Глава 9. Страх у отца

Три дня пролетели не просто незаметно, а прогрохотали, как часы на эшафоте. Каждый звонок, каждый луч солнца казался издевкой, отсчитывающей последние мгновения покоя. И вот наступило утро, запечатанное горем, когда Кристина должна была своими руками отдать самое дорогое, что у нее было, в чужие, холодные и алчные руки. Они шли к месту встречи, и каждый шаг давил на грудь, как гранитный камень, не давая ей вдохнуть полной грудью. — Солнышко, помнишь, ты спрашивала, где твой папа? — Голос Кристины был неестественно ровным и тонким, словно натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Но внутри нее все содрогалось от леденящего страха. — Угу, — София чувствовала напряжение, густое, как ночной туман. Она чувствовала животный страх матери, который отдавал в ней самой холодной дрожью. Она не понимала слов, но ее детское сердце, чувствительное, как сейсмограф, все понимало. — Сейчас ты с ним встретишься и будешь жить у него ровно месяц. Это, как будто, долгий поход в гости. Я тебе положила блокнотик, там мой номер телефона и номер телефона дяди Феликса. — Кристина остановилась, присев на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне. Ее руки сжимали тоненькие плечи Софии, пытаясь передать ей всю свою силу. — Если что, звони нам. В любой непонятной ситуации, или если будешь себя чувствовать хоть на секунду некомфортно, страшно, или грустно, то звони нам. Хорошо? Обещай мне. — Эти слова Кристина говорила с невероятной, разрывающей тяжестью на душе, словно отрывала от себя часть плоти, живую и кровоточащую. — Да, хорошо, мам. Я обещаю, — шепнула София, и ее маленький голос звучал, как хрустальный звон перед падением. Дойдя до места, они увидели: там уже стоял Влад, показной и нетерпеливый. Его поза излучала самодовольство победителя. Он подошел, взял Софию за руку, и этот жест показался Кристине грабительским, оскверняющим. Кристина, ее глаза горели холодной, материнской яростью, прошипела сквозь зубы, наклонившись к Владу, так чтобы ее слова были только для него: — Послушай меня внимательно. Не дай Бог ты мне ее вернешь не такой, какую я тебе отдавала. Слезу прольет лишнюю, или страх появится в этих глазах. Я тебя в порошок сотру. Понимаешь? В пепел. — Без негатива, Кристи. Не драматизируй. У нас же все цивилизованно, — бросил он, его губы растянулись в самодовольной, пустой улыбке, которая не касалась его глаз. Он смотрел на нее, как на неудачницу. Попрощавшись с дочерью, Кристина ушла прочь. Она не позволила себе обернуться, боясь, что увидит эту сцену снова и не сможет уйти. Ее шаги были тяжелыми, как свинец, и каждый из них отдавал болью в ее истерзанном сердце. В глазах шестилетней Софии мир Влада был сначала ослепительно ярким, как вспышка, а потом — пугающе темным, как дно колодца. Первые дни были как громкий, навязчивый, фальшивый праздник. Влад был хорошим, пока на него смотрели. Он водил ее в огромные, сверкающие магазины, покупал все, что она показывала, не глядя на цену. Он громко говорил со своим адвокатом по телефону, что он "наконец-то устанавливает связь с дочерью", убеждаясь, что София это слышит. Он поселил ее в розовой, незнакомой, чужой комнате в огромном, незнакомом доме. — Ну что, принцесса? Нравится твоя комната? Все новое, от лучших дизайнеров! — Голос Влада звучал, как реклама. — Нравится, — ответила София, чувствуя, как холодный, чужой шелк простыней ей неприятен. — Отлично! Завтра пойдем покупать тебе самые лучшие, самые дорогие платья! Тебе нельзя выглядеть, как... как там у Кристины. София сидела в машине с Элиной, новой женщиной Влада. — Смотри, Влад, я купила ей новое платье, чтобы в школу пойти. Я подумала, что в нем удобно... — Элина протянула простое, милое платье. — Это? Дешевка какая-то. Ты что, не могла выбрать что-то от бренда? Это же моя дочь! — Влад даже не взглянул на ткань. — Ты пытаешься ее унизить, или что? — Я просто хотела помочь... — Элина сжалась. — Помощь не нужна, я сам все решу. София, идем, посмотрим мультики. И запомни, если что-то нужно, говори только папе. Папа все купит. София чувствовала себя как дорогая, но бездушная игрушка на витрине. Ее стали одевать в пышное, неудобное, но брендовое. А потом Влад начал исчезать. Он говорил, что "работает, чтобы обеспечить будущее". