Глава 1-6: Где-то

Пеплогривке снится очередной сон про то, как они с Иглогривкой сбежали через ворота на заднем дворе госпиталя. Или может, не сбежали, а все-таки ушли — без страха и без колебаний, держась за руки, сделали уверенный шаг в новую жизнь. На этот раз за оградой не было Города: не пришлось идти сквозь него, продираясь через мучительную память о прежнем существовании — свобода началась сразу же за воротами: другой мир, в который они ступили двумя ногами по очереди, возник перед ними и растворил собой все, что было за спиной: все прошлое, а заодно — всю боль и все травмы, им нанесенные. Этот новый мир оказался бескрайним лесом. Пеплогривка сразу же узнает этот лес: ровные древесные стволы, уходящие прямо вверх, как колонны, шелест листьев над головой, землистый запах мха в чистом прозрачном воздухе — все это было в лесу ее детства, в том самом, куда она ходила с отцом разбивать палаточный лагерь, пока они жили (еще полной семьей, вместе с ее младшими сестрами) в каком-то другом месте — не там, где живут сейчас. Каждый шаг, каждое ощущение здесь кажется таким мучительно знакомым, что щемит в сердце, а солнце светит сквозь листву так ярко, что болят глаза. Правда, в отличие от реального леса, в этом лесу нет ни кустарника, ни ям, ни колючих лоз: а только мягкая трава, достающая до лодыжек, и деревья, чьи кроны сплетаются где-то далеко наверху. Между ними — сплошная пустота, заполненная солнечным светом. Сколько они с Иглогривкой ни идут, их ноги ни за что не цепляются и нигде не вязнут: идти так легко, словно густой золотистый воздух подхватывает их и позволяет им парить над землей. Кажется, что эта земля просто создана для того, чтобы идти по ней свободно. Не смотреть под ноги и не думать о ногах. Иглогривка вдруг подпрыгивает, не выпуская ладони Пеплогривки из своей. — Врач меня сегодня похвалил! — гордо заявляет она. — Потому что я смогла проползти на руках вдоль всего тренировочного зала и обратно. — Кто?.. — Пеплогривка растерянно таращится на нее снизу вверх. — Ну, учитель математики, — продолжает та, фыркнув. И опускается обратно на траву. — Ты помнишь, я завалила тест по теме «Распространение радиоволн» на прошлой неделе?.. — А-а… точно. — В голове что-то встает на свои места. — Я ведь тоже его завалила. — До сих пор не понимаю, как ты умудряешься. — Иглогривка качает головой и всплескивает руками. — Ты же математический гений. Вон, решила вчера задачу, которую никто больше не смог решить! Что у тебя за проблемы с физикой? Пеплогривка тоже останавливается. Да… действительно. В чем же дело? В том ли, что Светлоспинка, сидящая на физике прямо за ней, постоянно ее отвлекает — или в той странной черноволосой ученице, которая перевелась к ним в класс пару дней назад и которую теперь все никак не получается выкинуть из головы? Если честно, ей не хочется об этом думать — ласковый ветерок, шуршащий между стволами, выдувает все мысли из головы и уносит их прочь. — …но мне все же надо сказать маме, чтобы она не приходила ко мне каждый день. Это угнетает. — Вздохнув, Иглогривка облокачивается спиной на ствол ближайшего дерева. — Но… я даже не знаю, как ей это объяснить. Она, конечно же, хочет мне самого лучшего. Для нее разлука со мной — это… — Твоя мама… она, кажется, любит абрикосы? — Взгляд Пеплогривки сам собой фиксируется на какой-то точке, и мельтешащие древесные стволы впереди образуют яркий просвет. Еще до того, как приглядеться, она уже знает, что там. — К чему это ты вдруг? Но Пеплогривка уже идет, приминая траву, по направлению к огромному абрикосовому дереву. Выглядит оно, на самом деле, скорее как апельсиновое дерево, причем самое огромное из существующих: раздвоенный ствол в пять раз выше нее, раскидистые ветви, густая крона — Пеплогривка абсолютно уверена, что на нем растут именно абрикосы. Еще издалека она видит, как среди сине-зеленых листьев небольшие по размеру фрукты с бархатной кожицей сияют сочной желтизной — такие яркие, как будто с них вот-вот закапает сладкий сок прямо ей на голову. При взгляде на них рот заполняется слюной, а мысли заволакивает липким дурманом. — Я не смогу залезть. — Говорит Иглогривка? (среди этого дурмана мелькает, как рыбка в речной воде, необычайно ясная мысль о том, что она еще ни разу не посмотрела говорившей в лицо). — У меня же спина сломана. — Да… Конечно. — И Пеплогривка не хочет смотреть. Вместо этого она берется руками за торчащую из древесной коры ветку и упирается ногой в основание ствола. — Я полезу. Кора начинает осыпаться под ее руками, но решительным рывком Пеплогривка поднимается до следующей ветки и переставляет руки выше — и так раз за разом, пока земля не остается где-то далеко позади. Она не уверена, как высоко ей нужно лезть, так что просто хватается за все выступы на стволе, которые видит: отталкивается и подтягивается — до тех пор, пока сладкий абрикосовый запах не обволакивает ее со всех сторон, как липкая вуаль. Тогда она упирается коленом в особо толстую ветку и садится в развилку между двумя