Глава 1-7: Игра

«— А что будет, когда я проснусь?» «— Все абсолютно то же самое, что было, когда ты засыпала». Пеплогривка вспоминает эти слова, когда за матерью захлопывается входная дверь и взгляд скользит по темной комнате к незанавешенному окну. Кажется, что пока она отсутствовала в реальном мире, изменились только время суток и погода. Снаружи сумерки — уже вечер — и дождь, судя по всему, давно закончился. Она протирает глаза ладонью и щурится во двор, но даже не сразу находит на земле лужи. Ресницы по краям ее век все еще слипаются, а кожу на щеках стягивает неприятная липкость. Так из-за чего же она плакала? В груди ощущается тяжелый ком, который исчезает не сразу. Пеплогривка примерно помнит свой… сон. Не слишком четко, но все-таки помнит женщину в очках и белом халате, как и вроде все то, о чем они говорили. Помнит странный лес и гнилые абрикосы, помнит безлицый образ Иглогривки и (настоящую?) Иглогривку в палате госпиталя. Но, как ни старается, не может вспомнить, чтобы среди всего этого были хоть какие-то причины для ее слез. Этот необычный дневной сон был местами неприятным, а местами довольно жутким — но, кажется, совсем не грустным. Сидя в кровати, таращась в темноту и чувствуя, как он постепенно отпускает ее, Пеплогривка испытывает облегчение. Хотя возможно, это облегчение скорее связано с тем, что сказала ей Медуница. Или еще скорее, с тем, что не сказала по возвращении домой. Среди того, что она сказала, было: «Как странно видеть тебя спящей в такое раннее время…» и «Почему ты не съела обед в холодильнике?» — но не было ничего, связанного со Светлоспинкой, Звездоцапом, обвинениями в нанесении увечий, а также никаких слов о том, что сегодня из-за случившегося они с отцом потеряли работу, а она — свое будущее... «То есть, Светлоспинка никому ничего не рассказала? Как же так?..» И все же ее это волнует куда меньше, чем по идее должно волновать. Куда сильнее ее взволновала странная история с тростью, которую родители обнаружили прислоненной к перилам лестницы у входной двери только что. Пеплогривка четко помнит, что бросила трость в школьном туалете, когда сбегала оттуда — так что известие о ее таинственном перемещении сюда вводит в ступор. Нет, ну не могла же Светлоспинка сделать одолжение?? И Карпозубка этой тростью ее скорее бы огрела в отместку за свой синяк… Наверное, после того, что произошло, даже Верескоглазка не стала бы утруждаться и тащить забытую вещь аж до двери ее дома. Но Пеплогривка не бросается тут же уверовать в мистику. Это во сне у нее была какая-то жуткая мистика — а в реальности все объясняется просто: после инцидента трость осталась в туалете и ее нашел кто-то другой. О том, как из рук этого «кого-то» она попала к ее дому, можно спекулировать бесконечно, и смысла в этом особого нет, потому что Пеплогривка понятия не имеет, что вообще происходило в школе после ее бегства. Важно здесь то, что реалистичные объяснения этой ситуации определенно существуют, и надо просто вернуться в школу, чтобы про них разузнать. …но обо всем этом она стала задумываться уже после того, как мать ушла — а когда Медуница только распахнула дверь ее комнаты, заметно взволнованная, держа найденную трость в руках и с вопросом «Это как понимать?», Пеплогривка ожидаемо растерялась. Разбудил ее еще хлопок входной двери на первом этаже — но мама влетела к ней быстро, не став даже раздеваться, поэтому не было времени, чтобы как следует опомниться. В итоге Пеплогривка ответила не задумываясь: — Я что… ее там оставила? — Несколько секунд замутненный дремотой разум и правда верил в такую возможность, но потом воспоминания прояснились и с губ сорвалось: — Странно… К счастью, встревоженная Медуница сразу же переключилась на вопросы «Почему ты легла спать так рано?» и «Почему твой обед стоит нетронутый в холодильнике?», под напором которых Пеплогривка машинально буркнула из-под одеяла: «Давай я тебе завтра все расскажу», на что та постояла какое-то время в темноте, колеблясь, и, слава Звездам, все-таки вышла. Благодаря этому у Пеплогривки все же появилось время подумать: о том, что, судя по всему, мир не рухнул вопреки ее ожиданиям, а еще обо всяких там «реалистичных объяснениях». И теперь, минут через двадцать, когда Медуница все-таки возвращается к ней с вопросом: «У тебя точно все хорошо?», Пеплогривка уже может ответить ей внятно: — Все нормально, мам. Не возникает ни малейшего желания отвечать хоть что-то похожее на правду. Причина того как-то связана с пережитым ей во сне: неважно, переживала ли она все это лишь внутри своей головы или же в каких-то потусторонних пространствах за гранью разумного — сдвиг в ее ощущениях и эмоциях, безусловно, реален. Под влиянием этого сдвига она, отвернувшись к стене и накрывшись с головой одеялом, раздраженно отмахивается от матери, с которой еще утром так хотела поговорить начистоту. А следом, чтобы закрыть все вопросы, выдает целую связную историю о том, как после уроков она пошла гулять с подругами. Те якобы вызвались проводить ее до дома и, дойдя вместе с ней до крыльца, все никак не хотели отпускать — в результате они продолжили болтать, стоя там, до тех пор, пока Пеплогривка не стала носом клевать от усталости. Где-то в этот момент она прислонила свою трость у двери и потом благополучно про нее забыла. — То есть, твоя нога сегодня не болит? — уточняет Медуница. — Да сегодня почти нет… — из всего рассказа это единственная правда. — Наверное, физиопроцедуры хорошо работают. На вопрос про обед Пеплогривка придумывает объяснение, что они с «подругами» заходили в кафе, а на вопрос, откуда у нее деньги на это, напоминает, что Медуница сама утром передала ей некоторую сумму карманных. Похоже, что ложь начинает даваться ей с удивительной легкостью, хотя качество этой лжи по-прежнему оставляет желать лучшего, ведь вся та сумма так и осталась лежать на столе — но мать это заметит, только если запомнила точно, сколько ей давала. Пеплогривка надеется на то, что она не запомнила, и на то, что она не придаст значения, потому что ее мысли все еще заняты работой, а может быть, и чувством вины перед дочерью, которую она оставила одну почти на два дня. — Я рада, что у тебя есть такие друзья, — говорит ей Медуница и с явным облегчением и гладит ее через одеяло по плечу. Пеплогривке хочется только одного — отстраниться от этой теплой нежной руки, и так мерзко ей на душе вовсе не из-за чувства вины за ложь; а из-за осознания того, как бы ей хотелось, чтобы все сказанное было правдой. Когда Медуница оставляет ее в покое окончательно, Пеплогривка переворачивается на спину и еще долго разглядывает темный потолок: казалось бы, снова пытаться заснуть — это как-то странно, учитывая, что она проспала целый день. Но несмотря на то что она вроде бы проспала целый день, она чувствует себя невероятно уставшей. Пеплогривка устала настолько, что ей тяжело не просто шевелить телом — но даже ворочать мыслями. Плюс в том, что в таком состоянии она не может проматывать в голове пугающие воспоминания и накручивать себя; однако память о пережитом во сне все равно крутится где-то в ее бессознательном. Как после любого кошмара, сон сам по себе вызывает отторжение. Страшно закрыть глаза. По итогу Пеплогривка ворочается в постели какое-то время, пару раз спускается на первый этаж попить воды, рисует пальцем в воздухе, перекладывает подушку, пытается выключить свой разум, не засыпая. Не переходя сознательно эту зыбкую границу между двумя мирами: неподвижным и изменчивым. В какой-то момент ей все же удается незаметно провалиться в сон, и к счастью, на этот раз он оказывается совершенно пустым.

***

Наутро узор у нее на руках… нет, вернее, ее «Печать» снова заметно бледнеет. Полосы остаются широкими, но теперь куда меньше выделяются на коже и не так сильно бросаются в глаза. К завтраку Пеплогривка надевает тунику с длинными рукавами, оставив открытыми тыльные стороны ладоней, и родители не замечают ничего странного. Намазывая тосты ягодным джемом, они обсуждают совершенно обыденные вещи: городские новости, прогноз погоды, который обещал наступление жары после дождей, и то, что было бы хорошо купить в кабинет Медуницы новые шторы — в эти ненапряженные, почти даже лишенные смысла разговоры достаточно включаться одной половиной мозга и одним ухом. Только к концу завтрака в беседе вскользь проскальзывает имя Иглогривки, и Медуница начинает причитать, какая же мать этой девочки бедная, как старательно она заботится о больной дочери одна... Медуница уже в который раз предлагает хоть чем-нибудь помочь, и Пеплогривка дает ей номер Милли. Лишь по дороге в школу Пеплогривка осознает, что все это продолжает быть похожим на сюрреальный сон. Реальность воспринимается отчужденно, как будто через мутное стекло: хотя она и слышит, что ей говорят, и может внятно отвечать, хотя она точно понимает, где находится и куда идет — на границе ее сознания все же присутствует ощущение, что вещи вокруг существуют не по-настоящему: что в какой-то момент она моргнет, и все переменится — поплывет или закрутится в водоворот. Либо это просто побочный эффект пересыпания и отрыва от реальности почти на сутки, либо она до сих не может поверить в то, что это утро (когда, согласно ожиданиям, вся ее жизнь должна была сделать поворот к ужасному концу) проходит так мирно. Впрочем, чем ближе она подходит к школе, тем яснее осознает, что эта безмятежная картина вот-вот растрескается. Потому что в школе не может быть так, как будто вчера ничего не было — так, словно «вчера» вообще не было как такового. В трамвае Пеплогривка заставляет себя проверить пейджер и обнаруживает, что сообщение, сигнал которого взволновал ее вчера по возвращении домой, было от Остролистой. А вовсе не от родителей. «Ты где? Придешь в школу сегодня?» — То есть, уже из этих слов можно понять, что вчерашний день точно случился и она ничего не придумала. Пеплогривку так и подмывает отправить Остролистой сообщение с примерным содержанием: «Ты знаешь, что вчера было?» — просто чтобы выяснить, действительно ли никто не в курсе про то, что произошло между ней и Светлоспинкой, или же не в курсе только ее родители. Но она отказывается от этой идеи, побоявшись, что ответ может заставить ее развернуться и не вернуться в школу уже никогда. Вчерашний день показал, что страх перед неизвестностью со страшной скоростью туманит рассудок, и чем дольше ты проводишь в неизвестности, тем тяжелее его потом преодолевать. Но Пеплогривка все-таки тянет время, чтобы перед уроками никто не успел обрушить на нее шквал вопросов или обвинений — заходит за школьные ворота всего за пять минут до звонка с намерением зайти в класс секунд за десять. В эти десять секунд она планирует понять все, в первую очередь, по взглядам одноклассников. — Пеплогривка. — Но план рушится, потому что перед самым крыльцом ее за руку ловит Остролистая. — Слава Звездам. Вот тут-то безмятежная реальность и трещит по швам — Пеплогривка смотрит на девушку в ужасе. Разум мигом сбрасывает с себя все мистические наваждения и начинает бешено метаться по черепной коробке. Не хочется ничего объяснять, хочется бежать — прочь отсюда, прочь, обратно за ворота. — Я уже начинала думать, что ты не придешь. — Но Остролистая держит крепко. Очень крепко. Пеплогривка нервно сглатывает. Ей чудится в голосе черноволосой тень обиды, и как будто бы да, она имеет право обижаться. — Слушай… — Пеплогривка не уверена в том, что собирается сказать. Больше всего ей хочется отмахнуться от Остролистой так же, как она вчера отмахнулась от матери. Хотя бы ненадолго, до следующей перемены. — О. — Но взгляд той внезапно падает на ее трость. И она добавляет с видимым облегчением: — Хорошо. Нашла, значит. До Пеплогривки доходит, что Остролистая имеет какое-то отношение к перемещению трости из школьного туалета к ней на крыльцо. И после этого у нее уже язык не поворачивается договорить фразу. — Скоро зазвенит звонок, так что давай… отложим разговор. — Остролистая оглядывается, словно выискивая кого-то. На лице у нее проступает тень раздражения: — Вообще, перед уроками я должна была встретиться где-то тут с Орешницей, но она так и не пришла. «С Орешницей?» — Пеплогривка растерянно моргает, не понимая, когда эти две успели заделаться приятельницами, а та уже отпускает ее руку и начинает подниматься по лестнице. На плече у нее болтается портфель, из чего можно сделать вывод, что в школу она пока не заходила. Дожидалась тут Орешницу и, видимо, ее?.. Пеплогривка пожимает плечами и идет следом: «неважно, так даже лучше» — входить во враждебную школу, изучать взгляды, встречаться со Светлоспинкой и ее подругами, все куда лучше в компании Остролистой. Рядом с ней уже не так страшно. …ну только если, конечно, Остролистая не ведет ее прямиком в ловушку. Мысль об этом приходит к Пеплогривке уже на втором этаже и развертывается стремительно: она вдруг вспоминает, что Остролистую вроде должны были начать шантажировать после того, как Светлоспинка раскопала про ее низкий показатель преданности, пробелы в личном деле и вот это вот все — разве не логично ожидать, что в попытках не допустить распространения слухов она стала бы пешкой в руках внучки Предводителя? Такое осознание заставляет замереть посреди коридора и панически оглядеться. — Ты чего? — Остролистая оборачивается. Она выглядит слегка раздраженной, но не более: в ее движениях нет напряжения или тремора, которому мог бы поддаться человек, собираясь кого-то подставить. И все же Пеплогривку это не убеждает. А в следующую секунду происходит кое-что: коридор, и без того шумный, вдруг захлестывают топот и грохот. Раздается крик «Вот они!» — голос Пеплогривке знаком. Остролистая вновь смотрит вперед, откуда на них волной надвигается толпа человек из десяти: все в этой толпе — их одноклассники. Их красные лица горят ликованием и восторгом. — Эй! — кричит вырывающийся вперед Мятник, еще толком не затормозив. Ему же принадлежал и выкрик до этого. — Вот и вы! У меня для вас новости! — Он кое-как останавливается, ойкнув оттого, что кто-то влетел ему в спину. — Особенно для тебя! — и нетвердым жестом указывает на Остролистую. — Тут такое было! — нетерпеливо взвизгивает кто-то другой. — Ц-ы-ыц! — На взвизгнувшего накидываются сразу три человека, из-за чего толпа посередине начинает проваливаться сама в себя и из воронки доносится: — Ничего еще не доказано! Почему-то все громко смеются. Сначала Пеплогривку эта сцена приводит в ужас, и она успевает надумать всякого — одно предположение хуже другого — но вдруг замечает, что в толпе нет Светлоспинки. И Карпозубки тоже нет, и Верескоглазки. И Орешницы… — В общем, вас вызывают в учительскую, обеих, — доходит Мятник наконец до сути совсем запыхавшимся голосом. Часть толпы, оставшаяся стоять, явно с наслаждением смакует его слова. — Кто вызывает? — спрашивает Остролистая на удивление спокойным тоном. — Кисточка. Пеплогривка ахает: первый урок у них как раз с Кисточкой. То есть… Класс настолько пошел вразнос, потому что их оставили одних на химии? Стоп, а почему Кисточка вообще бросает свой класс, чтобы куда-то их вызвать, если любых провинившихся учеников ей всегда достаточно просто отослать к завучу?.. Она-то, конечно, любит воспитательную работу с молодежью проводить, но не в ущерб учебной! — Ну, пошли тогда, — бормочет Остролистая все с тем же непрошибаемым спокойствием. — Только ты мне скажи, куда. Я не знаю. Пеплогривка сначала не реагирует и тупо таращится на Мятника, собираясь хоть что-то у него уточнить — но раззадоренные и пытливые взгляды со всех сторон не дают ей даже открыть рот. Учитывая, что шумная сцена привлекла немало зрителей из других классов, если она сейчас хоть что-то спросит, то ответ сразу же станет известен всей школе. Решив не рисковать и желая убраться от всех этих взглядов подальше, она молча поворачивается в сторону учительской. — Хм, а я-то что сделала? — без особых эмоций, но искренне вопрошает Остролистая уже по дороге. — «Особенно для меня»? Я ее все-таки оскорбила? — Кого, Кисточку? — тихо уточняет Пеплогривка, спиной чувствуя, что у них продолжают болтаться на хвосте. — Да Светлоспинку, конечно. При чем тут вообще Кисточка? Ее интересует тот же вопрос. Если все это как-то связано со вчерашним, то при чем здесь Кисточка? Еще раз, она не завуч, чтобы проводить с ними воспитательно-разъяснительные беседы, жертвуя урочным временем. Она даже не член директорского совета!.. По поводу вчерашнего, кстати, вполне могли бы созвать директорский совет, но в таком случае их с Остролистой точно уведомили об этом на совершенно другом уровне. — Ладно, может все-таки объяснишь, что там вчера случилось? — вдруг спрашивает Остролистая. Но Пеплогривка уже не видит смысла отвечать, ведь они почти пришли. Удачно, что прямо рядом с учительской находится директорский кабинет: красноречивая табличка «Приема нет» на его двери напоминает Пеплогривке, что в предвыходной день директор в школе не бывает, а соответственно и совета быть никакого не может. Сегодня всеми порядками в школьных стенах должен заправлять завуч — но их вызвали в учительскую по требованию Кисточки непонятно зачем. Пеплогривка уже даже не терзается предположениями и просто толкает дверь. Внутри обнаруживаются все, кого она недосчиталась до этого: Светлоспинка, две ее подружки и Орешница. Ну, и Кисточка, разумеется. Последняя говорит, едва взглянув на вошедших: — Дверь закройте. Пеплогривку судьба нечасто заносила в учительскую (вроде бы только пару раз за все время учебы), и все равно ей непривычно видеть это отнюдь не маленькое помещение, заставленное офисными столами, практически совсем пустым. В предвыходной день школа всегда выглядит немного тише и мертвее, чем в остальные, ведь уже упомянутый директор и еще много кто из администрации наслаждается двумя выходными в неделю — но все равно, как-то не по себе от тишины и распахнутых штор на всех окнах, когда стол занят только перед одним из них — центральным. Жути дополнительно нагоняет Кисточка, которая стоит у этого самого окна против света, отчего ее силуэт четко вырисовывается на фоне, но выражения лица при этом совсем не видно. Четыре школьницы сидят в тени ее грозной фигуры: «Светлоспинка и Ко» с одной стороны стола, а Орешница — с другой. Сразу видно, какая тут конфронтация, а впрочем, разве могло быть иначе? Обрадовавшись подкреплению, Орешница встречает Остролистую и Пеплогривку довольно бодро: — Ну вот, сейчас и начнется основное действо! — бодрость в ее голосе, как это ни странно, вполне сопоставима с уровнем восторженности ребят из толпы в коридоре. Она сидит, развалившись на стуле и расставив бедра — очень неприличная поза, будь на ней юбка, но может, специально ради такого разгильдяйства Орешница предпочитает ходить в штанах. У Светлоспинки вид, куда более соответствующий ситуации: когда Пеплогривка подходит к столу и трясущимися руками отодвигает себе стул, та бросает на нее ужасно злобный взгляд, но из-под сгорбленных плеч — снизу вверх, как пришибленная. Она явно чувствует себя в учительской некомфортно. Карпозубка тоже выглядит пристыженной, но смотрит более прямо, благодаря чему Пеплогривка получает возможность отметить, что синяк у той на лбу потемнел и ушел в фиолетовые оттенки. Судя по тому, что на столе перед ней валяется использованный пластырь, она кому-то этот синяк намеренно демонстрировала. — Ты меня прости, — обращается Орешница к Остролистой, игнорируя присутствие Кисточки. — Я собиралась прийти, как обещала. Но мне помешали… обстоятельства. Предвиденные, но оттого не менее удивительные! Сейчас ты все узнаешь. «Кажется, Остролистая и впрямь ничего не знает», — заключает Пеплогривка, отметив ее растерянный вид. Она окончательно отмахивается от мысли, что та что-то против нее задумала. — Я буду говорить только в присутствии членов директорского совета! — неожиданно выдает Светлоспинка, низким и сдавленным голосом. По реакции присутствующих (точнее, по ее отсутствию) можно предположить, что она это говорит уже не впервые, а фраза сама по себе обращена к Кисточке, которая, кстати, пугающе долго сохраняет молчание. — Вы бы еще позже пришли, — наконец произносит учительница зло, но без истерии, когда Пеплогривка с Остролистой усаживаются. — Я срываю урок из-за вас. Из-за вас всех. — Идите на свой урок, а мы будем сидеть здесь и ждать завуча! — с изрядной долей истерии шипит Светлоспинка. — Нам не нужна никакая лекция от вас, мы хотим решать все на высоком уровне! Кисточка поворачивается к ней, и из-за слепящего света Пеплогривка все еще с трудом различает эмоции у старухи на лице — но ей кажется, что та усмехнулась, прежде чем ответить: — На «высоком уровне»? Мусолить эту глупость, которую вы натворили? Так. То есть, Светлоспинка что-то натворила. Даже если речь шла о них всех, Пеплогривку, очевидно, не собирались выставлять единственно виноватой. Еще и Остролистая упомянула, что она могла как-то Светлоспинку «обидеть»… Пока ничего не понятно, но важнее то, что все неоднозначно. Кто тут виновник, кто преступник, у кого по окончании этой беседы возникнут проблемы? — Пеплогривка держит руку на пульсе, чтобы вовремя сориентироваться в ситуации и, насколько это возможно, защитить себя. — Извините, а что, собственно, случилось? — Остролистая без особого напряжения смотрит на Кисточку, затем на Светлоспинку, а следом на Орешницу. — Я что-то никаких глупостей за собой не припомню. — Ха… а что насчет преступлений? Таких, как сокрытие деталей собственной биографии? Фабрикация личного дела с целью поступления в нашу школу? — мгновенно отзывается Светлоспинка. Про это Пеплогривка уже слышала вчера, так что особенно не удивилась; впрочем, формулировки обвинений стали гораздо агрессивнее, так что она задалась вопросом, а не раскопала ли эта великая охранительница законов еще чего-нибудь мутного про Остролистую благодаря своим связям. — Вот не тебе сейчас говорить про преступления! — Орешница тоже за словом в карман не лезет, но для Пеплогривки сказанное ей оказывается уже чем-то новеньким. — Фабрикация… как неудачно ты подбираешь слова. Доказательства «фабрикации» чего-то пока имеются только против тебя. — После этого она вдруг сообщает Остролистой: — Они, кстати, сейчас вон там, на подоконнике. А могли бы найтись у тебя в шкафчике при самых неожиданных обстоятельствах и потом попасть на стол следователю Комитета по общественному надзору! Остролистая и Пеплогривка растерянно смотрят на нее, а Светлоспинка издает какой-то нечленораздельный звук. — Нас подставили! — выдает, в свою очередь, Карпозубка. И, обращаясь не вполне к Кисточке, а скорее к какому-то невидимому судье у них над головами, продолжает: — Эта троица действует заодно! Да они… вероятно, преступная банда! Мы уже говорили, стоило только Светлоспинке разгадать махинации новенькой, как ее сообщница на нас накинулась и чуть глаза не выцарапала, — она бросает взгляд в сторону Пеплогривки, затем переводит его на Орешницу, — а вторая караулила утром, чтоб еще чего-нибудь выкинуть! — Да, я караулила. Но для того, чтобы наоборот вы ничего не выкинули! — Орешница не выдерживает и вскакивает со стула. — И я оказалась права! Совсем чокнутые, вы хотели обвинение в идейном преступлении на Остролистую повесить?? Здесь Остролистой становится уже тяжело сохранять прямое лицо. — Ч-чего? — она отзывается дрогнувшим, но очень уж грозным голосом. Ее лицо бледнеет на пару оттенков, едва ушей касаются слова «идейное преступление». — Чего ты так изумляешься, грязнокровка? — А к лицу Карпозубки приливает краска. — Не делай невинного вида! Мы все про тебя поняли. Откуда ты, какое у тебя прошлое… — Вы ничего не поняли, — цедит Светлоспинка. Звучит это так, словно она отвечает на реплику подруги, однако на самом деле эти слова обращены к молчащей Кисточке. — Нужен был повод инициировать проверку. Пеплогривке очень хочется посмотреть, что там за «доказательства» лежат на подоконнике, чтобы хоть что-нибудь внятно понимать — но ей страшно даже пошевелиться. Она едва осмеливается дышать и ждет, что ситуация вот-вот, так или иначе, выйдет из-под контроля. Ее взгляд мечется по лицам и в какой-то момент встречается со взглядом Верескоглазки, сидящей напротив: хоть она и читает в нем такую же тихую панику, как и у нее самой, необычный вересковый цвет ее радужек, как всегда, завораживает — а сейчас почему-то еще и успокаивает. Верескоглазка не отворачивается, и в воцарившейся тишине они смотрят друг на друга какое-то время, одновременно стараясь не реагировать на все, что происходит впереди, слева и справа. Орешница (слева) продолжает трясти стол, а Остролистая (справа) быстро догоняет ее по уровню децибел в голосе: — Не знаю, что за проверку ты тут думала устроить, но этому месту явно не помешают проверяющие из компетентных органов. Я за то, чтобы сообщить в Комитет по общественному надзору — и пусть они разбираются, кто и ради каких идей здесь что-то переступал! — Ты думаешь, что это хорошо для тебя кончится?! — фырчит Карпозубка. И бросает взгляд на Светлоспинку. — Она же… Светлоспинка не добавляет свой штрих к картине хаоса: молчит и все продолжает смотреть на Кисточку. Пеплогривка решает тоже посмотреть на Кисточку — и по коже у нее бежит дрожь. Все это время она в напряжении ждала, что учительница вспылит: заорет, хлопнет по столу ладонью, может даже схватит кого-то или влепит одной из них затрещину — но этого не происходит, отчего, впрочем, совсем не легче, ведь пока Кисточка не двигается, ее застывшее лицо висит в ореоле света, точно скорбная маска. Она так долго не шевелит ни единым мускулом, что ее дряблая кожа будто твердеет и морщины начинают напоминать вековые трещины в скале. Сощуренный взгляд, кажется, совсем не мигает. — …вот мы и посмотрим, «что» она, — тише, чем до этого, отвечает Карпозубке Орешница. О Звезды, пусть она сейчас двинется: никакая перекошенная гримаса не сравнится с видом этого мрачного оцепенения. — Несанкционированный доступ к чужим личным данным — это правонарушение высокого уровня, карающееся широким списком наказаний, — крайне формальным тоном заявляет Остролистая. Пеплогривка еще раз переглядывается с Верескоглазкой, которая тоже смотрела на Кисточку последние несколько секунд. — Вы закончили? — Наконец, Кисточка все же делает шаг из света. Вместе с этим пугающее наваждение действительно спадает: ее лицо оживает, на нем будто трескается твердая корка и сыпется пылью на пол. Тяжелые верхние веки старухи наваливаются на нижние, и взгляд увлажняется нездоровым блеском. — А теперь послушайте, что я скажу. Резким движением она хватает с подоконника несколько скрепленных зажимом листов тетрадного размера — те самые «доказательства фабрикации» — и швыряет их на стол. Пеплогривка успевает бросить на них взгляд, прежде чем голос Кисточки заставляет ее снова поднять глаза: — Хочу, чтоб вам стало ясно: если бы это увидел завуч, — она упирается руками в столешницу, и оказавшиеся рядом Светлоспинка с Орешницей инстинктивно отстраняются, — …то мы бы с вами сейчас тут не сидели. Ни сейчас, ни в ближайшую неделю… Нас бы в этой школе еще долго никто не увидел. Она спокойно и последовательно встречается с каждым взглядом, как будто нанизывает каждый взгляд на иглу. — У меня создалось впечатление, что вы это все воспринимаете как… какую-то игру. Вы не в состоянии даже смутно вообразить последствия совершаемых вами действий, — острый взгляд в сторону компании Светлоспинки, — и эффект от произносимых слов, — косой взгляд на Остролистую. — Комитет по общественному надзору? Идейное преступление?.. Фабрикация личного дела… — Про наказания за несанкционированный доступ я что, неправду сказала? — неожиданно для всех парирует Остролистая. Ее слова звучат без вызова, в них скорее проскальзывает обида. — С нашей стороны, между прочим, тоже есть доказательства неких «совершенных действий»! — соображая, что пахнет жареным, Карпозубка тычет пальцем в свой синяк. Сердце Пеплогривки ухает в почки. — Вы прекрасно знаете, что эти преступления даже и рядом не стоят! — снова включается в разговор Орешница. — Да, возможно, Пеплогривка не сдержалась и кого-то там поцарапала. Но это просто детская драка, немного зашедшая за рамки! Конечно, толкать людей нехорошо и все такое… Но вы же сами ее спровоцировали! Кто вообще поверит, что она первая на вас напала?! — А?.. — Остролистая удивленно смотрит сначала на нее, а затем на Пеплогривку. Становится окончательно ясно, кто здесь в курсе ситуации, а кто вообще нет. — Может, она тебя еще сама под дверь затащила, которой тебе прилетело по лбу?! — Орешница поворачивается к Кисточке, но не продолжает, как бы подразумевая, что здесь все и так ясно. И бросает уже в сторону: — Да не смеши меня. Если это был ваш козырь в рукаве, то вы бросили шестерку против туза. Пеплогривка чуть выдыхает после слов Орешницы и снова украдкой косит взгляд в сторону листов на столе. Они упали так, что лицевой стороной лежит только средний — по краю мелкого неразборчивого текста на нем четко выделяется Леонская символика. Значит… до такой степени Светлоспинка ничего не боится. В конце концов, иметь при себе какие-то тексты или атрибуты, относящиеся к Старым Землям… явно похуже, чем нарисовать на уроке искусств тигра, похожего на льва. И это она хотела подкинуть в шкафчик Остролистой?? — Да чтоб вас всех, безмозглые дети! — Кисточка наконец срывается. — Мы здесь не играем в карты! — Она бьет ладонями по столу. — Что вы не поделили?! Что в ваших тепличных, привилегированных жизнях может стоить того, чтобы вот так ломать друг другу судьбы?! Пеплогривка не совсем понимает, что Кисточка имеет в виду под «тепличными жизнями» — но улавливает общий посыл. Она даже хочет ответить, но не может заставить себя произнести вслух: «Да просто внучка Звездоцапа боится потерять свой авторитет» — и к тому же, ее ошарашивает искренне отчаянный тон Кисточки. Глаза старухи все сильнее блестят, и тяжело определить, какая под этим блеском скрывается эмоция. — Натворили чепухи и наболтали чуши! — Она снова оглядывает их поочередно. — Думайте что хотите, но вы все просто малолетние дуры, которые сами не поняли, в какое дерьмо чуть не вляпались! Пеплогривке неприятно слышать такие слова в свой адрес — но она сразу убеждает себя, что у ней они и не относятся. В конце концов, она же не хотела никуда «влезать». Она про себя ничего не надумала и никакой «чепухи» не произносила, молчала вообще. Орешница права: если она что-то и сделала, то лишь потому, что ее спровоцировали. Пожалуй, есть ее вина в каких-то опрометчивых действиях — но точно не в том, что она что-то о себе надумала, как Кисточка говорит! Здесь что-то о себе надумала только Светлоспинка, но она всегда была такой. Утешившись этими мыслями, Пеплогривка молча ищет поддержки у Орешницы с Остролистой — однако взглянув на них, изумляется. Вместо того чтобы высказать какую-то вину, смирение или хотя бы уважение, Орешница закатывает глаза, мол «да-да, конечно» — а Остролистая так вообще смотрит на Кисточку возмущенно, словно услышанное ее задело. Пеплогривка переводит растерянный взгляд на Светлоспинку и, к своему удивлению, находит ее реакцию более подходящей: — Я понимаю, о чем вы говорите… — бормочет та уже куда тише, чем прежде. Ее взгляд уставлен в стол. — Но для меня это не игры. Я… Замявшись, она не продолжает, поэтому Пеплогривка не уверена, что правильно ее поняла. Кисточка же, смерив ее долгим взглядом — лицо старухи, уж было совсем красное, снова становится на пару оттенков бледнее — задумчиво щурится. И, выдержав долгую паузу, обращается внезапно уже не к ней, а к Остролистой: — Ты сама знаешь, кто ты и зачем ты здесь, — в ее словах прощупывается двойной смысл. Остролистая все продолжает смотреть на Кисточку с вызовом. — Твоя жизнь на твоей совести. Но если что-то правда есть, то не подставляй под это других. После этих слов она без очевидного повода впервые обращает внимание