чтобы заглянуть за перегородку. То есть, прятаться смысла нет: Пеплогривка оказалась в ловушке. — Кто вообще может быть здесь в такой момент?! — Судя по голосу, это Карпозубка попыталась своими силами зацепиться за верхний край дверцы и подтянуться на руках, однако у нее не вышло, и кабинка лишь еще более жалобно заскрипела. Сердце билось как бешеное — Пеплогривка не могла думать, потому что стук крови в ушах заглушал все ее мысли. Сознание топил жгучий страх загнанного в угол зверя: она двигалась инстинктивно. Она не предугадала свои собственные действия даже за долю секунды, просто первобытный звериный импульс вдруг сказал ее мышцам: «если не получается прятаться, нужно нападать» — и мышцы подчинились. Она помнит грохотание сердца и его эхо в пустой голове. Помнит одновременное напряжение всех частей тела — даже тех, которые не умела напрягать по своей воле — и… Жар. В секундном припадке она плечом навалилась на дверь, а ее рука метнулась к щеколде. После этого в глаза ударил свет. Ударом двери она отправила кого-то на пол, и этот кто-то болезненно вскрикнул — Пеплогривка не видела, кто именно, потому что перед глазами у нее висела пелена от вспышки. И все же это была не Светлоспинка, потому что Светлоспинка стояла перед ней и таращилась на нее с дикой смесью злобы и ужаса. «Будто выражение морды псины, которая хотела на тебя наброситься, а ты выстрелил перед ней из пистолета в воздух» — Пеплогривка не знает, откуда у нее в голове взялась эта ассоциация. Она никогда не видела, как стреляют из пистолета, тем более в собак или рядом с ними. — Она?! — откуда-то сбоку прошипела Верескоглазка осипшим голосом. «Эффект неожиданности проходит. Надо действовать быстрее» — это все еще была не мысль, внятно оформленная словами, а какой-то полуосознанный телесный импульс. Пеплогривка распределила вес тела между двумя ногами и закричала на Светлоспинку: — Да что ты вечно лезешь в чужую личную жизнь?! — Она не знает, почему кричала именно это. У нее не было времени думать над своими словами. Не было времени думать и над тем, что она сделает дальше. Ее единственным стремлением было как можно скорее убежать, однако взглядом она уловила, как Светлоспинка слегка дернулась в ее сторону — и снова нанесла удар первой, чтобы не терять преимущества. Что это был за удар? Чем это был удар? Пеплогривка не может понять, не может вспомнить ощущение в моменте. Она просто дернулась вперед и оттолкнула Светлоспинку назад — к противоположной стене, до которой было шагов пять, тем или иным образом. И ей сразу показалось, что удар получился каким-то слишком уж сильным: было трудно срастить, как она своими руками смогла придать телу Светлоспинки… такой импульс. Диссонанс вышел настолько внезапным и сильным, что на секунду она замерла. А затем увидела, как Светлоспинка держится своей левой рукой за правую. — Она тебя поцарапала! — завизжала Верескоглазка. Наверное, она правда поняла это раньше, чем сама Светлоспинка, которая, слегка съехав по стене, опустила взгляд и тупо уставилась на красную полосу, пересекающую ее предплечье от сгиба локтя почти до самого запястья. На краях царапины как раз в этот момент начали собираться темно-багровые капельки крови. Пеплогривка открыла рот и просто не смогла его закрыть. Она не поверила, что эта царапина была сделана ей, что вообще имела какое-то к ней отношение — на секунду она была абсолютно уверена, что кожа Светлоспинки сама по себе разошлась по какому-то невидимому шву. Но три пары глаз взирали на нее с ужасом, и Пеплогривка машинально опустила взгляд на свои руки. Уже тогда задней мыслью она поняла, что природа недавней вспышки — это серебряные узоры на тыльных сторонах ее ладоней. Они загорелись так ярко, что сияние каким-то образом пробилось через повязки. — Какого… — Светлоспинка была слишком ошарашена и, возможно, оглушена, чтобы что-то предпринимать. Багровые жемчужинки в самой середине ее неестественной раны оторвались от шва и, прокатившись по белой коже, упали на пол — разбились, оставив на кафеле две крохотных кляксы. Пеплогривка инстинктивно попятилась. Светлоспинка, похоже, наконец почувствовала боль и сморщилась, с шумом втянув в себя воздух сквозь зубы. Она пока все еще не пыталась напасть на нее в ответ, и звериный импульс в третий раз сказал мышцам Пеплогривки: «Бежим». — Эй! — завизжала Карпозубка с пола. По ее лбу расползался розовый синяк. Но