другими, чтобы осмотреться. Картина, что предстает перед ее взором, выглядит просто сказочной: рыжие абрикосы усеивают ветви целыми гроздями — будто не абрикосы, а виноград! Круглые, бархатные, но при этом без единой впадинки, они манят протянуть к ним руку — и Пеплогривка протягивает, с большим трудом сохраняя равновесие. Первый плод, который она срывает, оказывается мягким, но при этом упругим. Он идеально сложится ей в ладонь и словно источает едва заметное тепло. Пеплогривка чувствует прилив радости. — Иглогривка! — кричит она вниз. — Доставай корзинку, сейчас буду тебе кидать их прямо отсюда! В ответ ей — ни слова. Тишина словно дышит. Лес все такой же шелестящий и солнечный, но под деревом больше никого нет. Не поют птицы. Пеплогривка вдруг понимает, что с самого начала не пели — почему, разве это не лес?.. И вообще никто больше не поет, ни фырчит, не топает и не хрюкает. Лес не кажется мертвым, и все-таки он безжизненен. Из тех, кто может хоть что-то чувствовать и издавать какие-то звуки, здесь, кажется, только шелестящие деревья и она. — Эй… Иглогривка?.. — произносит она уже тише. Мир продолжает делать вдохи и выдохи, замаскированные под шелест, но делает это как будто более порывисто, более… агрессивно? Усиливается ветер. Он срывает с соседних деревьев листья и бросает их на землю. Пеплогривка пробует найти взглядом горизонт, но понимает, что она все еще слишком низко. Даже небо ей отсюда виднеется совсем чуть-чуть, если запрокинуть голову: ветви блокируют обзор. — Иглогривка! — Очередной вздох обрывается на середине. Вата в голове превращается в стекловату и скребет ей череп. Она неосознанно сжимает руку, в которой держит абрикос, и пачкает руку соком. И тогда… …поначалу аромат у плода все такой же дурманяще сладкий. Но очень быстро к нему начинает примешиваться кисловатый оттенок — эдакая «гнилинка», которая поражает фрукты, если какое-то время подержать их в завязанном пакете. Все-таки заставив себя вдохнуть, а затем выдохнуть, Пеплогривка опускает взгляд на ладонь и едва не вскрикивает: фрукт в ней уже не назвать спелым — за какие-то пару мгновений он так сгнил, что кожица его позеленела. И из дырки в его еще совсем недавно гладком боку вытекает ей на руку желто-коричневая, с черными вкраплениями, мякоть… Пеплогривка издает задушенный вскрик и роняет абрикос куда-то вниз. На ветках вокруг себя она уже начинает видеть не грозди — а клочья паутины. Подгоняемая ужасом, она ставит ногу на очередную ветку, хватается руками за очередной сук и старается забраться как можно выше. Через пять или шесть рывков ее слепой ужас сменяется на более ясное стремление: ей кажется, если она вырвется из плена спутанных шелестящих ветвей и увидит горизонт — край этого пространства — то сможет сбежать из него, телепортироваться в какое-то другое место (это ведь сон, в конце концов, а сны именно так и работают). Поначалу все идет хорошо, небо становится все ближе и ближе — но в какой-то момент равновесие ее подводит: она внезапно поскальзывается на клочьях паутины и ее нога съезжает в пустоту. «Сон?.. Если это сон, то тогда что же случилось в реальности?..» Чувство падения с высоты кажется душераздирающе знакомым. Звук треснувшей коры, ее вскрик, полная невесомость на несколько секунд, а затем — удар. Глушащий удар ее тела о землю и острая боль в правой ноге. Такая острая, что на глазах выступают слезы, а из горла против воли вырывается плач. «Нет… конечно, это не сон. Это все случилось взаправду». Боль из ноги распространяется на каждую клеточку тела и наконец ударяет в мозг. Перед глазами темнеет, в ушах звенит, а во рту чувствуется привкус горечи. Лишь отдаленной частью сознания Пеплогривка понимает, что лежит на чем-то мягком — не просто на земле, поросшей травой. На мягком и… скользком. Это должно быть, абрикосы — ее тело неуклюже распласталось на груде дождем осыпавшихся на землю гнилых абрикосов!.. Осознав это, Пеплогривка пытается перевернуться набок, упереться руками во что-то твердое — но вообще ничего твердого вокруг себя не находит. Бесформенная куча гнилой органики, образовавшаяся под деревом, слишком глубока, чтобы можно было достать до земли рукой. Боль, от которой распадается на части сознание, не так уж и сильно беспокоит ее. Куда сильнее беспокоит, на самом деле, куда же вдруг пропала Иглогривка. Она пытается повертеть головой, и лишь тогда понимает, что на самом деле тонет: в грязной куче, в том, что стало результатом органического разложения — серая масса с рыхлой текстурой и кислым запахом стремительно поглощает ее. На этот раз Пеплогривка даже не успевает подумать о том, чтобы закричать: ее ноги, руки, затем и грудь проваливаются в мягкую субстанцию, а за ними в зловонной серости оказывается и лицо. Пеплогривка понимает, что вот-вот задохнется — но не может пошевелить ни единым мускулом. Кажется, будто бы серость нарастает над ней, слой за слоем, и каждый новый слой делает последующие все тверже. Ей никогда сквозь такое не прорваться. Никогда больше не сделать вздох… …едва она успевает расслабиться и сдаться, как плотная твердеющая поверхность над ней легко приходит в движение. Сквозь бесчисленные слои прорывается чья-то рука и, схватив ее за предплечье, рывком вытаскивает наружу. Порыв свежего воздуха подхватывает ее и швыряет куда-то вниз — оказавшись на земле, Пеплогривка очень долго кашляет и плюется, прежде чем открыть глаза. Ее спасительница или спаситель, разжав пальцы, отходит в сторону. В теле все еще ощущается слабость, так что девушка садится на левое бедро и упирается рукой в землю, не поднимая глаз. Она знать не знает, кто сейчас перед ней — и, если честно, ей все равно, если это не Иглогривка. Если это не Иглогривка вернулась, чтобы вытащить ее, то нет смысла продолжать находиться в этом месте, можно проваливаться обратно в серый плен. Пеплогривка сжимает зубы, поднимает голову и видит… точно не Иглогривку. На нее с расстояния метра смотрит незнакомая женщина средних лет с волосами светло-русого оттенка, одетая в белый халат. И незнакомая — значит вообще ей не знакомая, в том смысле, что Пеплогривка никогда прежде ее не встречала в реальном мире. — Глубоковато ты погрузилась… — произносит женщина, поправив очки на переносице. Ее голос слегка грубоватый, но взгляд за стеклами очков выглядит не враждебным, а скорее обеспокоенным. — Значит, настолько мало контроля? Как только Пеплогривка видит эту женщину, к ней возвращается ощущение (нет, даже твердое знание), что все происходящее с ней — это сон. А во снах довольно редко появляются незнакомцы. Случайные встречные из реальной жизни, с которыми говорил пару раз, персонажи книг, воображаемые друзья — да. Но чтобы с тобой во сне вдруг взял и заговорил какой-то уж совсем неизвестный тебе человек, причем еще такой, у которого не просто лицо на месте, но и вполне осмысленный взгляд… — Ладно, — выговаривает неизвестная женщина и устало потирает лоб. Пеплогривка таращится на нее, не зная, как себя вести. Затем оборачивается, не отбросив пока окончательно мысль о том, чтобы сбежать назад в груду гнилых абрикосов — но с изумлением обнаруживает, что уже нет никакой груды: за ней на траве осталась только маленькая горка переспелых плодов, в которой она при всем желании не сможет утопить даже ногу. Она медленно поворачивается назад, продолжая глядеть на траву — в воздухе звенит тишина и непохоже, что незнакомка, продолжая стоять над ней, собирается говорить что-то еще. — А вы кто?.. — ей остается только заговорить самой, чтобы тишина не начала душить ее снова. — Хм, — выдает та вместо ответа. Затем добавляет: — Разве это самый важный сейчас вопрос? Точно. Пеплогривка медленно кивает. Как будто не такой уж и важный… Да. — Где Иглогривка? — спрашивает она уже громче и беспокойнее. И, пересилив страх, снова смотрит женщине в лицо. — Куда она пропала? У той на лбу собираются морщины. Она несколько секунд раздумывает, прежде чем снова открыть рот: — Иглогривка… Какая Иглогривка? Вот странно: ведет себя так, как будто ее ничуть не смущает то, что она вытащила Пеплогривку из неадекватно огромной кучи фруктов, которая потом непонятно куда пропала — но при этом ее почему-то так удивил такой простой вопрос!.. Впрочем, если подумать, то все верно: откуда незнакомому человеку даже во сне знать, кто такая Иглогривка? — Я сначала хотела сказать, что «конечно же, она спит у себя в палате в Центральном госпитале», — но ответ, прозвучавший в итоге, вызывает лишь еще большее удивление, — однако по тону твоего голоса поняла, что ты имеешь в виду нечто другое. Что Пеплогривка может сказать? Краем сознания она понимает: что-то тут не складывается, не схватывается — однако попытка слепить какое-то внятное понимание реальности в этот момент и в этом месте ощущается как попытка слепить что-то из проплывающих по небу облаков. Поэтому ей ничего больше не остается, кроме как держаться за один из последних образов, который она отчетливо помнит: — Иглогривка… Ну, я имею в виду ту, с которой мы вместе вошли в этот лес. — Лес? — женщина крутит головой, как будто лишь теперь обратив внимание, где они находятся. — А… да. Я поняла. Та Иглогривка исчезла. — Исчезла? — Сердце Пеплогривки пропускает удар. — Куда? — Ну… Пропала. В никуда. — Она пожимает плечами. — Здесь все образы появляются из неоткуда и уходят в никуда. Это же сон. Образы… До Пеплогривки резко доходит. Как она может постоянно вспоминать, что находится во сне, а потом забывать об этом уже через секунду?.. Услышанное звучит логично. Настоящая Иглогривка спокойно спит в своей кровати, а та, с которой они шли вместе по сказочному лесу, исчезла — ведь она была всего лишь частью этого сна. Декорацией, продуктом ее воображения — бестелесным видением, как и все остальное вокруг. Или… — Постойте. — Пеплогривка таращится на женщину, и ей вдруг становится не по себе. — А вы… вы не часть сна? Женщина в белом халате не ощущается единым целым с окружением. Та ненастоящая Иглогривка, если теперь подумать, ощущалась: у нее не было лица, а через ее кожу просвечивал солнечный свет — она не была живой. За тонкой, легко меняющейся оболочкой ее «тела» не было собственной сущности, как не было сущности ни у чего вокруг: все было лишь рябью на воде и все менялось, стоило лишь перескочить с одной мысли на другую. Но эта женщина отличается от всего остального: ее грубоватый голос, ее изучающий взгляд за стеклами очков и морщины на лице — все это продолжает сохранять четкую форму, как бы мысли Пеплогривки не изменялись и не деформировались. — Оу. — Неожиданно та усмехается. Ее морщины слегка разглаживаются, и это уж точно никак не связано с мыслями Пеплогривки. — Ну… как бы, технически я часть сна. Это очевидно: раз ты спишь и видишь меня, то получается… впрочем, нет, все зависит от того, что ты называешь «сном», конечно же. И от того, укладывается ли то, что с нами сейчас происходит, в твое понимание… В итоге она бросает фразу на полуслове и мотает головой. Но Пеплогривка уже успевает задуматься: странно — ей никогда не приходило в голову, что бывают какие-то разные определения снов. — …это философский вопрос, — подводит та черту. — Не думаю, что у нас с тобой есть время рассуждать об этом. — А мы куда-то торопимся? — выпаливает Пеплогривка машинально. Но затем, опомнившись, добавляет вопрос, который хотела задать на самом деле: — И я имела в виду в том смысле, что вы «часть моего сна» или вы «настоящая»? Женщина рассеянно улыбается, затем пару раз кивает как будто сама себе — и говорит вдруг гораздо мягче, чем до этого: — И то и другое. При этом, — она снова поправляет оправу очков. — Должна обратить внимание, что даже если и называть это «сном», это абсолютно точно не является «твоим сном». Если этот сон вообще чей-то, то, как минимум, не только твой, но и мой тоже. Иначе как бы я тут оказалась?.. — Она смотрит на Пеплогривку пару секунд и, видно, поняв ее замешательство, добавляет: — Я часть твоего сна, а ты — часть моего. Мы снимся друг другу, но при этом в «реальном мире» мы обе спим. Такое объяснение тебя устроит на первое время? Пеплогривка с облегчением кивает. Это именно то, что она пыталась выяснить: если эта женщина сейчас на самом деле спит, значит она «настоящая». В том самом смысле… Но стоп. У Пеплогривки вновь становится сухо во рту. Если она такой же живой человек, то каким образом им удается общаться? Что вообще значит «сниться друг другу»? Пеплогривка такого не просто никогда раньше не испытывала — она о таком и не слышала даже. Ей известно, что только конченные безумцы могут утверждать, что сны «говорят» с ними. А утверждение, что ты сам с кем-то поговорил во сне, звучит еще безумнее. Хуже только заявлять, что этот кто-то, с кем ты разговаривал, уже давно умер в реальном мире. А может, ее все-таки… обманывает ее измученный, уставший мозг? Сочиняет этому сну такой странный сюжет… Пеплогривка смотрит на свою собеседницу в упор еще несколько секунд, ожидая, что силой мысли все-таки сможет заставить ее исчезнуть или измениться. Но та продолжает стоять в прежней позе и смотреть на нее прежним взглядом. Лишь морщины у нее на лбу постепенно собираются снова. — Извините, а я могу… Проснуться? — Пеплогривка понимает, что единственный способ как-то прекратить это странное состояние, в котором ей все труднее нащупать какие-то четкие грани — вернуться в реальность. — Можешь. — Женщина отвечает неожиданно мрачным тоном. — Но хочешь ли? В ответ она лишь растерянно моргает. Что значит… Ее вдруг сотрясает крупная дрожь. Странное чувство начинает копошиться под ребрами, как только Пеплогривка пытается вспомнить, как выглядит ее «реальность». Куда она должна вернуться? И что ждет ее там? От этих вопросов мысли в голове лишь начинают таять еще быстрее, а вместе с ними тает и вообще все вокруг, кроме ее собеседницы. Огромное абрикосовое дерево заваливается набок и тянет ветви к земле, словно ива, небо над головой окрашивается ярко-фиолетовой зарей, а травинки изгибаются петлями и врастают в землю… — Очень жаль, что такое произошло с тобой до того, как я успела что-либо сделать… Ох. — Женщина даже не смотрит по сторонам, но все равно вздыхает, как только мир вокруг начинает терять свою форму. — Уходим отсюда. Для начала встань. Услышав это, Пеплогривка растерянно таращится на нее пару секунд, после чего опускает взгляд на свои нелепо раскинутые ноги. Они пока, к счастью, не тают и не теряют форму — но ощутить их как следует все равно не выходит. Подгоняемая суровым требовательным взглядом, она все же встает на четвереньки, упирается в землю руками — и вдруг осознает, что просто боится перенести на эти две кривые загогулины весь свой вес. — Я… боюсь, у меня не получится. Мне для этого нужна моя трость… — Из бесформенной каши в голове на дно сознания оседает какая-то ясная, кажущаяся очень твердой и четкой мысль: — Точно, я же ее оставила… в туалете, где Светлоспинка… — Это сон. — Произносит женщина с нажимом, не давая ей как следует эту мысль ощупать. — Здесь тебе не нужна трость, чтобы ходить. Уронив мысль обратно на дно, Пеплогривка