на Пеплогривку. И продолжает, уже глядя строго на нее: — Пеплогривка, не будь неблагодарной, — нечто подобное она меньше всего ожидала сейчас услышать, и все же слышит. — Твоим родителям не так уж просто достались их должности в Воинстве. Они очень многим пожертвовали ради этого. И не только они. У тебя нет права вляпываться в неприятности и нет права их подставлять. — Она вдруг бросается к ней, и Пеплогривка четко различает в ее взгляде гнев. — Нет права! Крича это, Кисточка вдобавок встряхивает ее за плечо — довольно больно, но Пеплогривка настолько ошарашена, что боли толком не чувствует. Да она же ничего не сделала… Да почему к ней?? Если дело в «неприятностях», то почему не к Светлоспинке? А если в родителях, почему не к Верескоглазке? Как ей известно, у Верескоглазки, да и Карпозубки, куда более высокопоставленные родители, чем у нее! Но им, значит, можно быть неблагодарными?! Это несправедливо… Она продолжает судорожно сжимать сидение стула, хотя плечо неприятно саднит. — Я вас поняла, — Светлоспинка вдруг идет на попятную. — Мы просим прощения. Такого больше не повторится в стенах школы. Спасибо… что дали нам шанс. — Да как ты!.. — шипит Орешница. — Я сожгу эти листы, — заявляет Кисточка, повысив голос и смяв бумажки с запретными символами в комок. — В первый и последний раз. Я действительно дам вам всего лишь один шанс сдать назад. — Так значит, вы даете ей поблажку?! — но Орешница успокаиваться не собирается. Теперь уже совсем не скрывая, что происходящее вызывает у нее смех, она всплескивает руками и скалится: — Потому что она внучка Звездоцапа, да? Делаете вид, что преподали нам урок и сделали одолжение из благородства — но по факту просто получили распоряжение подтирать грязь за нашей местной принцессой! Ну а если она затравит кого-нибудь до смерти, вы и тогда найдете красивое оправдание? На секунду Пеплогривке кажется, что Кисточка ее треснет — лицо старухи отражает калейдоскоп каких-то очень сложных эмоций. Она уже примерно понимает, что здесь произошло: Светлоспинка никому не рассказала про драку в туалете, потому что решила использовать это лишь как «довесок» к обвинениям Остролистой в более тяжком преступлении, которое она не смогла подстроить только потому, что Орешница вовремя поймала ее за руку. Но в этой ситуации, пусть даже поведение Кисточки действительно выглядит так, как будто она получила распоряжение отмазать Светлоспинку, Пеплогривке все равно кажется, что это как-то чересчур. И то, что Орешница вслух сказала «внучка Звездоцапа…» Пеплогривка вдруг осознает, что ее окружают сплошь бесстрашные люди. Она снова ищет глазами Верескоглазку, чтобы хоть мысленно побыть в компании кого-то нормального… Разделить с кем-то одинаковые чувства растерянности и ужаса от всего, что происходит. — Хм… — голос Кисточки вдруг звучит очень устало. Она долго думает над ответом, глядя то на Орешницу, то на Светлоспинку, и наконец пожимает плечами. — Если это так выглядит, то пусть. Я донесла до вас то, что хотела. А трактовка моих действий остается на вашей совести. — Серьезно!.. — Орешница пинает ногой стул. — Не надо, — вдруг почему-то останавливает ее Остролистая, поднимаясь с места. Та сбрасывает ее руку с плеча, но все-таки больше ничего не говорит. Поняв, что воспитательная беседа на этом окончена, Светлоспинка собирается к выходу. Но, прежде чем покинуть учительскую, делает странное: рукой задерживает Карпозубку, а сама чуть склоняет голову в жесте извинения прямо перед Пеплогривкой. Ударив приспешницу ладонью по лопаткам, чтоб та сделала то же самое, Светлоспинка говорит: — Прости нас за то, что мы тебя «спровоцировали». — Багровая царапина четко выделяется на белой коже ее предплечья. — Если подумать, то там и правда очень нехорошо получилось. Как-то мы все… неправильно среагировали в той ситуации. Возможно, следовало просто поговорить. Пеплогривке требуется секунд пять, чтобы захлопнуть отпавшую челюсть и ответить: — Да… все нормально. — Она нервно сглатывает и аж подскакивает со стула. — Это же я тебя… гхм… но я правда случайно. Я не хотела, просто… Светлоспинка поднимает голову и примирительно улыбается самыми уголками губ. Но затем смотрит на Остролистую — от улыбки не остается и следа. Перед ней извиняться она, очевидно, и не думает. Встряхнув волосами, она разворачивается и идет к двери, а растерянная Карпозубка и облегченно выдохнувшая Верескоглазка тащатся следом. Свежесколоченная «преступная банда» под предводительством Остролистой, не сговариваясь, ждет, пока те отойдут на достаточное расстояние — Кисточка к этому моменту уже не обращает на них внимания. Пеплогривка не понимает, почему тоже ждет, ведь секунду назад она уже успела решить, что все это больше ее не касается. — А урок будет? — спрашивает Остролистая как ни в чем не бывало. — Нет, — отвечает Кисточка так просто, будто это не первый раз как минимум за год, когда ее урок не состоялся. «Эти две… с ними точно что-то не так», — Пеплогривка бросает взгляды влево и вправо. Но все еще почему-то не уходит, не оставляет своих новоиспеченных соратниц по банде с их проблемами, тайнами, неадекватными реакциями и странными претензиями. В конце концов, первой к выходу молча направляется Остролистая. А Орешница, прежде чем сдвинуться с места, пару раз хлопает Пеплогривку по плечу. — Да ладно, ты не парься. Дальше — больше. И пока не слишком понятно, что она имеет в виду. Несмотря на внезапную отмену химии, остальные уроки проходят по плану, и Пеплогривке по понятным причинам тяжело в них влиться. Светлоспинка и компания больше не делают попыток с ними заговорить. Весь класс перешептывается о всяком, но к Пеплогривке лично никто не лезет. Она просто не может сосредоточиться и не понимает, как ей теперь себя вести. Чтобы разобраться в собственных чувствах, а также не нахватать плохих оценок, Пеплогривка решает не разговаривать больше с Остролистой и Орешницей пока — те, кажется, ее решение уважают. Но при этом вряд ли уважают ее саму, потому что на второй перемене Пеплогривка замечает их в углу класса разговаривающими между собой, и она на что угодно готова поспорить, что в этом разговоре Орешница пересказывает Остролистой все, что ей известно о последних событиях. Включая то, кого Пеплогривка там поцарапала вчера и насколько случайно. Откуда вообще она знает?.. «Да наплевать» — Пеплогривка хочет лишь от всего этого откреститься. Может, ей и неприятно, что ее обсуждают без ее присутствия, но самой пересказывать вчерашние события было бы еще неприятнее, а Остролистая от нее бы, скорее всего, не отстала, не выведав всех деталей. Так что оно даже к лучшему… Пеплогривку греет облегчение от мысли, что все вроде бы обошлось и Светлоспинка, Звезды свидетели, даже перед ней извинилась. Как будто можно теперь и зажить так, словно ничего не было… Но конечно, все оказывается не так просто и смысл слов Орешницы, сказанных в учительской, приходится осознать довольно скоро — сразу после окончания последнего урока. «Сегодня, шесть вечера. Стела Падшим Воинам у моста на Галечный проспект» — О, и у тебя то же самое, — едва Пеплогривка успевает прочесть сообщение, как над ухом раздается голос Орешницы. Та неслышно подошла сзади и теперь бесцеремонно подглядывает в экран ее пейджера. — Что ж, ну значит никаких стрелок один на один. Пеплогривка понимает, даже не глядя на строку отправителя, что это сообщение от Светлоспинки. И двум ее «соратницам», судя по всему, пришло точно такое же. Она оглядывает класс — но разумеется, Светлоспинка уже ушла. Остролистая подходит к ним и садится на парту сзади. — Я не пойду никуда… — бормочет Пеплогривка не так твердо, как ей хотелось бы. И все же ее голос звучит скорее устало, чем жалобно. Вообще-то, обдумав все, она полна решимости отмахнуться от любых сиквелов этой безумной истории. В ее голове все еще стучат набатом слова Кисточки: «Не имеешь права!..» — Да ладно тебе. — Орешница опять хлопает ее по плечу. Эта бесцеремонность начинает уже потихоньку выбешивать. — Все, ко мне это больше не имеет отношения, — Пеплогривка показательно отстраняется, мотает головой и начинает собирать вещи. — У нее же к Остролистой какие-то вопросы остались?.. Мы с ней разобрались между собой. Остролистая молчит. — Ага, конечно, — фыркает Орешница. — Она перед тобой милую рожицу скорчила — и ты поверила? Как наивно. Прежде чем Пеплогривка успевает подумать, она уже замахивается в сторону Орешницы тетрадью. Несерьезно, конечно — но и не то чтобы в шутку. Шутить на этом этапе уже совсем не хочется. Эти слова ее задевают. — О, да ты, оказывается, агрессивная, — но Орешница отзывается таким беззлобным тоном, что по-настоящему гневаться на нее не выходит. В конце концов, она весь день только и делала, что пыталась помочь. — Конечно, ты ведь в курсе, что я вчера в туалете бои без правил устроила. — Вот тут, казалось бы, самое время спросить, а откуда она в курсе, но уже как-то все равно. — Ты это, поосторожнее со мной. Орешница смеется. Пеплогривка сама (все-таки) пошутила, но она не знает, как вести себя дальше — этот разговор заходит в тупик, с какой стороны к нему ни подступись. Она снова бросает взгляд на сообщение на экране, а затем смотрит на Орешницу в упор. — Для вас это что, все и правда игры какие-то? — от собственного тона по коже бежит холодок. — Для меня нет, — наконец заговаривает Остролистая, тоже серьезным тоном. — Для меня это все очень важно. — А для меня… — Орешница все же перестает смеяться и вздыхает. — А мне просто не нравится такая перспектива взгляда на ситуацию. Вы не о том думаете. — И о чем же надо думать? — щурится Остролистая. — О последствиях. Любого нашего выбора. Можете меня поправить, если я не права — она отходит на шаг, чтобы видеть их обеих одновременно, — но я вот так это вижу: у нас есть три варианта. Первый — проигнорировать вызов, как хочет Пеплогривка. Скорее всего, при таком раскладе мы сегодня спокойно идем домой — но вот что будет завтра?.. Мы их разозлим, и они снова что-нибудь выкинут! Лучше уж разобраться с концами, не оттягивая… «И правда, это ведь очередное избегание. — Пеплогривка чувствует укол в груди. — Сегодняшний день я оттягивала, как могла: спасалась сном, тормозила по дороге в школу и не могла заставить себя проверить сообщение на пейджере, думая, что там что-то плохое… Точно так же я буду бояться завтрашнего дня, если сбегу». — Второй вариант — сообщить в «органы», как того хочет Остролистая. — Орешница размашистым жестом указывает в ее сторону. — Да это у меня просто вырвалось в моменте. Сейчас уже как-то- — В любом случае, — она не дает себя перебить, — если мы так поступим, то все кончится именно так, как напророчила нам благочестивая Кисточка. Какими бы выразительными ни были доказательства… а впрочем, доказательств нет, ведь Кисточка их сожгла. — Орешница ксило скалится. — Как бы то ни было, Светлоспинка не пойдет ко дну без боя. Даже если мы каким-то образом потопим ее в глазах людей, которые, напомню, воспринимают ее как «принцессу»… так, ну вы же не думаете, что в Комитетах сидят сплошь честные и неподкупные люди?.. Остролистая явно хочет вновь ее перебить — но сдерживается и лишь неопределенно пожимает плечами. — …даже если мы попробуем ее потопить, она же потопит нас следом. И тут никому уже не будет весело, даже мне. — А если мы придем сегодня в шесть к мосту, то мы вообще без понятия, что она с нами сделает, — замечает Пеплогривка все еще, как может, раздраженно. — Светлоспинке, как и нам, невыгодна огласка, — вставляет Остролистая со странной уверенностью. — Так что участия посторонних, как минимум, удастся избежать. Ну, а что она сама может сделать… — Она вновь пожимает плечами. — Не представляю даже, что она такого может выкинуть, чтобы мы с этим не справились. «Это ты себя и Орешницу имеешь в виду?» — затравленно думает Пеплогривка. А вслух говорит: — Ты, случаем, не даешь мастер-классов по уверенности в себе? Мне бы не помешало. — Да при чем тут уверенность в себе? — Остролистая хмурится. — Это просто грамотная оценка рисков. Орешница права в том, что нам так или иначе лучше самим разобраться. И не давать всему этому делу дальнейший ход. — Кстати. — Пеплогривка до последнего не вспоминала про «медведя в комнате». И, уже заговорив, понадеялась, что Орешница перехватит инициативу, но та лишь смотрит на нее, ожидая, что она скажет. — Я, конечно же, извиняюсь… Но Остролистая. — Она находит в себе силы посмотреть черноволосой в глаза. — А насколько вообще беспочвенны те обвинения, которыми Светлоспинка разбрасывается в твою сторону? Не то чтобы мне лично это важно… просто, раз уж мы пойдем… — Хочется понять: мы тебя преступно выгораживаем или же защищаем твое честное имя? — все же подсказывает Орешница. Остролистая спокойно выдерживает их взгляды. Ненадолго задумывается. — Из того, что я поняла, — бормочет она, — ко мне по факту лишь две претензии? Ну я отвечу, как оно есть: да, мой Показатель равен семидесяти пяти. Но это не потому, что я преступница — а потому что в моей семье были люди с довольно низкими Показателями. Моей вины тут нет, это наследственное… Сомнительное происхождение отбрасывает тень на уровень доверия Воинства к тебе — так обстоят дела. Говоря это, она немного прячет глаза, хотя и старается держать тон ровным. Да уж, кому было бы не стыдно признавать, что у него в семье есть социальные изгои: даже если Остролистая не имеет никакого отношения к их преступлениям, она права, так обстоят дела. Хуже всего, когда один из родителей преступник: ребенок в таком случае теряет много прав — но раз Остролистая здесь, в крайне нетолерантном к правонарушителям Первом Городе, проблемы были или есть у какого-то ее более дальнего родственника. Может, у бабушки или у дедушки по одной из линий?.. Это, кстати, может объяснить еще и отсутствие сведений о ее родне в личном деле. Когда у человека есть нежелательный родственник, он, конечно же, поспешит прибегнуть к любым способам, чтобы отмыться от его репутации. Быть может, родители Остролистой имели возможность подергать за некие ниточки… Как бы то ни было, Пеплогривке тут некого и не за что осуждать. Она вообще, если честно, считает систему кровной ответственности довольно несправедливой. — Ну а по второму пункту: я поступила в эту школу совершенно законно. Можете инициировать любые проверки, документы у меня в порядке. Орешница демонстративно кивает. — Что ж, значит, мы все решили? — Она поочередно смотрит на Пеплогривку и Остролистую. — Тогда предлагаю где-нибудь подождать до шести часов. Только не в школе, умоляю, меня душат эти гранитные стены и мраморные колонны… Пеплогривка не помнит, чтобы она в конце концов прямо выражала свое согласие — но да ладно, ее вроде как убедили, не оставив выбора. — Ты предлагаешь нам ждать всем вместе? — Остролистая вопросительно хмурится. — Ну… Как бы, а что такого? — Орешница от ее вопроса аж теряется. — Нам всем надо быть в одном месте в одно время, до которого осталось меньше трех часов, так что… Гм. Ну конечно, если у тебя есть не требующие отлагательств дела… Остролистая бросает быстрый взгляд на Пеплогривку. А затем все же соглашается: — Ладно, я просто сбилась по времени. Три часа это и правда немного. — Помнишь… мы же с тобой собирались в кафе сходить? — Пеплогривке хочется хоть как-нибудь поучаствовать в обсуждениях. — Если не ошибаюсь, оно как раз недалеко… — Что за кафе? — Орешница мигом загорается интересом. — «Сладкое рабство»… или что-то там. — Пеплогривка не может понять, Остролистая только что попыталась пошутить или же она и правда так запомнила. — А, ты про «Сладкий плен», — в любом случае Орешница ее поняла. — Бывала там. Знаю. Если сегодняшний персонал за кассой меня помнит, то может быть даже получится выпросить у них не вчерашние пирожные. Пеплогривка сама не понимает, почему, но эта фраза все же наконец вызывает у нее улыбку. «Ну ладно. Мое дело или не мое… я уже в это вляпалась, не могу теперь просто сдать назад».

***

Персонал в кафе Орешницу не помнил, но благодаря ее улыбке и красноречию получить свежайшие пирожные без доплат все-таки получилось (Пеплогривка жутко обрадовалась, потому что, согласно обещанию, платила еще и за Остролистую). Себе Пеплогривка взяла кремовое с клубникой и невольно задалась вопросом: а так ли тяжело в их городе достать хорошие сладости, если ты и харизмой не блещешь, и денег у тебя нет? Ее мать — жуткая сладкоежка, так что все вкусности в доме появляются с ее подачи, и лес знает откуда. Они сели за столик в углу и время ожидания провели за разговором: говорила, по большей части, Орешница — и темы складывались из того, что было у нее перед глазами. Минут сорок она умудрилась потратить только на анализ всех разновидностей песочных пирожных, которые ей только довелось перепробовать — и, насколько Пеплогривка поняла, далеко не все из них были легкодоступны. Орешница вообще, судя по всему, множество раз выезжала за пределы Первого Города и повидала всякое. Казалось, что ей на любое ключевое слово в голову тут же приходила какая-нибудь история: стоило Пеплогривке ляпнуть, что у «Сладкого плена» дешевый и вульгарный интерьер (чего вполне можно было ожидать от заведения с таким названием), как она выдала подряд два рассказа о своем опыте посещения действительно «вульгарных» кафе, где продавали далеко не только пирожные, но «только тс-с». Она даже пыталась получить в этих местах работу (Пеплогривка не стала уточнять, какую и зачем), наврав о своем возрасте, — однако дело чуть не закончилось арестом. Были у Орешницы в запасе и более безобидные, просто забавные рассказы: например, о том, как она пробовала сама готовить пудинг, но за неимением молока заменила его водой, а вместо сахара натерла в смесь яблоки, которые вообще оказались кислыми — по итогу и запах в кухне стоял специфичный, а употреблять в пищу результат ее творчества было почти невозможно. Мимоходом Орешница подбрасывала разные факты, о которых Пеплогривка никогда раньше не задумывалась: как производят сливочное масло, откуда в Первый Город привозят фрукты, а также сколько владельцы кафе вроде «Сладкого плена» вынуждены оплачивать всяческих пошлин, чтобы открыть тут свое дело. В какой-то момент она уверенно заверила Пеплогривку, что, даже если у нее не выйдет получить хорошую работу из-за своей больной ноги, выжить в этом мире все еще возможно, пока у нее есть руки и целая голова на плечах. Пеплогривка поддерживала диалог, как могла: ее восхищало (пусть в то же время слегка пугало) обилие жизненного опыта у Орешницы, и при этом было неловко оттого, что она не могла рассказать вообще ничего настолько же увлекательного в ответ. Остролистую же все эти рассказы, казалось, мало впечатляли: она только изредка вставляла какие-то односложные реплики и выглядела отсутствующей — Пеплогривка предположила, что ее все-таки беспокоят обвинения в «преступлениях» и, может быть, то, что она им рассказала про свою семью. Испытав вдруг искреннее сострадание к Остролистой, Пеплогривка постаралась всем видом показать, что услышанное никак не повлияло на их отношения, и стала выразительно избегать любых дальнейших расспросов о ее семье и прошлом. Орешница тоже не пыталась насильно вовлечь ее в разговор, и в итоге та больше слушала, доев свой шоколадный кекс быстрее всех. В какой-то момент Пеплогривка поймала себя на поразительной мысли: вся эта милая сцена выглядит прямо как ее вчерашняя ложь! Если бы только после посиделок в кафе они могли пойти вместе к ее дому, болтая взахлеб обо всем, о чем обычно болтают подруги… И если бы только они были подругами, а не сидели вместе только потому, что их насильно объединили в «банду» и позвали на разборки, которые неизвестно к чему приведут… Когда наконец стало приближаться назначенное время, девушки вышли из кафе и довольно быстро пришли на указанное место встречи — мост и правда оказался рядом. Над поверхностью канала стелился молочный туман, а семиметровая каменная Стела Падшим Воинам поблескивала из-за облепивших ее капель только-только прошедшего дождя. Под стелой их уже ждала черная машина. — Это… — Пеплогривка бормочет, неуверенно затормозив и тыча в тонированный автомобиль. — Это уже как-то… — Слишком? — Орешница усмехается. — Ну, я и не ждала, что она нас лично придет сюда встречать. Передняя дверь машины открывается, и из нее показывается мужчина средних лет в весьма приличном сером костюме. Он делает им жест — и обе спутницы Пеплогривки спокойно идут ему навстречу, как будто их в происходящем совершенно ничего не напрягает. — Добрый вечер, — Орешница первая начинает еще издалека. — Вы, случаем, не от Светлоспинки? — Добрый вечер, — вежливо отвечает мужчина, подождав, пока они подойдут ближе. — Все верно. Светлоспинка попросила вас встретить и сопроводить до места встречи. Можете садиться. Поверхность задней двери настолько гладко отполирована, что Пеплогривка видит в ней отражение своего испуганного лица. Пробивающиеся сквозь туман лучи солнца ложатся на мокрую дорогу, делая асфальт глянцеватым. По дороге мимо них проезжают машины, и просто любопытно, как это выглядит со стороны: три девушки в школьной форме садятся в черный автомобиль на обочине… — А можно заранее уточнить, что это за «место»? — Остролистая хмурится, явно не спеша принимать приглашение. Слава Звездам, все же она не настолько безрассудна. — Прошу прощения. — Но мужчина отводит взгляд. — В целях обеспечения конфиденциальности, а также для защиты моей нанимательницы точные сведения о точке нашего прибытия не могут быть разглашены заранее. Кроме того, место, о котором идет речь, находится на территории с «ограниченным» доступом. А регламенты посещения подобных мест предполагают как можно меньшую степень… осведомленности. — Ох, ну это никуда не годится. — Орешница, которая, казалось, уже была готова запрыгнуть в салон, внезапно качает головой. — Поездка на сомнительной машине в сомнительное место?.. Мне, конечно, любопытно, но все-таки я не лишена инстинкта самосохранения. Остролистой ответ тоже не понравился — она напряженно скользит взглядом по фигуре водителя и еще раз по машине. Пеплогривке кажется, что сейчас она откажется ехать — однако та вдруг говорит: — Хорошо. Но есть несколько условий. Во-первых, мы втроем сядем сзади, а во-вторых, на протяжении всей поездки задние двери должны быть разблокированы, а окна — открыты. При попытке с вашей стороны заблокировать хотя бы одну дверь или закрыть обзор из окон, я немедленно отправлю с пейджера сигнал тревоги в Комитет по охране порядка. Ого. Пеплогривка до такого бы не додумалась. И Орешница, судя по ее одобряющим кивкам, тоже впечатлилась уровнем предусмотрительности. Водитель слегка колеблется, и все же, в конце концов, принимает их условия, пригласительным жестом распахивая заднюю дверь. Орешница заходит первой, за ней — Пеплогривка, а Остролистая будто намеренно садится прямо за водителем, и не похоже, что хоть немного расслабляется. Ну… да, если подумать (Пеплогривка это осознает уже когда они отъезжают), даже если при первом признаке угрозы Остролистая отправит SOS-сигнал, много ли от этого будет толку? Геолокация гражданского пейджера на «территории с ограниченным доступом» работать, вероятнее всего, не будет. Описание пейзажа за окном — едва ли хороший ориентир для поисковых отрядов, поэтому единственное, на что можно надеяться, так это на то, что получится быстро сбежать через незаблокированные двери и спрятаться. Может, все-таки Пеплогривке нужно было сесть за водителем? При необходимости она могла бы огреть его тростью… это весьма грозное оружие, без шуток. — Не бойся. — Остролистая кладет свою руку на ее тревожно сжавшуюся ладонь. — У меня все под контролем. Шершавая бархатная поверхность перчатки приятно греет. Но тут Остролистая давит чуть сильнее, и Пеплогривка чувствует, как что-то врезается ей в кожу там, где у той запястье — какой-то жесткий ремешок: то ли от часов, то ли еще чего-то, спрятанного под рукавом. Пеплогривка бросает на нее растерянный взгляд, но та лишь улыбается и переводит взгляд на дорогу. Как Пеплогривка и предполагала, едут они в сторону пригорода — однако есть разные пригороды, и едут они в самый стремный. Первый Город расположен так, что выехать из него можно лишь в одном из трех направлений: к железнодорожному терминалу, к гидроэлектростанции либо к заброшенным оборонительным укреплением времен Старых Земель. «Стремное» тут, конечно, третье направление, потому что вид пыльных руин посреди взрытой воронками пустоши навевает жуть. По какой-то причине все свидетельства давних войн, которые Воинство ныне считает выигранными, вынуждены существовать будто застывшее во времени эхо: в местах, переполненных этими свидетельствами, никогда не строят ничего нового. В том, чтобы смотреть в окно, Пеплогривка не видит большого смысла. Ориентируется в пространстве она плохо и местность толком не знает, а вид все более разваленных построек за окном лишь добавляет капли в чашу ее тревоги: и даже, может, не капли — а литры сразу. Поэтому она предоставляет контроль за маршрутом тем, кто сидит у окна, а сама осматривает салон машины. Он ее не сильно впечатляет: никакого блеска и лоска — Пеплогривка, когда смотрела на блестящую полировку капота снаружи, ожидала, что внутри все гладкие поверхности также будут отливать золотом и отражать ее лицо. Но увы. Холодные кожаные сидения, передняя панель с кучей кнопок, резиновые коврики под ногами — вот и все, за что цепляется взгляд. Как будто она ожидала чего-то покруче от лакея внучки Звездоцапа… Сама она до этого ездила, кроме как на такси, только с коллегами родителей: их машины изнутри выглядели примерно так же, а возможно даже и поприятнее. Пеплогривка вспоминает чувство трепета, которое возникает, когда на улице видишь автомобиль кого-нибудь из числа Верховного Воинства: полироль сверкает, сигналка воет, по бокам в плотном конвое следуют полосатые джипы… Впрочем, они-то ведь не высокопоставленные персоны, куда им подобное сопровождение? Может, их вообще везут в лес и там закопают. Может, в том месте, куда их везут, и никакой Светлоспинки вовсе нет… Едут они полчаса или около того — не настолько долго, чтобы Пеплогривка потеряла самообладание и схватила истерику. Да и, на самом деле, схватывать истерики как-то не в ее стиле. Ей кажется, что если ее начнут убивать, то она попытается отбиться на пределе своих сил — а если все же окажется, что силы неравны, умрет молча, с гордым видом. Этими мыслями она занимает свой разум последние пять минут поездки, пока машина наконец не останавливается. — Мы приехали, — говорит водитель неизменно вежливым тоном. А затем показывает куда-то за лобовое стекло. — Видите двухэтажное здание? Вам туда. — М-м, судя по пейзажу, нас там ждет Светлоспинка и толпа головорезов в камуфляже, — скривившись, Орешница бросает быстрый взгляд на Пеплогривку: — Прошу прощения за прямоту, — затем переводит его на Остролистую. — Ну, чего думаешь? Может, все-таки не надо? Пеплогривка подается вперед, чтобы заглянуть в окно и посмотреть, что там за пейзаж такой — ее взгляду предстает каменистая насыпь, устроенная в ложбине меж пустынных холмов. Искусственно выровненная площадка застроена зданиями: если уж не заброшенными, то как минимум нежилыми. Водитель, кажется, указал на самое ближнее из них: двухэтажное, кирпичное и по виду самое ухоженное. Сразу же за ним белеет пустырь, а за пустырем в ряд громоздятся силуэты одноэтажных бараков. Вся эта архитектурная композиция окружена забором, а в остальном внутри и снаружи лишь трава и сгущающийся сумрак. Кругом ни единой живой души. — Идем, — отвечает Остролистая решительно. Выбравшись из машины, Пеплогривка машинально смотрит наверх и поражается тому, как низко над ней нависает вечернее небо: город с его вечно громоздящимися зданиями остался позади — а здесь нет вообще ничего между ее макушкой и облаками. Она смотрит в ту сторону, куда эти облака плывут, и видит вдали, на холмах, какое-то другое поселение: ее смутные познания в географии подсказывают, что это Рима — крошечный городок-сателлит Первого Города, рядом с которым вроде бы что-то добывают из шахты (или из рудника?). Но если выключить дальнозоркость и оглядеться, то становится не по себе, потому что в ближайшем окружении видно только пустошь и непонятно к чему стоящие посреди нее старые дома. На «защитные укрепления времен Старых Земель», про которые Пеплогривка наслушалась, но сама никогда толком не видела, не похоже. Здешний забор из металлической сетки никого ни от чего не защитит, потому что его явно удастся снести с тычка любой телегой на колесах. Но, учитывая ремарку Орешницы про «головорезов в камуфляже», запущенность и уродливо-функциональный стиль местной архитектуры, вполне возможно, что это все же какой-то старый воинский объект. Пеплогривка не решается спрашивать, чтобы не выдать свои пробелы в эрудированности — а ей и не спешат ничего объяснять. Машина отъезжает, как только они отходят на расстояние десяти шагов, и если Пеплогривка с Орешницей встревоженно оглядываются, то Остролистая продолжает уверенно идти в указанном направлении. — Лучше нам держаться вместе, — замечает она, продолжая удаляться. — Я зайду первая, но будьте сразу за мной. Если внутри нас ждет какой-то сюрприз, то я посылаю SOS-сигнал, как предупреждала. — Ну-у, прятаться здесь негде, так что пока твой сигнал подхватят и бросятся нас искать, наши тела уже будут зарыты во-он под тем плацем. — Орешница указывает в сторону пустыря между зданиями. — У меня есть координаты этого места. — Остролистая поднимает вверх левую руку, на которой Пеплогривка ранее почувствовала ремешок. Но быстро опускает, как будто спохватившись. — Помощь… прибудет быстро, если понадобится. Пеплогривка молча идет за ней по тропинке, вытоптанной в траве. Почва немного размокла после дождей, но не настолько, чтобы ноги скользили. Молодая зелень пробивается из-под сухой прошлогодней. В воздухе пахнет пылью. Пеплогривка только теперь замечает, что у здания с плоской крышей заколочены окна на первом этаже. Тяжелая дверь издает протяжный скрип, когда Остролистая дергает ее на себя — но от сердца чуть-чуть отлегает, потому что в помещении за ней горит яркий белый свет. Это помещение представляет собой пустую узкую комнату, из которой вглубь ведет несколько плохо освещенных коридоров — и, кто бы мог подумать, из одного из них к ним навстречу сразу же выходит Светлоспинка. Одна, без всяких головорезов. — Я так рада, что вы все приняли мое приглашение. — Она приветливо улыбается, оглядывая их. — Как достойно и добросовестно с вашей стороны. Светлоспинка больше не в школьной форме: на ней черный обтягивающий джемпер с грубой жилеткой поверх и камуфляжные штаны. Странновато видеть ее такой, потому что обычно даже вне школы она носит стильную одежду, подчеркивающую ее статус. А этот наряд… лучше всего подошел бы для забега по пересеченной местности. — Увы, не могу сказать того же самого в ответ, — Остролистая все еще не расслабляется ни на йоту. — Затащить нас в какое-то место, представление о котором имеешь только ты... Пока что выглядит не слишком достойно. — Понимаю вашу настороженность в отношении места встречи, — Светлоспинка реагирует на претензию очень миролюбиво. Начинает казаться, что вместе с ее нарядом переменилась и ее личность. — Здешняя обстановка может ввести вас в заблуждение... Но я все объясню. Выбор тайной локации и правда неслучаен, но обусловлен не тем, что я хочу что-то с вами здесь сделать — а тем, что хочу с вами поговорить… о кое-чем также очень «тайном». Не сомневаюсь, мы все тут хотим избежать неприятных недоразумений и утечки слухов. — Она склоняет голову набок, глядя в упор на Остролистую. — Если ты понимаешь, о чем я. Пеплогривке хочется спросить, от чьих же ушей Светлоспинка пытается упрятать их разговор. Остролистая уже объяснила, что скрывать ей нечего. А вот если кому-то все же станет известно о неудавшейся утренней выходке элитного школьного трио... конечно, вполне ожидаемо, что Светлоспинка хотела бы замять это дело там, где их не подслушают. — Однако и сделать кое-что мне тоже очень хотелось. А места лучше, чем это, для воплощения в жизнь моей идеи было не найти. — С улыбкой она поворачивается к ним спиной и идет обратно в сумрак коридора. — Сейчас вы поймете. Прошу за мной. Никому из них троих это, очевидно, не нравится: неожиданно дружелюбное отношение Светлоспинки вселяет подозрение. Но Остролистая, поколебавшись, все же идет вперед, и Пеплогривка успевает уловить взглядом, как, прежде чем ступить в тень, та нажимает пальцем правой руки на запястье левой — то есть, она все-таки отправила SOS-сигнал?.. Орешница слегка подталкивает Пеплогривку сзади, чтобы та шевелилась, и ей ничего не остается, кроме как двинуться вслед за Остролистой. Темный коридор оказывается не особо длинным, и через пару поворотов они выходят в другое, гораздо более просторное помещение. Его назначение Пеплогривке становится ясно сразу: зал неширокий, но длинный, и разделен фактически на две зоны. В ближней зоне на потертом диване их уже ждут Карпозубка с Верескоглазкой: одежда на них такая же практично-спортивная, как и на Светлоспинке. Из мебели, кроме этого дивана, лишь покосившийся низкий стол да пара огромных железных шкафов с закрытыми дверцами. В трех-пяти шагах от двери на полу скотчем отмечена линия, а за линией — пустое пространство вплоть до противоположной стены, перед которой стоят плоские манекены в форме человеческих фигур. На груди у каждой нарисована круглая контрастная мишень. — Ну и зачем ты нас в тир привела? — фыркает Орешница, выходя из-за спины Пеплогривки. — Это зал для учебной стрельбы, — поправляет Остролистая, осматриваясь. — А разница?.. Светлоспинка подходит к одному из шкафов и с громким лязгом сдвигает тяжелый засов. Пеплогривке с ее места не видны внутренности шкафа — но догадаться, что та может достать оттуда, несложно. По позвоночнику бежит дрожь. — Как я уже сказала утром, я считаю, что вчерашняя ситуация с Пеплогривкой вышла действительно некрасивой. Неважно, кто был прав и кто виноват, бить и царапать друг друга — это в любом случае как-то не по-людски. — Слышится щелчок, и когда Светлоспинка достает руку из чрева шкафа, в ней уже зажат пистолет. — Думая о том, как решить наши разногласия цивилизованным методом, я пришла к выводу, что нет ничего проще и честнее соревнования. А в качестве соревновательной дисциплины я выбрала… стрельбу. Очень неожиданный поворот событий — по крайней мере, Пеплогривке он таким кажется. Но Остролистая лишь молча подходит к Светлоспинке и заглядывает в шкаф. — Могу я поинтересоваться причиной такого выбора? — бормочет Орешница, гораздо более озадаченная. — В школе нам обращение с оружием преподавали всего пару раз в рамках факультатива. — Хмурясь, она смотрит на Светлоспинку исподлобья. — Если тебе так хотелось соревнования, то могла бы забег на сто метров устроить — было б честнее. И ехать бы никуда не пришлось. — Откуда здесь все это оружие? — спрашивает Остролистая с напряжением в голосе. — Это место вовсе не заброшено, — Светлоспинка охотно объясняет. — Как вы могли догадаться, когда-то, уже очень давно, это была воинская база Речного Братства. Довольно долго она стояла тут заброшенная, но несколько лет назад ее частично оборудовали для частных тренировок по просьбе одного энтузиаста спортивной стрельбы из Верховного Воинства. Я, кстати, тоже училась стрелять именно здесь. — Пеплогривка все следит за ее рукой, в которой зажат пистолет, и отмечает, что та держит оружие довольно осторожно. — Разумеется, на объекте есть достаточное количество охраны. Просто я попросила их не показываться, чтобы вас не пугать. После этого Светлоспинка все так же бережно достает из шкафа другой пистолет — и протягивает его Остролистой. — А что касается причины, по которой я выбрала именно такой вид соревнования... — Она наблюдает, как та внимательно разглядывает протянутое оружие, не спеша его принимать. — Просто мне вдруг показалось… скажем так, возникло некоторое ощущение, что Остролистая должна быть очень неплоха в обращении с «ЦАП-11». Захотелось посмотреть и проверить свою интуицию. И… только нет, не прибедняйся, — заметив, что та собирается возразить, Светлоспинка качает головой. — Человек, который не разбирается в оружии, никогда не будет так на него смотреть. Ты выдала себя сразу, стоило только распахнуться дверце этого волшебного шкафа. Ты ведь не просто поняла, что это «ЦАП-11», еще до того, как я сказала — ты наверняка уже определила, какой он модификации, несмотря на то, как неудачно я его держу. Остролистая определенно не умеет строить из себя дурочку. Нечего скрывать, значит? Хотя… Не то чтобы владение тренировочным оружием можно считать каким-то уж очень диким делом для учеников старших классов. Насколько Пеплогривка в курсе, тир вообще считается у ее одноклассников чуть ли не главным развлечением. Но одно дело после уроков ходить палить по картонным мишеням и совсем другое — различать какие-то там «модификации»… Пеплогривка пристально следит за колебаниями Остролистой и ждет, что она как-нибудь выкрутится — но та наоборот уверенно берет протянутый пистолет и говорит: — Одиннадцать-точка-три. — Она осматривает оружие, держа его четко дулом вниз. — У нее довольно большие проблемы с плавностью спуска. Если вдруг в твоей коллекции имеется что-то поновее, то я буду весьма признательна. — Поищи сама. — Светлоспинка пожимает плечами. — Должна признаться, сама я не могу похвастаться глубиной технических знаний. Я сюда прихожу стрелять из того, что мне дают инструктора. Остролистая послушно заглядывает в шкаф, подсвечивая себе при этом каким-то маленьким наручным фонариком. Вероятно, фонарик тоже встроен в тот прибор, который закреплен у нее на запястье. Пеплогривка все еще плохо понимает, к чему это все ведет. В чем вообще планируемое «соревнование»? То есть, ее что, тоже стрелять заставят?.. К счастью, Остролистая продолжает диалог: — Ладно, допустим, я с оружием обращаться умею. Но что насчет них? — Она кивком указывает на своих союзниц. Пеплогривка пытается переглянуться с Орешницей, однако та уже отвечает: — Ну, я тоже умею стрелять… — и добавляет внезапно: — Вышивать еще умею, например. И готовить. Да я много чего умею вообще, если так подумать. Вот только несмотря на то, что я «умею», вышивки мои никто не берет, а все знакомые к плите на километр не подпускают! — Орешница раздраженно качает головой. — Ну какое еще соревнование? Ты бы хоть предупредила заранее, тогда я бы, может, взяла пару тренировок для освежения навыка. С какой это стати я обязана перед вами позориться? — Да вы не волнуйтесь! — все тем же дружелюбным и беззаботным тоном отвечает Светлоспинка. — Мои подруги тоже не посещали никаких специальных тренировок, в отличие от меня. Мы с вами в равных условиях. Да и вообще, это же просто… игра. Не надо уж слишком серьезно к этому относиться. — Почему бы нам тогда просто с тобой не постреляться один на один? — предлагает Остролистая. Она, кажется, вообще ничего не имеет против этой идеи. Ее эта идея даже как будто бы вдохновляет, судя по тому, с каким азартом она поглядывает на мишени. — Ну... — Светлоспинка закусывает губу. В ее взгляде мелькает сомнение и еще какая-то эмоция, которую она прячет под своими длинными ресницами. — Это будет как-то неправильно. Мы же все тут. Грустно, если только мы с тобой будем развлекаться, а все остальные — просто смотреть. — Прости, а в чем вообще смысл? Пеплогривка не выдерживает и тоже задает вопрос. Приехать на какую-то недозаброшенную воинскую базу, чтобы «поразвлекаться»? «Честное соревнование» устроить? И это, на минуточку, притом, что еще утром они были готовы сдать друг друга «компетентным органам» — жизни друг другу переломать, не заботясь ни о какой честности и приличиях! — Да, верно, я сейчас объясню условия. — Но у Светлоспинки будто не возникает никакого диссонанса в голове. — Видите, вон там мишени? Их шесть штук. Для удобства начисления очков я выбрала легкие щиты, которые упадут с одного попадания. Соответственно, одно попадание — это одно очко. Каждый может набрать шесть, сделав по шесть выстрелов. У нас две команды по три человека: очки всех членов команды будут суммироваться, и у какой выйдет больше, та победила. — Что дает победа? — Орешница быстро принимает правила игры. — Все просто. — Светлоспинка таинственно улыбается. — Победившая команда получает право задать любому члену проигравшей команды вопрос. И тот должен ответить на него… максимально честно. Остролистая щурится с подозрением. Светлоспинка смотрит лишь на нее, ожидая, что именно она будет решать — мнение остальных как будто априори тут не учитывается. И Пеплогривка смекает, что если даже она вздумает возмутиться, поддержку вряд ли получит: хоть Орешница и негодовала вначале, ее гнев был просто для вида — а о том, что на самом деле она не против таких вот внезапных развлечений, говорит ее задорная ухмылка. Что насчет награды за выигрыш, то она у Светлоспинки такая же странная, как и все остальное в этой авантюре. Чего она хочет у них спросить? Как будто у нее в запасе нет других способов добывать из людей информацию… И все-таки Пеплогривка машинально прикидывает, что в случае победы могла бы узнать у Светлоспинки некоторые детали вчерашнего происшествия — в частности, заставить ту признаться, что она сама поцарапала себе во время стычки в туалете каким-то спрятанным в рукаве острым предметом и свалила все на нее, потому что хотела иметь лишний аргумент в пользу «преступности» Остролистой и ее «банды». Пеплогривке это объяснение пришло в голову еще во время вчерашней вечерней сессии «поиска реалистичных объяснений» — и надо сказать, что если теория подтвердится, то это прольет свет на многие странности. Но Пеплогривке все равно не кажется, что правда стоит того, что они собираются тут устроить. Все это как-то неправильно и глупо. — Ладно. Идет, — выносит тем временем Остролистая свой вердикт. Пеплогривку ее ответ не удивляет, и все же нет, она в шоке. Да хрен со всей подозрительностью происходящего, со странными переменами в поведении Светлоспинки и с тем, что они в развалинах на какой-то пустоши, где их закопают и потом не найдут! — прежде всего ей не по себе от мысли, что человек, у которого из-за нее сейчас огромный синяк на лбу (уж в появлении синяка Карпозубки Пеплогривка без сомнения виновата), будет ходить рядом с оружием в руке. — Эй, да я же вообще стрелять не умею... — пытается она напомнить всем присутствующим. Этот аргумент звучит проще: чтобы его донести, не нужно никак объяснять свои чувства. — Верескоглазка тоже не умеет, — замечает Светлоспинка, ничуть не озадаченная. И честно говоря, кто бы сомневался. У них сегодня с Верескоглазкой вообще крайне много общего. — Я тебе пистолет заряжу и дам в руки, — приходит на выручку Остролистая, как только может. — Как стрелять, объясню. Так ведь можно? — Можно, — кивает Светлоспинка. — Единственное условие состоит в том, что каждый член команды должен сам прицелиться и сам нажать на спусковой крючок. В остальном можно помогать как угодно. Оторопевшей Пеплогривке остается только подумать: «Ну, чему бывать, того не миновать, видимо». И на самом деле, если отбросить мандраж при виде оружия, не сказать, что ей прям уж совсем не любопытно. «Прицелиться и выстрелить» — звучит не так уж сложно. Даже если она шесть раз промажет, ничего страшного не произойдет. Она всех предупредила, что у нее ноль опыта — так что это даже не позор. А если из-за ее неумелости их команда проиграет… Ну, Остролистая сама ее в это затащила, сама же и будет виновата. Вот так просто. Пеплогривка бросает взгляд в сторону Вересколазки, чтобы попытаться понять, что обо всем этом думает ее сегодняшняя сестра по духу — и находит ту отвернувшейся к стенке. Вид у нее бледный и мрачный, хотя, может просто так кажется из-за освещения. — Так, ну я обязана всем напомнить про технику безопасности, — пресным тоном бормочет Светлоспинка. — Ну все не тупые, да? Оружие на других не направлять, на себя тоже. Если в механизме пистолета во время стрельбы что-то заест, то к лицу его, чтоб проверить, не подносить, а то череп разнесет. — Она вдруг неприятно скалится, чуть-чуть больше походя на обычную себя. — Ах, точно. Подайте там защитные очки и наушники. Карпозубка тут же подходит, держа в руках несколько пар очков из прозрачного жесткого пластика. Верескоглазка с явной неохотой поднимается с дивана и достает из-под стола связку стрелковых наушников: они максимально простые на вид — ободок и две полукруглые накладки. Все получают по паре предметов экипировки, пока очередь не доходит до Остролистой: та берет очки, но от наушников отказывается. — Мне и так нормально. — Ну ты отбитая, — бормочет Орешница, натягивая наушники на голову. Пеплогривка следует ее примеру. Она быстро понимает, что эти глушилки не сильно-то и глушат — она вполне неплохо продолжает слышать голоса вокруг. Но наушники хотя бы не мешают, а вот очки какие-то совсем странные: они сильно сужают угол зрения, и к тому же в них все плывет по краям. Неужели так надо?.. Пеплогривка не решается уточнить и просто трет стекла рукавом рубашки. Раз даже Остролистая с ее крутым имиджем не отказалась от очков, значит, находиться без них во время стрельбы и правда опасно. Если у пистолета при неисправности есть функция «разнести тебе череп»… — Это настоящие? — Орешница тем временем любопытствующе заглядывает в шкаф с оружием. — Не, пневмат, — отвечает за Светлоспинку Остролистая, и в голосе ее при этом слышится некоторое пренебрежение. — Я считаю, будет честно, если мы все будем стрелять из одного ствола. — Светлоспинка указывает на пистолет Остролистой, который та положила на стол, прежде чем надевать очки. — Это исключит любые подозрения с вашей стороны в моей непорядочности. Ведь Остролистая сама выбрала этот конкретный экземпляр и может еще раз хорошенько рассмотреть его, когда будет заряжать обойму. В обойме, кстати, помещается всего тринадцать пуль. — Она достает из шкафа звенящую коробочку и кладет ее на стол. — Это значит, что перезарядку придется производить после каждого «раунда». И, поскольку выстрелов в раунде лишь двенадцать, тринадцатая пуля будет идти в воздух — так быстрее. Остролистая уже слушает ее краем уха, ловко производя с пистолетом какие-то манипуляции. Пеплогривка все еще пытается разобраться со своими очками, поэтому особо не улавливает, что она там делает. Да даже если бы она попыталась присмотреться, то все равно бы ничего не поняла. — Вау, это и в самом деле впечатляющий уровень обращения. — Но зато Орешница следит за ее действиями очень пристально. — Не пойми меня неправильно, но у тебя, судя по всему, совершенно не заурядная семья… — Моя семья тут не при чем, — отвечает Остролистая, поколебавшись лишь секунду. Она даже не поднимает на Орешницу глаз. — Я сама выбрала себе это… хобби. Пеплогривка не в первый раз замечает, что между ее приятельницами существует какое-то странное, недосказанное напряжение. Светлоспинка позволяет Остролистой стрелять первой, как представительнице принявшей вызов команды. Та уверенно подходит к линии стрельбы, отмеченной на полу, а ее ловкие пальцы извлекают из пистолета пару щелчков. Заняв позицию, она вытягивает руку и слегка расставляет ноги — поза явно не для школьной юбки, но Остролистая не обращает внимания — раздается выстрел, за которым почти сразу же следует более тихий стук об пол упавшей мишени. Хлопок при выстреле оказывается громче, чем Пеплогривка ожидала — она даже вздрагивает, хотя наушники, должно быть, все равно сглаживают эффект. А Остролистая, слыша грохот выстрелов во всей его мощи, не прицеливаясь по каждой следующей мишени и трех секунд, поочередно валит их на пол. Все шесть. — Браво, — хлопает Светлоспинка, но тяжело не заметить, как покривились ее губы. Остролистая кажется совершенно невозмутимой и, снова чем-то щелкнув, отдает пистолет Светлоспинке — «твоя очередь». Карпозубка без всякой команды идет и поднимает упавшие мишени. Пеплогривка уловила лишь общие очертания позы, в которой Остролистая стреляла — прежде всего, то, что ей эта поза далась очень легко, в отличие от Светлоспинки, которая долго примеряет носок ботинка к краю линии и также вымеряет положение руки, прежде чем замереть. Ее губы сжимаются в тонкую линию, светлые волосы падают на плечи, плотно обтянутые тканью джемпера, и в своей глубокой сосредоточенности Светлоспинка внезапно выглядит… очень изящной. Не успевает Пеплогривка удивиться этой мысли, как та совершает выстрел — и попадает, сбивая мишень. Обрадованная успехом, следующие четыре выстрела она делает куда более расслабленно и также удачно, но перед последним будто осекается на секунду — раздается громкий хлопок, как и до этого, но мишень остается неподвижной. Светлоспинка выбивает пять из шести. — На последней заминка вышла, — бормочет она в сторону Остролистой, будто оправдываясь. Та пожимает плечами: — Бывает. Видимо чтобы как-то сгладить впечатление, тринадцатую «лишнюю» пулю она выпускает по оставшейся стоять мишени, пусть это уже не считается — и опять мажет. Светлоспинка дает волю эмоциям и коротко рычит от досады, но Остролистая в этот момент уже даже не смотрит на нее и вместо этого отсчитывает новые тринадцать пуль из коробки. Контраст между «игроками-асами» и Орешницей становится заметен сразу. Орешница целится уже не секунду, как Остролистая, и не пять, как Светлоспинка — а каждый раз секунд семь или десять, прежде чем жмет на спуск. И по первым двум мишеням она промахивается, каждый раз делая жест свободной рукой, мол, «а чего вы ожидали?» — но с третьего раза, похоже, ловит прицел и попадает. А потом еще два раза. Преисполнившись самоуверенности, на последнем разе она спешит и поэтому снова мажет — таким образом, три из шести. Пеплогривке уже начинает казаться, что в стрельбе нет ничего сильно сложного. Учитывая немаленький размер мишеней и то, что для выстрела достаточно сделать лишь одно движение пальцем… Она чувствует прилив сил, но в то же время к ней снова подступает мандраж, поэтому за действиями Карпозубки она особо не наблюдает, а лишь слышит, как Остролистая декларирует: «Четыре из шести». О, так Карпозубка, оказывается, не просто рядом сюда пришла постоять. Такие они, получается, «равные условия»… — Условия не были равными, если Карпозубка тренировалась в стрельбе с этого пистолета хотя бы раз, — замечает Орешница сбоку, будто прочитав ее мысли. — У разных моделей разный вес и разное поведение в руке. Я так-то даже не знала, чего ожидать от этой вашей «ЦАП-11»… Но Пеплогривка почти не слушает ее, понимая, что наконец-то подошла ее очередь. Карпозубка спускает лишнюю пулю в воздух, и Остролистая забирает у нее пистолет. Все теми же проворными движениями она перезаряжает его, но вместо того, чтобы подозвать Пеплогривку к точке стрельбы, подходит сама. — Ну что, готова? — спрашивает непринужденно, краем глаза поглядывая за тем, как Карпозубка, успевшая уже добежать до мишеней, в который раз поднимает их с пола. — Ну… как бы… — вроде и хочется сказать «да», но врать не хочется. Опять же, как и в любом вопросе до этого, разве у нее был выбор? — Слушай. — Остролистая вдруг поворачивается к Светлоспинке, которая внимательно наблюдает за действиями Карпозубки со своего места. — Может, Верескоглазка первая выстрелит? Я пока объясню Пеплогривке, как целится, и все такое. Светлоспинка растерянно косит взгляд на Остролистую, но частично левым глазом продолжает контролировать действия подруги. — Нет… В смысле, мы же никуда не торопимся, — бормочет та вдруг, почему-то, встревоженно. — Берите столько времени, сколько вам нужно. Сама Верескоглазка скрещивает руки на груди и показательно отходит еще дальше за стол. Судя по всему, ей эта их пальба тоже не доставляет ни малейшего удовольствия — а еще, как Пеплогривка заметила, ее прямо-таки нервируют звуки выстрелов. Каждый раз, когда кто-то жал на спуск, Верескоглазка рефлекторно дергалась и пыталась прижать наушники ближе к ушам. — Ладно… — Остролистая все никак не может отвести взгляд от Карпозубки. Но в конце концов все же поднимает пистолет на уровень груди и пальцем показывает Пеплогривке небольшой выступ на краю дула. — Смотри, здесь все просто. Вот эта штука называется «мушка», — затем перекладывает палец на подобие выемки дальше по стволу, — вот это — «целик». Твоя задача… Видимо не придумав, как объяснить словами, она находит на столе лист бумаги и ручку. Рисует мушку как вертикальную черточку и целик как перевернутую вверх ногами «П» — фокус оказывается в том, чтобы мушка оказалась ровно посередине целика и образовала условную «Ш» перед глазами стрелка. Пеплогривка изумлена — выглядит как весьма нехитрая наука. Она забирает у Остролистой пистолет и удивляется тому, что он гораздо легче, чем она думала. Примеряясь, она случайно направляет ствол в сторону Светлоспинки и подбежавшей к ней только что Карпозубки, на что Остролистая лишь молча разворачивает ее руку в сторону мишеней. — Курок я взведу. Просто целься и стреляй. Приблизившись к линии, Пеплогривка понимает, что руки у нее все-таки дрожат, а ладони уже липкие от пота, хотя она подержала пистолет всего каких-то секунд десять. Вернув его ненадолго Остролистой, она ощущает подушечками пальцев воздух совершенно иначе. В ее правом ухе, придавленном наушником, почему-то начинает шуметь. — Это легкий пневмат, у него почти нет отдачи. — Остролистая снова вкладывает пистолет ей в руку. — Ты справишься. Пеплогривка, понятия не имея, что такое «пневмат», и лишь условно улавливая смысл слова «отдача», подходит на точку стрельбы и молча сует свою трость в руки стоящей рядом Орешнице. Та вдруг спрашивает: — А ты что, левша? — Пеплогривка понимает, что она и впрямь почему-то взяла пистолет в левую руку, хотя пишет и ест правой. Не отвечая, она машинально пробует переложить его, но тут же понимает, что в правой оружие ощущается как-то… странно. — Разницы нет никакой. Смотри, как тебе удобнее, — говорит Остролистая. Пеплогривка все же вытягивает вперед левую руку с пистолетом, обхватив ее снизу правой — как-то машинально, хотя она и не запомнила вроде, как это делали другие. В ногах она, правда, путается, не зная, как их поставить лучше, чтоб случайно не опереться на больную — и Остролистая помогает ей встать, командуя: «плечи на уровне талии», «чуть вперед наклонись», «не дергайся…». Пеплогривка понимает, что настал момент, когда все зависит только от нее. Она быстро сопоставляет схематичное объяснение Остролистой с реальностью и соображает, как именно ей нужно выровнять ствол, чтобы прицельный механизм сошелся. После этого остается лишь сопоставить верхний край мушки с центральной точкой мишени — но это оказывается уже не так просто, потому что при одном взгляде на черную мишень, размеченную белыми кругами, у нее начинает кружиться голова. Кроме того, все еще безумно раздражает, как пластиковые очки снижают четкость и обрезают угол ее зрения. Указательный палец несмело ложится на спусковой крючок, но заставить себя на него нажать ей удается не сразу. Лишь слегка прижав подушечку пальца к твердой подвижной поверхности, она примерно понимает его ход и определяет, какую силу ей необходимо приложить для выстрела. Но сделать над собой это усилие… — Да давай уже. — Она не понимает, кто это сказал, но кажется, Карпозубка. Из-за окрика она срывается и наконец делает выстрел — неудивительно, что мимо. Как и заметила Остролистая, она не чувствует особой отдачи, но ее руки почему-то все равно идут вверх, а затем вниз, и к горлу подкатывает тошнота. — Эй! — шипит Остролистая в сторону. Но потом мягко шепчет Пеплогривке: — Не переживай. Все в порядке. Шум в ухе усиливается. Может, из-за того, что хлопок выстрела прозвучал менее чем в полуметре?.. Опять же, ей не кажется, что этот звук громкий сам по себе. Она пытается прицелиться еще раз и снова стреляет, теперь уже уверенно и по своей воле — но снова мимо. Ей искренне непонятно, как она может видеть пистолет четко направленным на мишень — но все равно мазать. — Не жди выстрела, — говорит Остролистая. И, встретившись с ее растерянным взглядом, поясняет: — Выстрел должен быть свободным. Пуля будет лететь, как нужно, только если ты ее отпустишь. Жми на спуск плавно и так же плавно отпускай, позволяя механизму сработать в какой-то момент между этими двумя действиями. Твое дело — прицелиться и дать команду, а что произойдет потом, уже вне зоны твоего контроля... Ты так зажимаешься в ужасе перед хлопком, что цепляешь пулю в последний момент, просто не давая ей лететь по заданной траектории. Пеплогривка до этого как-то не думала о том, что она «в ужасе» — но вот теперь задумалась. В животе у нее шевелится какое-то неприятное чувство: может и не ужас, но собранности оно точно не добавляет. Может, все-таки стоит переложить пистолет в правую руку? — она задумывается об этом после третьего неудавшегося выстрела, но руки у нее словно каменеют, так что она не может заставить себя сдвинуть в сторону даже палец. Когда Пеплогривка стреляет еще два раза и упорно промахивается, она начинает злиться. Забывает о том, как убеждала себя в несерьезности происходящего — все же она на соревновании и все же подводит свою команду. Нарастающий шум в ушах уже совсем заглушает голос Остролистой, которая просит ее успокоиться и собраться. Вдобавок, среди этого равномерного шума внезапно начинают слышаться и какие-то выбивающиеся звуки — более резкие и хаотичные. — Твою мать. — Это не должно быть сложно. Ей кажется, что это не должно быть сложно, но у нее с правой стороны черепа словно воют какие-то звери: даже скорее не воют, а лают или пыхтят… может, это Верескоглазка пыхтит от нежелания стрелять следующей? — Да в бездну все. — Пеплогривка закрывает глаза, и все посторонние звуки разом смолкают. Она бездумно жмет на спуск и лишь тогда до ее ушей наконец доносится стук сбитой мишени. — Ура! — Орешница радостно хлопает в ладоши. — Отличный от нуля результат — уже результат, — значительно бормочет Остролистая. Пеплогривка не знает, как ей отлепить свои ладони от этого дурацкого пистолета. Опустив его дулом вниз, она прямо так и подает его Остролистой, надеясь, что та просто выцарапает оружие из ее пальцев. Остролистая справляется с этим, и Пеплогривка, забрав у Орешницы трость, сразу же отходит в угол к столу, чтобы посмотреть на пустую стену и стереть с сетчатки отпечатавшийся на ней узор расходящихся черно-белых кругов. Она также наконец не выдерживает и срывает с себя проклятые очки. — Текущий счет: десять к девяти, — объявляет позади Светлоспинка, и судя по тону, результат ее вполне удовлетворяет. Она обращается к Верескоглазке: — Тебе достаточно попасть лишь один раз, чтобы выйти на ничью, и два раза, чтобы наша команда победила. Пеплогривка продолжает смотреть в стену, потому что это звучит как очень шаткая ситуация для ее команды. Всего лишь два попадания... И именно от Верескоглазки, получается, будет зависеть исход соревнования. Не жестоко ли было взваливать на нее подобную ношу? Кажется, что она еще меньше, чем Пеплогривка, хочет тут находиться, и куда меньше, чем она, понимает, что надо делать, судя по тому, насколько долго — гораздо дольше, чем у Остролистой ушло на объяснения — Светлоспинка пытается что-то ей втолковать. — Хм, так мы может еще и выиграем, — говорит Орешница, глядя на то, как Верескоглазка буквально не может взять пистолет в руки правильно. Пеплогривке уже все равно. За несколько минут с нее сошло столько потов, что о чем бы Светлоспинка ни захотела спросить ее в счет выигрыша, вряд ли это много добавит в чашу ее стресса. Странные звуки в ушах, к счастью, унялись, и смотреть на происходящее своими глазами без очков оказалось все же гораздо приятнее. Верескоглазка кое-как собирается с силами и делает свой первый выстрел — разумеется, мажет, потому что целится вообще не как надо. Хоть она и поддерживает руку, ствол у нее все равно мечется из стороны в сторону. — Да соберись ты и выровняйся! — прикрикивает на нее Светлоспинка. Выкрик действует, но все же не стопроцентно: даже закрепив свои руки в пространстве, Верескоглазка промазывает опять. Светлоспинка кусает губы, Орешница потирает руки, Остролистая внимательно смотрит сторону мишеней. И тут — бац — когда вообще никто не ожидал, Верескоглазке везет. Кажется, она сама удивляется тому, что мишень вдруг упала, поэтому растерянно поворачивается на Светлоспинку и чуть ли не тычет в нее дулом. — Вот и ничья, — бесстрастно замечает Остролистая. Не в силах вынести напряжения, Пеплогривка вновь поворачивается к стене. Она слышит еще два выстрела, два раздосадованных стона Светлоспинки — но уже, по правде сказать, каких-то наигранных. Та произносит: «О Звезды, да как так!..» — когда Верескоглазка, судя по всему, уже чуть ли не плачет от натуги. А затем… Почему-то Пеплогривка была просто уверена, что в последний раз Верескоглазка попадет в цель. Тяжело ей было представить, что Светлоспинка позволит им выиграть, хотя и совершенно не понятно, как при таких условиях она могла бы смухлевать. И да, она попадает — Пеплогривка слышит печальный вой Орешницы и радостный визг Карпозубки. Но больше она ничего не слышит секунды три и поэтому оборачивается. — Что ж… — Светлоспинка успевает сказать только это, уже стоя к ним лицом, когда Верескоглазка неожиданно швыряет пистолет на пол. …и тут взвизгивает уже Остролистая. Неожиданно. Все инстинктивно пригибаются. Сама Верескоглазка оглядывает присутствующих поистине диким взглядом — глаза ее больше не цвета вереска, а цвета какого-то химозного синего варева — и медленно втягивает в легкие воздух. — Ты чего творишь?! — вопит Светлоспинка и, еще секунду поколебавшись, бросается к ней. Пистолет, к счастью, не выстрелил, не взорвался и ничего никому не разнес — но, наверное, мог бы. Пеплогривка стоит у стенки и боится шевельнуться. Верескоглазка срывается с места навстречу Светлоспинке, кидается на нее и орет: — Как же ты меня задрала! — Схватившись за лямки ее жилета, она тянет Светлоспинку на себя, а затем толкает в сторону. Ошеломленная, та путается в ногах и чуть не падает. С противоположного конца зала слышится шорох, который очень быстро перерастает в топот. С обеих сторон мишеней распахиваются двери — Пеплогривка и не замечала, что там все это время были какие-то двери — из-за каждой выскакивает мускулистый мужчина в черной форменной одежде. В это время Светлоспинка, опомнившись, теперь уже сама бросается на Верескоглазку с намерением ее утихомирить — но та успевает увернуться и, отступив к выходу, добавляет: — Ты никогда ничего не можешь сделать достойно! Мужчины, как два отражения одной сущности, сначала секунду смотрят друг на друга, а затем одновременно устремляются к ним — но Светлоспинка останавливает обоих на полпути жестом. — Ты чего творишь!.. — угрожающе выдавливает она сквозь зубы, снова вернувшись взглядом к Верескоглазке. Но Верескоглазка уже выбегает в коридор, запнувшись об порог. Повисает гробовая тишина, пока Карпозубка не порывается бежать следом — и Светлоспинка жестикулирует ей: «да, давай!» — после чего та тоже вылетает из зала. Глаза Светлоспинки растерянно бегают, а руки подрагивают. Несколько секунд все будто бы ждут, что она скажет. И она говорит: — Да… Похоже, что я слишком на нее надавила. Пеплогривка испытывает по отношению к Верескоглазке искреннюю жалость. Хотя она перепугалась, как и все, из-за ее опрометчивых действий — все-таки ей хочется догнать вышедшую из себя девушку и постараться как-то утешить. Очевидно, чтобы «дружить» со Светлоспинкой, Верескоглазка была вынуждена делать через силу множество неприятных вещей. Неизвестно, что у нее за ужас перед стрельбой и почему она так на это реагирует — но то, что подобные обстоятельства послужили катализатором срыва… это, в общем, не слишком-то удивительно. — Ну что, — произносит Остролистая, внезапно привлекая к себе все внимание в воцарившейся тишине. — Вопросы будешь свои задавать? Светлоспинка? Орешница таращится на нее ошалело. Да и Светлоспинка, похоже, недоумевает. — Ну… — Вот только, — не дав ей договорить, Остролистая бросает беспокойный взгляд на дверь. — Мне не нравится… то, что твои подруги вот так сбежали и теперь находятся неизвестно где. Чем они там заняты, пока мы не видим? Кто знает… Мне тебе очень сложно доверять. А что, если вся эта сцена была нарочно подстроена как предлог, чтобы выпроводить их отсюда, не вызывая наших подозрений? — Эй… — Пеплогривку изумляют и как-то даже возмущают ее бесчувственные слова. Видно же было, что Верескоглазка не прикидывалась. — Намек понят, — вдруг отзывается Орешница, криво усмехаясь. — Я пойду их поищу. Проверю, чем заняты. А вы пока тут болтайте. — Может, лучше… — выдает Пеплогривка, даже не задумавшись, и уже делает шаг к двери, но Остролистая обрывает ее неожиданно жестким тоном: — Нет. Останься. Пеплогривка оторопело замирает, наблюдая за тем, как Орешница исчезает в дверном проеме. Так, в зале остаются только они вдвоем Остролистой, Светлоспинка… и еще два жутких мужчины в черном. Наверное, тех самых охранника, о которых упоминала Светлоспинка и которых она изначально просила «не показываться». — А что насчет них… — Остролистая машет рукой в сторону мужчин, которые все так и продолжают стоять на местах, явно ожидая команды. — А можно… без них? — Это исключено, — отвечает Светлоспинка внезапно четко и собранно. — Да, я так и подумала, — Но Остролистая даже бровью не ведет. — В таком случае пускай все хотя бы выйдут на свет. Светлоспинка растерянно моргает. — Что?.. — Все твои люди в этом помещении пусть встанут так, чтобы я их видела, — Остролистая указывает пальцем куда-то в сторону мишеней. — Вот там, за ширмой. Там ведь кто-то есть, я права? И правда, справа от мишеней все это время стояла выкрашенная в белый цвет ширма высотой примерно по грудь человеку среднего роста — до этого момента Пеплогривка не обращала на нее никакого внимания. В ответ на просьбу Остролистой Светлоспинка выдыхает со странной улыбкой, говорит «выходи» — и из-за ширмы тут же действительно встает невысокая девушка: она тоже в однотонной одежде и в кепке, как и те двое мужчин, но белого цвета. Стоп… у Пеплогривки зарождаются подозрения. Зачем было прятать человека за ширмой рядом с мишенями? Связано ли это как-то со словами Верескоглазки про «достоинство»? А может ли быть такое, что они все же не проиграли? То есть, что команда Светлоспинки победила нечестно? — Учитывая… обстоятельства, вопрос тебе положен всего один. Будь благодарна уже за это. — Но Остролистая не стремится открыто возмущаться или же обвинять Светлоспинку в обмане. Вполне возможно, что дело в присутствии жутких безмолвных охранников. — Как бы то ни было, я обещаю, что отвечу максимально честно. Светлоспинка не особо долго раздумывает: кажется, почувствовав, что вновь обретает контроль над ситуацией, она заметно расслабляется и как-то собирается с мыслями. Затем говорит: — Так ты, выходит, понимаешь, что в первую очередь я хочу поговорить именно с тобой. Что ж… Всего лишь один вопрос, да? Есть много вещей, которые нам так или иначе придется обсудить в итоге, но что касается вопроса, то он таков, — повисает пауза длиной в несколько секунд. — Остролистая, скажи мне вот что. Что такое Девятое Отделение? «А?» — Пеплогривка совсем не ожидала чего-то подобного. В смысле, не ожидала, что опять не поймет, о чем речь. Все, что она знала о претензиях Светлоспинки к Остролистой, заставляло думать, что та спросит что-то про ее происхождение, семью, про поступление в школу… Но что это еще за «отделение» вдруг ни с того ни с сего? — Ох… ну и где же твои любопытные уши ухватили эти два слова? — голос Остролистой звучит спокойно, но от взгляда Пеплогривки не укрывается, как та нервно затеребила край перчатки на левой руке. — Нет-нет, я вовсе не отвечаю вопросом на вопрос. По правде говоря, мне неинтересно, откуда ты в курсе. Хотя… — От тебя требуется просто ответить. Что. Такое. Девятое Отделение? Но Остролистая не торопится. Подбирает слова. В какой-то момент она совсем уже очевидно оттягивает край перчатки — и для Светлоспинки, вероятно, это ничего не значит, кроме того, что Остролистая нервничает. А вот Пеплогривке вдруг становится ясно, что под этими перчатками у Остролистой спрятано… нечто. Что она не просто так закрывает свои руки. Как будто там у нее… — Да о чем вы говорите? — чтобы прервать внезапно взбудоражившую ее мысль, она решает вмешаться и подходит ближе. — Девятое Отделение! — тупо выкрикивает Светлоспинка эти два слова. И тычет в Остролистую пальцем. — Организация, в которой состоит эта мутная девка! «Что?» — Пеплогривка таращится на нее, но та по-прежнему изучает свои перчатки. Лишь через несколько секунд она наконец цепляет нужные слова на язык и отвечает: — «Девятое Отделение» — это просто фасад. Внешняя структура, служащая для сокрытия другой, внутренней. Грубо говоря… пустышка. Ну, точнее, обманка для любителей совать свой нос в чужие дела, таких как ты. Если ты подцепила где-то именно это название, то был не секретный канал связи и не тайный документ, а открытый источник. — Она вздыхает и вдруг усмехается. — Кажется, я тебя переоценила. — Что значит «другой, внутренней»? — Светлоспинка явно начинает терять терпение. — Я ответила на один твой вопрос, как и обещала, — разводит руками Остролистая. Кривая гримаса Светлоспинки превращается в оскал. Она уже почти поворачивается к своим лакеям, чтобы дать им какой-то явно неприятный приказ, и тут Пеплогривка пытается вмешаться снова: — Ты правда думаешь, нам надо вот так сейчас злить ее?! — подбежав к Остролистой, она хватает ее за плечо. Она отчаянно пытается убедить себя, что это все по-прежнему какая-то дурацкая игра. Что Остролистая просто так шутит, потому что хочет поиздеваться над Светлоспинкой. — Ладно-ладно! — Остролистая будто в самом деле издевается. Она успевает сдать назад до того, как Светлоспинка взрывается. — На самом деле… я просто искренне не понимаю, почему ты меня об этом спрашиваешь. Ты же и сама должна знать, что такое «Девятое Отделение», Светлоспинка. Ведь ты там была. — Чего?.. — Впрочем, — Остролистая делает шаг, по-прежнему не сбрасывая руку вцепившейся в нее Пеплогривки, — возможно, пустой термин «Девятое Отделение» и правда ни о чем тебе не говорит. Возможно… ты знаешь эту организацию под ее настоящим названием. Подумай сейчас хорошенько. Что-нибудь щелкает в мозгу, когда я говорю: «Бастет»? Судя по тому, как Светлоспинка оцепенела, у нее в мозгу действительно что-то щелкнуло. Но и не только у нее — у Пеплогривки тоже промелькнуло какое-то смутное чувство узнавания. «Бастет…» Просто набор букв, который на известном ей языке вообще ничего не значит. И все же. И все же, она как будто где-то уже слышала такой набор букв в этом конкретном сочетании. — Ну что? — Остролистая наблюдает за тем, как на секунду разгладившееся лицо Светлоспинки снова сморщивается, будто от резкой вспышки боли. Еще мгновение, и та вовсе сгибается пополам, схватившись за голову. — Ничего? Встревоженные охранники начинают медленно приближаться к ним. Заметив это, Остролистая вздыхает и задирает рукав рубашки — Пеплогривка, наконец, видит некий хитроумный приборчик у нее на запястье, о существовании которого догадывалась весь последний час. Он небольшой: похож на пейджер, только на ремне и с совсем уж крошечным экраном. Еще больше встревоженные манипуляцией Остролистой, охранники срываются с места бегом. — Пеплогривка, зажми-ка лучше уши. Она жмет какую-то кнопку на боковой стороне прибора — все трое тут же замирают, отпрянув. Их лица морщатся, как до этого было со Светлоспинкой, но только в еще более искаженных гримасах; после этого они стонут и синхронно прижимают руки к голове, как будто что-то раздирает их черепа изнутри. Девушка в белой одежде первой валится с ног и, склоняясь лбом к полу, кричит: «Это что за безумный звук?!» Ее товарищи быстро оседают рядом, неразборчиво кряхтя и тоже как будто защищаясь от чего-то невидимого. Пеплогривка смотрит на развернувшуюся сцену в полном потрясении, ведь для нее в зале стоит… абсолютная тишина. От растерянности она даже наконец стягивает с себя стрелковые наушники, но по-прежнему не может понять, о каком же звуке идет речь. — Не слышишь? — Остролистая коротко бросает на нее взгляд. И улыбается. — Хороший знак. Похоже, для нее звука тоже не существует. Люди Светлоспинки, еще недавно такие грозные, корчатся на полу: лица у них пунцовые. Что до самой Светлоспинки, она тоже явно слышит что-то неприятное — но будто бы находит в себе силы этому сопротивляться. Когда секунд через пятнадцать ее охрана уже лежит ничком, не подавая видимых признаков жизни, она по-прежнему сидит на коленях, прижимая руки к ушам и покачиваясь взад-вперед. На лбу у нее выступают капли пота. — Что ты сделала?! — вопит Пеплогривка, наконец придя в себя и отпрянув от Остролистой. Она с ужасом таращится на мучащуюся Светлоспинку и на три неподвижных тела. Остролистая невозмутимо жмет на кнопку еще раз — как Пеплогривка понимает по громкому облегченному выдоху Светлоспинки, звук для нее прекращается. — Те трое просто в отключке, не волнуйся. Звуковая волна действует крайне неприятно на всех, кто может ее слышать, но у этого воздействия нет долгосрочных побочных эффектов. — На секунду задумавшись, она тут же поправляет себя: — Ну, кроме потери памяти. — Что? — Все же я не могу так, — вздыхает Остролистая. — Секреты должны оставаться секретами... А я уже почти и так нарушила Закон. — Покачав головой, она наблюдает за тем, как опершаяся на четвереньки Светлоспинка пытается собрать в кучу свои конечности, и снова обращается к ней: — Но может, это не такое уж и нарушение. Ведь, подумать только, тебе удалось выдержать двадцатисекундное воздействие! Для меня это просто поразительно. Я аж начинаю задумываться: может, зря тебя забраковали? Остролистая пугает Пеплогривку все сильнее с каждой секундой — да что там, перемены в ее голосе наводят откровенный ужас. Все начинается с легкой ухмылки, которая быстро переходит в глумливую насмешку: — Ну что, как там с памятью? — Она садится перед Светлоспинкой на корточки. Затем уже в который раз вздыхает. — Ладно. Прости, что издеваюсь. Я же знаю, что ты не можешь ничего помнить. Тебе бы не позволили ничего помнить. — Остролистая… — Но ты знаешь, что меня бесит? — голос внезапно идет вверх. В нем звучит концентрированная, обдающая холодом злоба. — Что ты забыла не только «Бастет», но и меня. И наши встречи в детстве, судя по всему. И моего брата. И даже своего собственного брата ты, наверное, забыла!.. Она опять подскакивает на ноги, и в ее обвинительном выкрике проскальзывают истошные нотки. Пеплогривке слышать от нее слова в таком тоне — от нее, которая с первого мгновения их встречи сохраняла железобетонное спокойствие, что бы ни происходило вокруг — странно, и страшно, и дико. Она замечает, что когда Остролистая повторила «Бастет», Светлоспинка вновь мучительно содрогнулась. — Брата? — тупо повторяет она, когда вспышка боли в ее глазах рассеивается. Потом резко мотает головой. — Что ты… несешь… я помню своего брата… — Да не того брата, который мускулистый придурок — а другого! — Остролистая машет рукой. — Неважно. Я бы с удовольствием напомнила тебе, потому что ты и этот разговор в конце концов будешь вынуждена забыть… но у нас просто нет на это времени. Нет. Нет у меня времени на то, чтобы ворошить… — будто опомнившись, она вдруг морщится и прикладывает ладонь к губам. — Забуду? — снова повторяет Светлоспинка. В ее голосе впервые слышится паника. — С тех пор как ты провалила вступительные испытания в Бастет, — Остролистая бормочет, отнимая руку, — твоя память больше тебе не принадлежит. Пеплогривка видит, как во взгляде Светлоспинки снова вспыхивает боль: начинает пожирать ее изнутри, словно пламя — из-за чего лицо девушки, совсем еще недавно такое изящное и преисполненное достоинства, начинает морщиться и искажаться, будто лицо сжигаемого заживо. Пеплогривка беспомощно смотрит на это, не в силах сдержать дрожь. Она бы уже бросились к ней и попыталась хоть что-то сделать, если бы только знала, что у Остролистой на уме. — И чего ты пыталась добиться, затеяв все это? — спрашивает та, все еще сухо и жестко, кажется, совсем не тронутая ее мучениями. — Думала ли ты, что в попытке раскрыть мою подноготную внезапно выяснишь, что я служу твоему обожаемому Воинству?.. И что будешь делать теперь? Пеплогривка уже в который раз глядит на нее ошарашенно. Но Остролистая не обращает внимания на ее присутствие — совсем не заботится о том, что она тоже здесь и все слышит. Словно сузив весь свой мир до одной лишь Светлоспинки, она ведет только с ней этот ошарашивающий диалог. — Как ни посмотри, а ты всегда была в проигрышном положении. Никто не знал, но уж я-то знаю, — Остролистая все продолжает подкидывать дрова в пожирающий Светлоспинку костер. — Знаю, что у тебя нет никакого реального влияния и никакой реальной власти за пределами школьных коридоров. Конечно, при необходимости ты можешь нанять себе несколько манекенов, — она презрительно кивает в сторону лежащих без сознания охранников, — но это вопрос бездонного кошелька кого-то из твоих родственников. И не Верховного предводителя уж точно. — К ее губам липнет усмешка. — Предводителя ты небось видишь лично раз в сезон, да и то, если повезет… Удивительно, что он вообще решился признавать твое родство с ним после того, как повела себя твоя мать. Пеплогривка растерянно моргает. А когда она смотрит на лицо Светлоспинки снова, то по нему уже струятся слезы. Тонкие прозрачные дорожки ярко блестят в белом свете ламп, и горячие капли быстро срываются с покрасневшего подбородка на пол, мешаясь с по́том. — Хватит, Остролистая. — Пеплогривка слепо подается вперед и встает перед ней. — Я мало понимаю из того, что здесь происходит… но, пожалуйста, хватит. Первые несколько секунд Остролистая таращится на нее в растерянности, как будто и впрямь позабыв, что все это время она была рядом. Однако, внезапно и быстро посерьезнев, обращается к ней неожиданно тихим тоном: — Ты ничего не знаешь, Пеплогривка. — Ее взгляд проясняется, но не успокаивается. Пусть и приглушенная, в нем все еще мерцает прежняя злоба. — А впрочем нет, ты знаешь достаточно. Ты… ты же училась с этой тварью в одном классе столько лет. Разве она не многим людям портила жизнь прямо на твоих глазах? Да что там, разве она не пыталась испортить жизнь тебе? Пеплогривка понимает, что Остролистая права. Ей есть что вспомнить про Светлоспинку, и среди этих воспоминаний нет ничего хорошего. Она сама на эмоциях называла Светлоспинку «тварью» далеко не один раз наедине с собой. И все же... Все это как-то не складывается. Издевки Светлоспинки в классе, брошенные на пол рисунки, даже пресловутая «фабрикация доказательств» — все кажется каким-то детским, просто «игрой» на фоне того, что творится сейчас в этом зале. Того, что люди прямо на ее глазах, один за другим, теряют контроль над своими телами, а кое-кто, похоже, и над рассудком. — Но всего ты все-таки не знаешь, — в глазах Остролистой, кроме необъятной злобы, мерцает еще и боль. И если боль Светлоспинки больше похожа на пожирающий изнутри пожар, то в круглых черных зрачках, обрамленных зелеными радужками, разверзлась гладь бездонного озера. В этом темном, влажном взгляде прямо сейчас можно захлебнуться. — Еще будучи совсем тупой мелочью, она доставила много хлопот моей семье. Я знаю, что это все неправильно... — Она сама как будто пытается всплыть на поверхность из этой тяжелой водной толщи, но у нее не выходит. — Пеплогривка, если кто-то спросит, умоляю… то, что сейчас произошло… Я перешла с рабочего на личное. Я знаю, это неправильно. Но... Пеплогривка слушает ее, но вдруг, как будто что-то почувствовав, резко оборачивается на Светлоспинку — взгляд Остролистой инстинктивно следует туда же. Они успевают увидеть, как та вскидывает в воздух ранее брошенный Верескоглазкой пистолет. Нетвердые ноги едва позволяют Светлоспинке стоять, и все же она выпрямляется в полный рост, непроизвольно отступив на несколько шагов назад. — Моя память... Она принадлежит только мне одной! — ствол в руках направляется в их сторону. Пеплогривка рефлекторно отскакивает — причем на существенное состояние, прямо к дверному проему, и сама поражается реакции своего тела. Она тут же понимает, что действие было опрометчивое, ведь даже под влиянием окрыляющего страха ее скорость не сравнится со скоростью пули. Однако Светлоспинку не провоцирует ее движение — ведь стрелять она хочет, очевидно, не в нее, а в Остролистую. Даже может быть, что она не выстрелила сразу, потому что рывок Пеплогривки сбил ей прицел. Наверное, она помнит, что пуля в пистолете только одна и второго шанса не будет. Несмотря на то что тело плохо ей подчиняется, Светлоспинка довольно четко целится Остролистой в грудь. Остролистая поначалу не двигается, инстинктивно присогнувшись — но затем, сбросив оцепенение, распрямляется и смотрит прямо на дуло. — Что, стрелять в меня будешь? — в ее словах не читается никакого особого страха. Она даже вскидывает руки вверх. — Ну, давай. Валяй. Пеплогривка смотрит на это от дверного проема в откровенном шоке. Остролистая ведь знает, что все это уже по-настоящему… Что все это больше никакая не игра. Они вместе наблюдали за тем, как круглые металлические пули свистели сквозь воздух и сбивали черные мишени с очертаниями человеческих фигур. А теперь Остролистая спокойно просит, чтобы Светлоспинка выпустила такую же пулю в нее? — Ох, если это был твой план. — Остролистая улыбается: совсем не весело, но все еще очень не к месту. — «Тринадцатая пуля в воздух… так быстрее…». Впрочем, твоя подруга сошла с ума, потому что даже ее ты уже вконец достала. Все-таки, думаю, вряд ли она играла. Глаза у Светлоспинки становятся все краснее: то ли от ярости, то ли из-за продолжающих течь из них слез. Она никак не может решиться — но по ней видно, что рано или поздно она это сделает, особенно если Остролистая продолжит так на нее давить. Пеплогривка начинает судорожно думать, как ей затормозить этот импульс. В голову сразу приходит идея прокричать «Бастет» — но она отказывается от нее, потому что от такого Светлоспинка может как и выронить пистолет, так и выстрелить из него в очередной судороге. — Ну?.. — злится Остролистая. — Мы так до вечера будем стоять? После этих слов она почему-то бросает косой взгляд на Пеплогривку — точно эти слова на самом деле обращены к ней. И Пеплогривка пытается понять, может ли Остролистая ожидать чего-то от нее в такой ситуации? Но что она может сделать? Что она может противопоставить человеку с оружием?? Позвать на помощь? Для этого уже как-то… — Кто ты, черт возьми?! — крик Светлоспинки прерывает ход ее мыслей. — Кто ты, кто ты, кто ты?! …и время для Пеплогривки будто замедляется. Точнее, уже позже она понимает, что вовсе не время замедлилось в эту секунду — а ускорилась она сама: по всему телу от основания позвоночника пробежала теплая волна, и мышцы вдруг налились силой. Глядя на Светлоспинку, она уже точно понимает, в какую секунду прозвучит выстрел — и чувствует, что успевает. Палец Светлоспинки давит на спуск, и в это же время Пеплогривка, перескочившая пятиметровое расстояние в обратную сторону, всем весом давит в бок Остролистой. Раздается хлопок. Вдвоем они падают на пол. Со стены за их спинами бьются об пол куски штукатурки — Светлоспинка промазала. Пеплогривка быстро садится на колени и оборачивается, чтобы убедиться, что та больше ничего не выкинет — но вместо этого краем глаза ловит мерцание и таращится на свои руки. — Ты… т-ты, — бормочет из-под нее Остролистая. — Ты совсем что ли?! В ее голосе слышен испуг. Где-то вне поля зрения разряженный пистолет падает на пол, а Светлоспинка делает шаг в их сторону. В мозгу снова щелкает, и Пеплогривка встает, глядя на дрожащую девушку, которая только что пыталась их застрелить — и вдруг начинает видеть ее как манекен, как мишень с человеческими очертаниями, которую нужно сбить для того, чтобы заработать очко. Но у Пеплогривки нет пистолета, поэтому она просто бросается на нее и толкает в грудь. — Уймись! — кричит она, не заметив, как опять оказалась на полу и как схватила манекен за плечи, не давая ему шевелиться. Только через секунду она вновь понимает, что под ней корчится живой человек. Светлоспинка в какой-то момент замечает, что руки, придавившие ее к полу, светятся каленым серебром — ее глаза, до этого затуманенные слепой злобой, проясняются и расширяются. На секунду все замирает — а потом все кончается: Светлоспинка резко обмирает, а ее голова откидывается назад. Тело в руках Пеплогривки наконец перестает трепыхаться, но, к счастью, она продолжает чувствовать между плечами и шеей судорожное биение в нем жизни. — Зачем ты чуть не подставилась?! — кричит ей откуда-то сзади Остролистая. «А разве ты не этого от меня хотела?» — проносится у Пеплогривки в мыслях. Она отнимает руки и видит, что на чужой коже в местах, где она держала, остались красные, почти даже багровые следы. Пеплогривка медленно встает и разворачивается. На лице Остролистой все еще отражается испуг — но лишь несколько первых секунд, пока ее взгляд не идет вниз и выражение не сменяется на совершенно другое. — Почему ты хотела, чтобы она в тебя выстрелила?! — в отчаянии, срываясь, кричит Пеплогривка. Но Остролистая не отвечает. Немигающим взглядом она разглядывает ее руки — заметив это, Пеплогривка прячет их за спину. Никто не должен стать свидетелем ее ненормальности. Остролистая, ничего не говоря, делает к ней несколько шагов, но Пеплогривка подскакивает и пятится назад, едва не спотыкаясь о Светлоспинку. Она не должна была снимать повязки… — А вот тебя-то я… явно недооценила, — проговаривает Остролистая. И сквозь маску адекватной реакции, ненадолго сделавшую ее лицо нормальным, вновь проскальзывает прежняя ненормальная улыбка. Пеплогривка судорожно закрывает одну ладонь другой, но от этого столько же толку, как от попытки зачерпнуть воду дырявым ведром — обе руки светятся одинаково ярко. На секунду она боится, что собственная кожа, которая выглядит добела раскаленной, обожжет ее — но оказывается на ощупь скорее даже холодной. До Пеплогривки вдруг доходит, что она в принципе как-то по-другому ощущает температуру, да и не только ее: предметы по краям зрения смазываются, звуки кажутся четче, чем всегда. Тело как будто готово броситься в новую атаку, и атаковать больше некого, кроме Остролистой. Хочется не дать ей видеть. Она не должна давать ей видеть… — Стой! — кричит она, подавляя этот импульс. Собственный голос кажется звучащим откуда-то извне. — Я не знаю, что я такое… — Я знаю, что ты такое, — мгновенно отзывается Остролистая. — Думаю, я уже точно знаю. Пораженная Пеплогривка вновь поднимает на нее взгляд. Остролистая делает еще одну попытку приблизиться, но, подумав, остается на месте и вместо этого тянет руку к шее — чтобы подцепить ногтем край наклеенного там пластыря. Она срывает пластырь рывком, даже не поморщившись — на белой коже от него остается красный след, но под этой краснотой, в этой коже, в этом теле… Пока Пеплогривка таращится, Остролистая снимает с рук перчатки одну за другой и бросает их на пол. То, что она все это время пыталась скрыть… — Позволь наконец представиться официально. — Она прикладывает правую руку к плечу жестом, принятым у членов Воинства. — Мое имя Остролистая, я воительница 1-го ранга, служу в Девятом Отделении Комитета по освоению Небес ну или, если по-простому, то в организации под названием Бастет. Ее руки и шею покрывает узор из линий: формой похожий на тот, что прямо сейчас сверкает на руках у Пеплогривки, но совсем другого цвета. У нее черная Печать, и это не просто «черный», а иссиня-черный: она черная, как обугленная деревяшка, как глубокий ожог, как горсть раскрошенного угля — и, хотя под рубашкой не видно, скорее всего, она покрывает не просто руки и шею, а соединяется у Остролистой на груди. Пеплогривка смотрит на это абсолютно отупевшим взглядом, но все же у нее в голове проносится: «реалистичное объяснение…» Что ж, если это реалистично, то ей можно больше вообще ничего не объяснять. — Что до тебя, — продолжает Остролистая, улыбаясь уже не так ненормально, а вполне обычно: дружелюбно, открыто, даже радостно. — Ты, почти наверняка, то самое будущее Бастет, о котором многие давно грезят. Пеплогривке крайне тяжело предугадать, куда дальше может повернуть сюжет этой сцены. По ее мнению, сейчас самый момент либо для опускания занавеса: если это комедия-фарс, то пик фарса уже достигнут — либо для падения декораций, если это театр абсурда. Даже если бы в этот момент на них рухнула крыша, ее бы это вряд ли удивило. Но вместо кульминации сюжет движется дальше — и в воцарившейся паузе на сцену выходит еще один актер… — Паф, — слышится из дверного проема. — Пиф. В проеме стоит Орешница, почему-то сложив пальцы пистолетиком. Свое «оружие» она направляет прямиком на Остролистую. — Прикрытие воительницы Остролистой, сотрудницы Бастет, рассекречено, — декларирует она, заходя в зал. — Как неосмотрительно. Остролистая реагирует вполне предсказуемо — вся мигом подтягивается и тянет руку к своему волшебному приборчику на запястье. — Подожди, только без фокусов. — Орешница с готовностью вскидывает руки вверх. — Сначала выслушай меня, а потом стреляй, хорошо? — Как давно ты там стояла? — спрашивает Остролистая, явно не настроенная ничего слушать. — Да уж давненько. Тех двух дурех совсем ничего не стоило отправить домой. Не думая дважды, Остролистая жмет на свою любимую кнопку. Проходят секунды — но Орешница лишь поджимает губы и наклоняет голову набок, словно не понимая, чего они все резко решили постоять в тишине. — Как?.. — растерянно бормочет Остролистая. Пеплогривка уже начинает думать, что улавливает закономерность, и скользит глазами по рукам Орешницы — они абсолютно чистые. Впрочем, и у Светлоспинки руки так-то были чисты… нет, все же никакой закономерности она не улавливает. — Эм?.. — Орешница, видимо, правда не понимает. — Ладно… тогда я скажу. Ну, или покажу — а вы там уж сами додумайте. Я, все-таки, не любитель «представлений». Больше люблю «громкие разоблачения» и все в таком духе. Она приподнимает с пола ногу и, держа ее на весу, закатывает штанину — штанина узкая и потому закатывается тяжело, но уже на уровне голени Пеплогривка может разглядеть узор ее Печати — не слишком яркий, весьма хаотичный, какого-то розового с легким золотистым блеском оттенка. Остролистая, видимо, даже не видит ее со своего места, поэтому вынуждена подойти ближе. На ее лице отражается потрясение. — А вы чего думали я в штанах хожу? — Орешница смотрит на Пеплогривку, как будто до нынешнего момента она могла хоть что-то об этом «думать». Но потом все же обращается к Остролистой. — Никогда такая мысль сознание не пересекала? Какое-то время они просто таращатся друг на друга в тишине. Это, наверное, первый раз за весь день, когда у Остролистой не находится вообще никаких слов, чтобы ответить. На ее лице мешаются разные эмоции: удивление, досада, непонимание, даже ужас — но вскоре, будто спасая ее от необходимости самой искать какой-то выход, в коридоре раздается топот, и в зал влетают совсем уж новые люди. — Остролистая! — вопит девчонка, вбежавшая первой. Невысокого роста, худая и с очень светлыми волосами: ни то обесцвеченными, ни то вообще седыми. За девочкой вбегают два человека мужского пола: в такой ситуации Пеплогривке уже не до анализа их возраста или каких-то внешних черт. Орешница инстинктивно пятится в сторону. А светловолосая девочка вновь вскрикивает: — Мы пришли на помощь! Остролистая оторопело таращится на них и выговаривает: — Почему ты?.. — О да! — восклицает Орешница, мешая в этих словах восторг и ужас. — Еще больше фриков в одном помещении! У Пеплогривки из горла против ее воли вырывается какой-то странный звук. А может, даже и страшный звук, учитывая, как все присутствующие мигом к ней поворачиваются. Ей самой этот звук кажется похожим на всхлип: все у нее внутри ноет, в ушах ревет, чувство напряжения в мышцах сменяется ощущением ломоты — кроме того, ее Печать вдруг начинает сиять сильнее и ослепляет ее собственные глаза, заставляя их слезиться. На секунду она представляет всех стоящих у двери как мишени, которые нужно повалить на пол, чтобы выбраться отсюда. — Я сейчас! — кричит незнакомая девочка. — Стой!.. — бросается ей наперерез Остролистая. …но уже поздно. Пеплогривка заторможенно наблюдает, как перед ней в воздухе формируется многогранная прозрачная конструкция, излучающая свет — напоминает то ли детский конструктор, то ли чудовище из самых жутких ее кошмаров. Веет холодом. Конструкция, сначала сжавшись, а затем расширившись до размера ее тела, двигается по направлению к ней. Яркая вспышка поглощает в глазах Пеплогривки весь реальный мир. «Выходит, это все же какая-то трагедия? — проносится в голове мысль. — Но почему именно я должна умереть?» Реальность рассыпается на сотни маленьких точек, и Пеплогривка на мгновение обнаруживает себя в полной темноте, прежде чем отключиться.