Пеплогривка уже была у входной двери. Она распахнула ее, выскочила наружу, и ноги сами повели ее не через толпы людей (толпы начинались дальше по коридору шагах в десяти, так что Пеплогривку как будто даже никто не заметил), а в противоположном направлении — в сторону формального тупика, где была закрытая дверь на запасную лестницу. «Формальным» тупик был потому, что щеколда открывалась с этой стороны — ее просто нельзя было открывать по правилам школы, но как будто Пеплогривке в ее положении было не плевать. Она дернула щеколду, чуть не сорвав ее с двери, и понеслась по лестнице вниз, все еще толком не понимая, куда бежит и зачем. На этой лестнице, впрочем, она поняла пару других вещей: больная нога слушалась ее плохо, хоть и не болела, а еще в кабинке туалета она забыла свою трость. Как следствие, примерно с середины лестничного пролета она слетела и только чудом не влетела носом в бетонный пол — должно быть, тело все еще было на балансе, пойманном в туалетной кабинке, так что она приземлилась на здоровую ногу и повисла на перилах. Как она вышла из школы, Пеплогривка запомнила довольно плохо. Единственное, что она хорошо запомнила, так это то, что в холле (после того, как уже вышла с лестницы), увидела Орешницу. Та, в свою очередь, увидела ее и кажется даже окликнула — но Пеплогривка не растерялась и быстро юркнула в толпу. Насколько же неважный у нее был вид, раз даже Орешница обратила на нее внимание? Она не знает, как так получилось, что на воротах ее не остановил охранник. Она обнаружила себя уже за школой: на тротуаре, без трости, с продолжающим бешено колотиться сердцем и страшной лихорадкой. Шел дождь. Хорошо, что на дворе конец сезона Юных Листьев, а не начало сезона Голых Деревьев — была бы у Пеплогривки верхняя одежда, даже в минусовую температуру она бы за ней не вернулась. Вот так все и случилось. И теперь она, кажется, все же идет домой. Едва распахнув дверь, Пеплогривка понимает, что родители так и не возвращались с работы. Их не было и вчера: когда она ехала в трамвае после встречи с Иглогривкой, то получила от матери сообщение: «В Институте много дел, скорее всего будем поздно» — и в итоге они так и не появились до самого утра. Пеплогривка особенно не волновалась на этот счет, потому что, в общем, это было обычное дело: с тех пор, как карьера ее родителей пошла в гору и они начали работать над своим «Тысячелистником» и еще над кучей других важных проектов, у них вошло в привычку ночевать на работе раз или два в неделю. Выпадение переработки именно на вчерашний день поначалу показалось весьма удачным совпадением, ведь так у Пеплогривки появилось больше времени подумать, как объяснять родителям свои «ожоги». Но когда Пеплогривка заходит домой теперь и понимает, что он пуст, ее охватывает разочарование. Да, она не знает, что сказать родителям, кроме «я схожу с ума» — но ей хочется сказать им хотя бы это. Хочется, чтобы Медуница ласково погладила ее по голове и сказала, что с ней все в порядке и что все обязательно будет хорошо. Ей хочется, чтобы вдруг выяснилось, что мама знает, как поступать, когда у твоей дочери начали светиться руки и она поцарапала заносчивую одноклассницу так, словно три месяца не стригла ногти. Но Пеплогривка вновь остается один на один с собой и своим смятением. Без трости, чтобы твердо встать перед его лицом, и без решимости, чтобы еще когда-либо вообще выйти из дома. Она запирает дверь изнутри. Она скидывает с себя всю мокрую одежду прямо в прихожей и относит ее в ванную, где и оставляет валяться бесформенной кучей. А затем, лишь потому что чувствует, как сквозняк из открытого на кухне окна пронизывает ее насквозь, натягивает на себя первую попавшуюся футболку. «Жар снова исчез» — доходит до нее. Она трогает лоб и решает все же пойти закрыть окно просто чтобы не стоять на месте — чтобы хоть что-нибудь сделать, а не упасть на пол и завыть, выдергивая на себе волосы. Но еще не дойдя до окна, на обеденном столе она вдруг обнаруживает записку, написанную аккуратным маминым почерком: «Прости, работы оказалось куда больше, чем я думала, и мы решили, что лучше закончить все сразу. Надеюсь, что ты сильно не скучаешь. Вчерашний суп из моллюсков, вероятно, закончился, так что я попросила ассистента занести что-нибудь тебе на ужин. Проверь в холодильнике. Также, если тебе что-то нужно, мы передали немного денег. Можешь потратить их все.

Целую, мама».

Пеплогривки не было дома меньше двух часов, поэтому просто чудо, что они умудрились не пересечься с тем ассистентом. Родители все еще абсолютно ни о чем не подозревают. Деньги лежат под запиской: там, конечно, не та сумма, которую Пеплогривке дали в День Объединения на такси, но все еще гораздо больше, чем она обычно получает на карманные расходы — видимо, Медуница чувствует вину и так пытается ее загладить. Пеплогривка никогда не считала и теперь не считает, что родители в чем-то перед ней виноваты, а деньги, возможно, ей уже не пригодятся. В холодильник она решает вообще не смотреть, потому что стресс убивает всякие мысли о голоде. Через некоторое время Пеплогривка обнаруживает себя наворачивающей круги по дому: из одной комнаты в другую, без всякой причины и без дела, которым может себя занять, она ковыляет своим медленным и неуклюжим шагом. Иногда косится вниз на перемотанные руки — но каждый раз тут же отводит взгляд, стараясь о них забыть, стараясь вообще не помнить, что у нее есть какие-то руки, и желая также выкинуть из головы всякую память о том, что она ими сегодня сделала. «— Она тебя поцарапала!» — но эхо панического визга Верескоглазки каждый раз напоминает, и приходится зажимать уши, словно ей под силу заткнуть собственный мозг. В какой-то момент, проходя мимо дивана в гостиной, Пеплогривка падает на него и, задрав ноги кверху, пялится в потолок. Она говорит вслух: — Я не виновата. Я не могу быть в этом виновата. Она машинально сжимает кулаки и давит ногтями в ладони, чтобы убедиться, что ее ногти совсем не длинные. Она стрижет их каждую неделю. — Это все… какое-то безумие… какое-то странное недоразумение! Она съезжает плечами на край сидения и запрокидывает голову. Ей странно разговаривать с самой собой в пустом доме — тем более, что это совсем не помогает. Время идет, пустота давит, а Пеплогривка вовсе не стремится звонить на работу родителям и сообщать им о случившемся. Что-то останавливает ее — она не может себя заставить даже подойти к телефону. Она, кажется, ждет, пока события продолжат развиваться сами собой. В ее голове прокручивается момент, который уже, наверное, наступил или наступит скоро: как родителям звонят, кто-то из них берет трубку и слышит: «Ваша дочь напала на одноклассницу… на внучку Звездоцапа». — Дерьмо! — Волна ужаса вновь захлестывает ее с головой. — Кому там Показатель «75» будет скоро сниться?! Она вновь подскакивает на ноги. И одновременно с этим слышит тонкий писк из коридора — вот и оно. Ей пришло новое сообщение на пейджер, оставленный в сумке на полу коридора. Это звук уведомления. От кого может быть это сообщение? От родителей?.. — скорее всего. Никто другой ей обычно не пишет. В ней нет сил, чтобы пойти и убедиться, но вообще, это вполне логично: родители не знают, что она уже дома, поэтому не стали звонить на домашний телефон. Знать, что они хотят ей сказать или спросить у нее, Пеплогривка не хочет — стараясь успокоить участившееся биение сердца, она решительно мотает головой и старается не думать о пейджере. Она не хочет ничего объяснять ни через сообщения, ни по телефону. Пусть приходят — и она выложит все лично. Ждать прихода родителей, сидя на диване, глядя в одну точку и дрожа, ей удается минут пять. После этих пяти минут, впрочем, взбудораженный звуком уведомления разум чуть успокаивается и подкидывает в голову мысль — мысль о том, что, вообще-то, ждать спасения от родителей в ее положении может быть весьма глупо. То есть, они ее любят, они ее точно защитят и постараются, как могут, уладить ситуацию… Но много ли им под силу?. Пеплогривке не десять лет, чтобы думать, будто ее мама и папа могут все. Даже если они возьмутся делать все от них зависящее, к каким это приведет последствиям? В конце концов, они работают на Воинство. Их дочь поранила внучку самого большого начальника из всех начальников. Мало того что Пеплогривке в любом случае конец — теперь к ее страхам добавляется еще и то, что из-за нее у родителей могут возникнуть проблемы на работе. Что, если из-за этой дурацкой истории они вообще лишатся работы?! Да даже если Пеплогривка опередит звонок из школы и поплачется, что на самом деле не виновата… Какой от этого толк? Она вдруг вспоминает голос Светлоспинки, все подслушанные в кабинке туалета рассуждение про махинации и шантаж… В самом деле, такой, как она, не составит труда шантажировать кого угодно! Она с легкостью уничтожит ее жизнь и жизнь ее родителей одним звонком. Но у кого еще она может попросить помощи или даже просто поддержки? У нее нет друзей, никаких близких людей, кроме Иглогривки. Но идти к Иглогривке сейчас… даже если бы ее единственная подруга не была прикована к инвалидному креслу и даже если бы не жила в госпитале, где Пеплогривку быстро обнаружат и сдадут, если увидят, — у нее возникает какое-то странное отторжение от одной мысли о том, чтобы снова ее видеть. Должно быть, это все последствия вчерашнего… откровения. «Теперь, вдобавок ко всем проблемам, мне нужно не забывать об обещании, которое я ей дала…» — это беспокойство сейчас, казалось бы, совсем не к месту. И мысль об обещании, и мысль о том, что Пеплогривка вчера зачем-то открыла Иглогривке свои переживания под влиянием момента, скорее тяготят. Но с кем еще она может поговорить — с Остролистой?.. Которую знает два дня? И которую начала подозревать в том, что та учится в их школе незаконно?.. Нет, это просто смешно. Та даже слушать ее не станет, узнав, в чем дело. У нее нет ни малейших причин хотеть быть замешанной в подобной ситуации. Даже если Пеплогривка и попала в эту ситуацию, хоть и косвенно, по ее вине. Вот так и получается. Ноль вариантов. Ноль полезных социальных связей. Надо заметить, Пеплогривку никогда слишком уж сильно не беспокоило ее одиночество, особенно вне школы. Да, в школе было уныло: когда на протяжении шести-семи уроков все вокруг весело болтают о всякой чепухе, обедают группками, ходят по три человека в туалет — довольно тяжело все время быть одной и при этом не зеленеть от зависти. Однако же, стоило только уйти из школы, и вся подобная грусть тут же пропадала. Вне школьных стен у нее не было, казалось, никаких причин иметь близких людей в своей жизни. До этого момента. Одиночество, которое она ощущает сейчас, — это нечто совсем другое, в корне отличное от досады, которая накрывает ее, когда она не понимает шуток своих одноклассников. Это одиночество поселяет в ней не грусть, а страх: и в основе этого страха лежит даже не «одинокость» как таковая, а беззащитность. Оставшись наедине с собой, Пеплогривка чувствует страшную уязвимость в мире, который внезапно стал враждебен и пытается ее сожрать. За неимением подходящего личного опыта, на ум приходят сцены из развлекательного кино про шпионов: когда главного героя такого фильма загоняют в угол обстоятельства, обычно он обращается к своим друзьям, коллегам или соратникам — и те с радостью вызываются помочь ему, то ли спрятав, то ли организовав его побег, то ли собравшись вместе с ним драться с неприятелями. Пеплогривке нравятся такие истории, ведь они простые, с понятной моралью, не требуют сильно напрягать мозг и глаза — она видела все шпионские фильмы, которые только были сняты и одобрены цензурой, но ни разу еще ей в голову не приходила мысль, что опыт подобных историй может пригодиться ей в реальной жизни. Героиня из нее очевидно так себе: в момент острой нужды ей совершенно не к кому податься и не у кого спрятаться — таким образом, история подходит к концу, еще даже не начавшись. Попытка вообразить себя неудавшейся шпионкой Пеплогривку немного веселит, но еще внезапно напоминает о том, что раньше… Раньше в ее жизни были такие люди, которым она могла спокойно открыть все свои тайны и не чувствовать себя после этого паршиво. Такие люди, которые, вполне возможно, помогли бы ей организовать побег или нашли бы для нее тайное убежище по первой просьбе. Люди, что всегда оставались на ее стороне, даже если весь мир оборачивался против. Их не связывали серьезные взрослые обязательства, как родителей, так что они, не раздумывая, сделали бы все возможное и невозможное для нее. Ее самые дорогие люди, ее родственные души… Ее сестры. Взгляд Пеплогривки сам собой падает на дверь в отцовский кабинет. К ней приходит дерзкая мысль, которую она даже не пытается обдумать и от которой не отмахивается — ее тело, подчиненное импульсу, совершает движение по направлению к этой двери. Пеплогривка толкает дверь. Она редко заходит сюда и никогда — без отца, так что, оказавшись на пороге, инстинктивно замирает и внимательно осматривает тесное, захламленное помещение его кабинета. В отличие от кабинета матери, где довольно просторно и есть большие окна, выходящие на солнечную сторону (Пеплогривка часто приходит туда делать уроки, потому что ей нравится сидеть на большом велюровом диване и нежиться в теплых лучах), здесь довольно тесно, мрачно и пыльно. Боковые стены заставлены книжными полками и шкафами под потолок, напротив двери — единственное окно. Перед окном стоит стол, а на столе установлен терминал виртуального доступа. Пеплогривка садилась за стул перед этим терминалом уже десятки раз. Это всегда происходило в присутствии отца — и все же его помощь не требуется для того, что она намерена сделать, потому что точная последовательность действий ей уже давно известна. Ей нужно просто… отправить сообщение. Она должна рассказать сестрам обо всем, что произошло, пока у нее есть такая возможность. В отличие от сообщений, передаваемых на пейджер, через терминал можно передать текст любой длины на любое расстояние. А даже если не любой длины (Пеплогривка все же не знает точно), то как минимум в сто раз длиннее — и за это даже не нужно будет платить. Используя эту продвинутую технологию, доступную отцу благодаря его положению на службе, она сможет без труда изложить Медобоке и Маковке все свои страхи и переживания. Пускай они сейчас где-то на другом конце Земель и пускай прочтут ее письмо не сегодня, даже не завтра — Пеплогривке было достаточно просто послать им весточку. Уже через несколько часов, кто знает, может у нее и не будет такой возможности… Их обычная коммуникация происходила именно таким образом. Раз в две недели Пеплогривка собиралась с родителями перед терминалом, и втроем они составляли письмо для Медобоки и Маковки, перечисляя самые важные события их жизни и жизни Первого Города за последнее время. Виртуальное письмо уходило на адрес терминала, установленного в их интернате, а через день-два приходил ответ, в котором уже они рассказывали о том, что у них там происходит. Позвонить в интернат было нельзя — только в экстренных случаях и напрямую директору — так что приходилось ограничиваться перепиской. В подобном ритме они существовали уже два года: за это время Пеплогривка видела сестер и слышала их голос только однажды, когда они приезжали на каникулы. Она скучает. Опять же, совсем не вовремя, к ней приходит осознание того, как же сильно она скучает по ним. А скорее даже не осознание, а напоминание: ведь о сестрах она вспоминала каждый день по нескольку раз до того, как ее жизнь превратилась в пародию на шпионскую драму. Ее все еще душит злость из-за того, что не получилось поехать на учебу вместе с ними. И еще (в голову невольно лезет мысль), если бы ее заявку на поступление в интернат приняли, то не было бы теперь и всего этого безумия со Светлоспинкой… Пеплогривка подходит к терминалу: широкая, шире чем окно позади, квадратная металлическая коробка покрыта тонким слоем пыли, и особенно пыль заметна на гладкой поверхности экрана. Как всегда, терминал выключен: честно говоря, Пеплогривка сомневается, что отец вообще включает его еще с какими-то целями, кроме отправки писем. То ли он пользуется другим терминалом на работе, то ли ему виртуальные сети не очень-то и нужны. В любом случае, это не проблема, потому что Пеплогривка знает, куда нужно нажать, чтобы устройство заработало. Она протягивает руку и, аккуратно убрав в сторону уходящий под стол пучок толстых разноцветных проводов, нажимает маленькую выпуклую кнопку на его боковой стороне. Экран тут же оживает, загорается бледно-зеленым — и на нем отображается приветственная надпись:

«Служебный терминал №96»

///

«Первый филиал Института / Старший научный консультант»

«Бурый, 300-57-1846»

Таращась на эти строки, Пеплогривка нервно сглатывает. Теперь она понимает, что пути назад уже нет, хотя по факту в любой момент может выключить устройство точно таким же способом, каким включила. Проблема лишь в том, что она не «Бурый, 300-57-1846» — хоть она не собирается делать ничего противозаконного, вход в систему под чужим именем уже должен быть… Экран мигает пару раз. Затем на нем появляется другая надпись:

«Введите код доступа».

«На фоне того, что вытворяет Светлоспинка, это не тянет даже на детскую шалость». — Пеплогривка знает, что это не та мысль, в которой ей стоит находить оправдание, но никакой другой убедительной мысли в голову просто не приходит. …где взять код доступа, она тоже знает. Отец хранит его в справочнике минералов на соседней книжной полке, на обрывке бумаги, спрятанном прямо под форзацем. Он много раз доставал этот обрывок при ней — и ей всегда казалось, что это как-то опрометчиво для человека его должности, но она никогда не замечала этого вслух. Раз ее отец так редко пользовался терминалом, может на нем и не было ничего достаточно важного, чтобы осторожничать. Пеплогривка берет знакомый справочник, достает из него листок и перепечатывает код, используя задвинутую на дальний край стола клавиатуру. Ее пальцы дрожат и потеют, тугие клавиши нажимаются с трудом. Пеплогривка раз пять перепроверяет, что правильно ввела каждый символ, и лишь после этого жмет на квадратную кнопку ввода. Она ждет реакции системы с замиранием сердца и облегченно выдыхает, когда на экран выводится сообщение о том, что доступ разрешен. На экране появляются строки команд, между которыми можно переключаться специальными клавишами: команды подсвечиваются одна за другой, пока Пеплогривка не останавливается на опции «Перейти в почту». Она жмет на кнопку ввода еще раз, и перед ней открывается другой интерфейс. Пока Пеплогривка воюет со своими плохо гнущимися пальцами и страхом, что сейчас нажмет куда-нибудь не туда, ей продолжает отчетливо казаться, что отец стоит у нее за спиной. В какой-то момент она даже оборачивается и теряется оттого, что никого не видит. Нет, ей… не должно быть так страшно. Она просто пишет сестрам. Делает то же самое, что делает каждые несколько недель вместе с родителями. Те не станут ругать ее, когда узнают, потому что она не сует нос в то, что ее не касается. Ей даже не любопытно. Терминал Светлоспинки умеет искать информацию о людях. Что умеет отцовский? — ей все равно. Лишь одно письмо, и она вернет все как было. После очередной команды на экране отображается целая вереница текстовых сообщений — то ли полученных, то ли отправленных ранее со служебного терминала №96. Пеплогривка всеми силами старается на них не смотреть. Она жмет на жирную стрелку в нижнем углу экрана, которая означает ввод нового сообщения. В нужной строке она выбирает адрес из предложенного списка «Предыдущих получателей». Теперь все готово, перед ней остается лишь чистый лист. С чего же начать? Что конкретно она хочет сказать? Пальцы Пеплогривки замирают над клавишами. За занавешенным окном впереди ей чудится какой-то шорох. Больная голова, измученная тревогами, не может сочинить ни одной связной фразы. «Медобока, Маковка, привет. Это Пеплогривка. Мне нужно сказать вам кое-что». …и все, полет мысли заканчивается. А что ей, по факту, нужно сказать? «Меня скоро арестуют, и возможно мы никогда больше не увидимся»? Или «Может меня и не арестуют, но я все равно схожу с ума»?.. Это все звучит просто смешно. И — она вдруг четко осознает это — дело не в том, что она недостаточно доверяет сестрам, чтобы поделиться с ними тем, что лежит на душе. Дело в том, что слов, чтобы выразить лежащее у нее на душе, просто не существует. Нет таких фраз, которыми можно рассказать о том, что с ней творится. Поэтому она просто смотрит в пустой экран — до тех пор, пока на белый квадрат обреченного-никогда-не-быть-отправленным письма внезапно не наползает зелено-желтый прямоугольник. На прямоугольнике черный текст. Это… новое сообщение?.. Но от кого? Пеплогривка машинально читает текст, набранный строчными буквами: «внимание!!! был выпущен срочный приказ о развертывании…» — остальное лезет за край, поэтому она не знает, что там дальше. Глядя на эти буквы, она замирает в ужасе, как будто пойманная с поличным. Секунды идут, а непрошенный прямоугольник все не торопится исчезать. Не зная, что ей делать, Пеплогривка машинально жмет на кнопку ввода, и экран пару раз мигает, прежде чем элементы на нем начинают перемещаться. Ее охватывает ужас, она жмет еще пару кнопок наугад — в ответ на ее панические действия терминал издает резкий звук, и посреди экрана появляется надпись:

«ВЫ НЕ МОЖЕТЕ ИЗМЕНЯТЬ СОДЕРЖИМОЕ ЭТОГО ОКНА»

Пеплогривка тянется к боковой стороне терминала, жмет и удерживает кнопку питания. Экран гаснет. Что… что она сделала?.. Она растерянно таращится на свое отражение в темном стекле. Нет, все-таки не стоило лезть без отца. Если она что-то сломала, то это ведь только усугубит… Она вскакивает со стула и пулей вылетает из кабинета. Она даже не уверена, что закрыла дверь — ее тело, в который раз за этот день действующее по своей воле, руководствуясь своим собственным телесным «инстинктом», влетает по лестнице на второй этаж. Скоро Пеплогривка оказывается в своей комнате и падает на неряшливо заправленную кровать. Она накрывается с головой одеялом, жмурит глаза и надеется, что заснет как можно скорее. Несмотря на то, что еще даже не полдень, и на то что она, вроде бы, не так давно проснулась — Пеплогривка ощущает себя такой истощенной, что, кажется, может проспать вечность. Она, конечно же, не верит, что все разрешится само собой, когда она откроет глаза. И все же ей хочется скоротать время. Открыть глаза, когда над ней уже прям встанут: родители, воины из Комитета по охране порядка, Светлоспинка, Звездоцап — когда будут готовы схватить ее и потащить на суд, земной или небесный. Когда все наконец уже решится не в ее пользу, и она сможет вздохнуть с облегчением. Охваченная этими мыслями, довольно быстро она проваливается в сон.