неуверенно шевелит правой ногой. Ну да. Она вспоминает, как совсем недавно залезла на огромное дерево и не почувствовала никакого дискомфорта. Раз уж это сон, возможно, ей здесь дано и летать — однако она все же решает не пытаться, чтобы не выглядеть глупо, если ничего не выйдет. Ее «задняя мысль» или же та часть сознания, что прячется где-то в затылке под самым черепом и избегает участи превращения в желе, как весь остальной мозг, продолжает тихо подсказывать, что далеко не все в этом сне зависит от ее желания. — Это пространство становится нестабильным, — говорит женщина непонятно кому, глядя непонятно куда, пока Пеплогривка кое-как вновь становится двуногим прямоходящим существом. — Поднимемся ближе к земле. «Поднимемся» и «ближе к земле» — ага. В ответ на такой ребус даже «задняя мысль» бессильно разводит руками. Пеплогривка смотрит в «небо» над собой. Ее ноги, к которым магическим образом вернулись сила и чувствительность, больше не ощущают под собой «землю». — Чем меньше ты анализируешь свои ощущения, тем проще, — доносится голос женщины откуда-то снизу по диагонали. — Вообще не обращай внимания. Ни на что. Возьми меня за руку и идем. Тяжеловато не обращать ни на что внимания, когда небо и земля закручиваются в спираль и ты вдруг начинаешь ощущать себя бумажной купюрой, забытой в кармане брошенной в стирку кофты. Мир вокруг крутит и вертит так, что Пеплогривке кажется, ее сейчас стошнит — она уже готова распадаться на ошметки и атомы, в то время как ее проводница спокойно идет вперед (хотя, не факт, что «вперед» — просто по какой-то линии), продолжая сжимать руку Пеплогривки, которую та благодаря этому чувствует яснее всего остального тела. «Я правда не могу проснуться по своему желанию?» — в какой-то части ее тела, может быть даже и в руке, зарождается эта мысль. — Все. Хватит, — раздается точно впереди голос. — Здесь все стабильно. Можем заняться делом. Пеплогривку тут же перестает растягивать в разные стороны, и она вновь осознает собственную целостность: руки, ноги, голова — ощущения и мысли вновь равномерно распределены по всем частям тела. Собравшись в кучу, она машинально поднимает взгляд и обнаруживает себя в странноватом месте — а впрочем, тот факт, что это место состоит из всяких четких и конкретных форм, уже делает его не таким уж странным. Место как место: небо вверху, земля внизу, а ноги уверенно клеятся к последней. Обыкновенный пейзаж из обыкновенного мира. Просто, наверное, это не то место, которое она когда-либо ожидала увидеть во сне. Тем более в своем. Или, вернее, не в своем. Или… Плевать. — Где мы? — спрашивает она до того, как женщина начинает «заниматься делом», что бы под этим ни подразумевалось. — Заброшенная ТЭЦ. Тепловая электростанция, — поясняет та отрывисто. — За Верховным штабом Воинства. — Оо… то есть, это уже как бы… реальность? Та смотрит на нее и лишь вздыхает — не от раздражения, скорее от бессилия. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же замолкает. Тяжело вздыхает во второй раз. — Думаю, я пока еще не в том положении, чтобы давать тебе советы. И любые объяснения только сильнее все запутают… — Она улыбается, кажется, во второй раз за весь их разговор, и это происходит так же внезапно, как и в первый. — Постарайся, пожалуйста, не цепляться за такие понятия, как «реальность», «сон» или «иллюзия». Не имеет большого значения, что вокруг. Важно то, что мы с тобой реальны и мы — здесь. Да уж, подобный сюжет ее воображение не сочинило бы даже в самом больном кошмаре. По крайней мере, до сегодняшнего дня Пеплогривка была невысокого мнения о своем воображении. Если окажется, что она ошибалась, хорошо это или плохо? А если окажется… Пеплогривка слегка ударяет себя основанием ладони по виску, чтобы эту мысль не додумать. Она также немного осматривается, несмотря на совет, и пытается хотя бы в общих чертах осознать это «здесь» — вокруг мрачно, пустынно, безлюдно. Ржавые электровышки торчат всюду, куда ни падает взгляд, колышутся на ветру высоковольтные провода, а на вершине высоченной смотровой башни мигает сигнальный огонек. Все грязное, старое и серое. Вершина башни утопает во влажном тумане. «Шел ли в реальности дождь?» — Вернемся к вопросу о том, как тебе проснуться. — Женщина немного устало почесывает голову. Только теперь Пеплогривка отмечает, что та и правда выглядит весьма утомленной для человека, который по идее прямо сейчас спит. — А если точнее, как тебе проснуться и не совершить ничего… непоправимого. Непоправимого? Пеплогривка смотрит на нее растерянно и тупо. Употребление такого страшного слова заставляет мерзкое чувство, которое впервые закопошилось в груди после вопроса «хочешь ли ты проснуться?», вновь очнуться и начать копошиться еще активнее, вгрызаться в рыхлую текстуру ее памяти еще глубже. Ей вдруг начинает казаться, что нечто непоправимое уже случилось, раз уж она оказалась здесь. — Ты застряла в этом «сне» не просто так, — подтверждает женщина. — Ты сама стремишься вытолкнуть свое сознание из реальности. С какой целью, я не стану гадать, но возможно, это интуитивная… унаследованная реакция… — Вытолкнуть куда?! — спрашивает Пеплогривка немного испуганно. Но тут же одергивает себя: — А. Неважно куда. Никаких направлений в этом «пространстве». Женщина кивает, явно удовлетворенная пришедшим к ней пониманием. — Соберись. — Она щелкает пальцами у Пеплогривки перед лицом, заставляя ее сфокусировать внимание в одной точке. Но фокусироваться сложно и не хочется. Пускай ее тело обрело некоторую твердость, мысли продолжают оставаться парящими. Когда она пытается собрать ошметки разрозненных образов, те на удивление легко собираются — но образуют вместе что-то такое, на что ей решительно неприятно смотреть. Облака становятся песком, песок намокает, а затем превращается в грязь. Она чувствует: когда грязь стечет, под ней откроется правда, которая ее не обрадует. Куда приятнее смотреть за тем, как мигает сигнальная лампа на крыше вышки: красный-синий, красный-синий, красный… Женщина вдруг размахивается, и мгновение спустя голову Пеплогривки клонит влево от пришедшегося в щеку удара ладонью. Боль не сильная. Почти приглушенная. — Прости. — Та стоит совсем близко. Дыхание опаляет саднящую щеку. — В данный момент у меня нет другого способа. Этот самый безопасный. Тебе придется самой себя заставить. Боль пробуждает смутные воспоминания: скрип дверных петель, толчок, резкий вскрик и шлепок тела, приземлившегося пятой точкой на кафель. А впрочем, неправильно тут говорить «пробуждает» — ведь Пеплогривка все знает и все помнит. У нее не было амнезии. Она просто не хочет думать, отказывается доставать из грязного омута в своей голове эту мерзкую память. И лишь резкая боль и внезапное жжение в руках рассеивает сам этот омут — мерзкая жижа в мозгах мгновенно испаряется, а воспоминания оказываются на свету. Свет не просто освещает их — он опаляет их. И теперь они, словно обглоданные кости, торчат из дна водоема ее памяти, высушенного засухой. — Днем с тобой случилось что-то очень нехорошее, — продолжает звучать тихий голос где-то совсем близко. Воздух наполняется жаром. — Так ты помнишь, что именно, или нет? Она чувствует, как все ее существо напряглось, чтобы ударить в ответ. Ударить, чтобы защитить свое сознание, чтобы остаться одной, спрятаться и закопать эти скелеты назад туда, где их не должен никто и никогда найти. Это не относится только к воспоминаниям про «дверь» и про «шлепок» и про «трость» — это относится также и к какой-то другой правде. К той, которую еще не вынули на поверхность, но слой песка над которой все тоньше, и тоньше, и тоньше… — Память все равно вернется к тебе, когда ты проснешься. Не проснуться в конце концов невозможно. Это только внешний уровень Звездных угодий. …на мгновение желание бить становится почти нестерпимым — а затем вдруг исчезает совсем. Страх сменяется замешательством и какой-то странной тоской. Последние слова кажутся смутно знакомыми, но в ответ на них на дне высохшего водоема ничего не оживает — никакое воспоминание не стремится вырваться наружу, и слой песка над глубинными слоями ее сознания вдруг становится таким же толстым, как и прежде. Ей кажется, что от этого невесть откуда взявшегося песка ее голова страшно тяжелеет и, обессилев, она роняет ее на подбородок. Взгляд при этом сам собой падает на руки и на серебристые линии, плотным узором опутавшие их — даже здесь, в этом месте. — От того, что произойдет здесь с тобой, зависит лишь то, с какими чувствами ты проснешься. — Взывающая к ней женщина как будто вообще не замечает ее внутренних переживаний. — Сможешь ли встать с постели? Не схватишь ли ты нож и не попытаешься ли соскоблить со своих рук недавно опутавший их узор? Она знает?! — Пеплогривка так же резко вскидывает голову и ошарашенно таращится в чужие глаза за стеклами очков. Впрочем, она же их видит. Да, но откуда ей знать про «недавно»?! Неужели воспоминания Пеплогривки в какой-то момент растаяли настолько, что начали вытекать из ее головы прямо в воздух? Вместо ответа женщина закатывает рукав халата и демонстрирует ей кожу на предплечье — кожа там у нее бледная, вся в каких-то пигментных пятнах и точках, но главное, конечно, не это. То, что женщина ей хотела показать, — это проходящие поверх вен серые жилки: почти такие, как были у Пеплогривки раньше, пару дней назад; может, они даже тоньше, но расположены чаще, словно сетка. Это не «родимые пятна» и не какой-нибудь там кожный грибок. Без сомнения, это точно такой же знак — да, это определенно знак, означающий нечто одинаково важное для них обеих. — Я… — голос женщины внезапно слабеет, в нем вдруг слышится неуверенная нотка. — У меня она… совсем бледная. Но ты же все равно видишь. — И что это значит? — Пеплогривка оторопело пялится на линии, сравнивая их со своими: широкими, плотными, блестящими. — Это значит пока только то, что мы похожи. И то, что я знаю, как тебе помочь. «Почему вы сразу не сказали?» — спрашивает она одними глазами. Все воспоминания, связанные с этими линиями, вдруг озаряются, но теперь уже не вызывают прежнего ужаса и желания немедленно отбросить их прочь, словно гнилой фрукт. Эти воспоминания больше не мутные и грязные, а яркие и кристально чистые — просто потому, что теперь Пеплогривке хочется рассмотреть каждую деталь этих воспоминаний. И из десятков вопросов выбрать какой-то один самый важный. Тот, что поможет ей разобраться во всем этом безумии… — Я смогу поговорить с вами там… в реальности? — Она чувствует, как в груди жжет и как щемит ребра. Безусловно, это единственный вопрос, который имеет сейчас значение. — Ты должна со мной поговорить в реальности, — кивает женщина. — Но когда именно случится этот разговор, не вполне зависит от твоего желания. Пока тебе просто нужно набраться терпения. И не делать «непоправимого» до тех пор, пока это не произойдет. Понимаешь теперь, что мне нужно? Пеплогривка продолжает смотреть на нее в упор. Она тоже хочет встретиться за пределами сна?.. И ей это даже… нужно? Им обеим это нужно? Стоит лишь задуматься о реальности, как в голову начинают лезть навязчивые сомнения: может ли быть такое, что даже в этой точке все происходящее — лишь иллюзия, созданная ее спящим мозгом?.. А даже если нет, она вообще вспомнит весь этот разговор, когда проснется? Ей всегда было трудно запоминать свои сны. — Проснись и продолжай делать все, как делала, — говорит женщина. В потом мягко берет Пеплогривку за предплечья. Ее взгляд на пару мгновений уходит куда-то за пределы «здесь». — На самом деле, даже сейчас я уже вижу, что все будет хорошо... Считай, ты уже сделала все, как надо. Ты молодец. Внезапная похвала сбивает Пеплогривку с толку. Растерянная, она вырывает одну из рук и хватает женщину за запястье. — А что будет, когда я проснусь? — Все абсолютно то же самое, что было, когда ты засыпала, — отвечает та незатейливо. Пеплогривка тупит взгляд в землю. Она сейчас что, просто исчезнет? Закроет глаза, а открыв, очнется в своей постели? Она не чувствует, будто ее куда-то уносит из этого странного места. Воспоминания обо всем, что ждет ее в реальности, больше не вызывают такого уж сильного ужаса, но они воспринимаются как гора, которую предстоит преодолеть. Встав с кровати, она полезет на эту гору… без трости… без… — А Иглогривка правда в порядке? — ее неожиданно осеняет. Она четко осознает, что ее собеседница должна знать ответ на этот вопрос, как и на многие другие. И его, в отличие от других, не хочется откладывать на потом. — Настоящая Иглогривка. Непохоже, что женщина удивляется — лишь закусывает губу, явно раздумывая. После этого зачем-то смотрит на башню, на вершине которой лампа мигает красным и синим. Она вздыхает. — Время еще есть. Ладно, идем. Она перехватывает предплечье Пеплогривки и тянет ее куда-то. Они идут очень быстро. У Пеплогривки возникает отчетливое ощущение, что это реальный мир: когда они проходят сквозь стену покосившегося здания электростанции, она может разглядеть каждую трещинку в кирпиче. В здании почти нет источников света, но Пеплогривка все равно каким-то образом видит сквозь рыхлый мрак следы копоти на стенах и осыпавшуюся штукатурку на полу. Еще видит провода, битое стекло, огромный черный котел — если это все-таки симуляция, то чей-то мозг хорошенько над ней постарался. И либо этот сон принадлежит кому-то, кто знает электростанцию до мельчайших деталей, любо это точно вовсе никакой не сон. В какой-то момент часть поля зрения Пеплогривки погружается в абсолютную темноту — и из очередной стены помещения электростанции они выходят прямо в коридор госпиталя. Ее настолько пугает эта внезапная перемена, что она замирает под светом единственной коридорной лампы и таращится на нее так, словно увидела призрака. Но чужая рука решительно дергает ее, заставляя идти вперед. Коридор выглядит точно так, как Пеплогривка его запомнила из своих бесчисленных визитов к подруге — однако ей непривычно видеть его в полуночных тонах, таким пустым и холодным. Она оглядывается в тот конец, где должен быть пост дежурной медсестры — но провожатая продолжает подгонять ее, и она не успевает разглядеть, сидит ли за ним кто-то. Ей просто интересно, могут ли они увидеть здесь кого-то неспящего. А кто-то неспящий может ли увидеть их? — Если будешь тормозить, то проснешься быстрее, чем увидишь свою подругу, — шепчет женщина сквозь зубы. Пеплогривка все еще не чувствует, что просыпается, но угроза действует, и она ускорят шаг. Незнакомка откуда-то знает, в какой именно палате лежит Иглогривка. Она на секунду тормозит у двери, на которой Пеплогривке также известна каждая крохотная трещинка. И все трещинки на месте — это точно реальность!.. Как можно было предположить, дверь не приходится открывать: они просто проходят сквозь нее и оказываются внутри. В палате Пеплогривка уже решает не тратить время на то, чтобы сравнивать детали интерьера со своими воспоминаниями — ее убедили, она поверила — взгляд сразу же падает на кровать, где ее подруга лежит, укрытая довольно тонким одеялом, и в самом деле вполне себе мирно спит. На плохо гнущихся ногах Пеплогривка подходит ближе, оглядывает ее маленькую беззащитную фигуру: под одеялом, которое при ближайшем рассмотрении оказывается пустым пододеяльником, ее лежащее на спине тело похоже на тело куклы, худое и поломанное, брошенное на кровать грубым ребенком. Однако руки, сложенные поверх пододеяльника, концентрируют в себе всю ее силу: Пеплогривке кажется на мгновение, что мышцы бицепса перекатываются под кожей Иглогривки в такт ее дыханию. Да, она определенно дышит. Причем спокойно и ровно — разве что, ртом. Пеплогривка предполагает, что нос у нее заложен из-за болезни. Впрочем, не должна ли она тогда хрипеть или сопеть? Воздух вырывается из щели между ее чуть разомкнутых губ — Пеплогривка ощущает это дуновение воздуха, но почему-то не слышит ни единого звука. До нее это доходит только сейчас. Она в замешательстве оборачивается на женщину, все это время стоящую у двери, на что та лишь показывает ей жестом: «Время». Плюнув на звуки, Пеплогривка поворачивается назад к подруге и вглядывается в ее лицо: его выражение сейчас куда более безмятежное, чем когда они разговаривали в последний раз. Хотя, наверное, все спящие люди безмятежны, если только им не снится кошмар. Интересно, а может ли быть так, что настоящей Иглогривке сейчас снится ненастоящая Пеплогривка? — это занятная мысль, но, кажется, она тоже попадает в категорию тех, в которые лучше не вдумываться. И все-таки есть одна мысль, которая не дает Пеплогривке покоя. Ее не получается так же просто подавить. — Если тело Иглогривки сейчас спит… то где же тогда ее сознание? — Она оборачивается на свою проводницу в этом странном мире, которая продолжает стоять в стороне. — И почему мы не можем поговорить с ней? Пеплогривка до сих пор может только догадываться, какие вопросы в данной ситуации являются приемлемыми, а на какие она получит укоризненное молчание вместо ответа. Выражение лица женщины, кажется, стало еще более изможденным и сосредоточенным, чем прежде — абсолютный контраст с умиротворенным видом Иглогривки. — Я думала, ты не догадаешься спросить. — По какой-то причине этот вопрос оказывается приемлемым и даже вполне уместным. — «Сознание» Иглогривки, к сожалению, не получится пробудить так просто. Мало чье можно в принципе. Чтобы оказаться там, где мы с тобой стоим, надо кое-чем обладать. Пеплогривка машинально смотрит на поблескивающий узор у себя на руках. А затем для чего-то, как будто она и без того не в курсе, убеждается, что руки у Иглогривки чисты. — Узор… — бормочет она, чтобы собеседница подтвердила ее догадку. — Печать, — произносит та единственное слово. — Это называется «Печать». Слово падает в воронку сознания Пеплогривки, но к тому моменту там уже нет ни водоема, ни болота — оно просто бьется о внутренние стенки черепа, вызывая в нем притупленную боль. Точно такую же реакцию вызвали у нее ранее слова «Звездные угодья»… Она как будто бы должна знать их значение. Она как будто бы слышала их где-то, но не может даже вспомнить, где или когда. Может, ей просто кажется. Все эти дневные потрясения и все эти ночные похождения… Еще никогда, кажется, ее разум не был настолько не на своем месте. И теперь, пускай для этого как будто уже поздновато — лишь из-за того, что тяжелое слово ударилось об ее череп со звоном, а снаружи черепа и снаружи своей головы она продолжает слышать только тишину — на нее опять накатывает волна подозрения. Да, все в коридоре и в палате выглядит точно так, как и должно. Да, этот мир неподвижен и тверд, он не изменяется от ее мыслей и непохоже, что он соберется в ближайшее время закручиваться в спираль. Но доказывает ли это в конце концов, что он хоть сколько-нибудь реален?.. Пеплогривка больше не сомневается в себе: в смысле, не думает, что сама сочинила этот мир и эту женщину — но задается другим вопросом: даже если женщина «правдива», значит ли это, что слова ее также правдивы? — Почему я должна верить, что вы говорите и показываете мне правду? — Она смотрит на нее в упор. И разум внезапно пронзает мысль: а такая ли она, в конце концов, незнакомка? Может, она все же где-то ее видела, откуда-то знает? Женщина наконец подходит к ней. И что бы теперь Пеплогривке ни казалось, она понимает, что это будет результатом ее домыслов, а не продуктом памяти и наблюдений. Она ничего не может знать или понимать наверняка. Единственный способ узнать правду — проснуться. И все же она не отшатывается, когда та кладет ей руку на плечо. — Потому что я единственная, кто говорит тебе хоть что-то. Другие даже этого не станут. — В третий раз за эту ночь, или этот день, или эту вечность ее лицо смягчает теплая улыбка. …и взгляд становится печальным. Пеплогривка смотрит в светло-карие глаза за стеклами очков и почему-то ей хочется сорвать эти очки, выкинуть их прочь. «А как… Как вас вообще зовут?» — Я обещаю, что больше никогда не предам тебя. «Что?» Вскоре их общее «здесь» разваливается на части. И Пеплогривка просыпается в своей кровати со слезами на глазах.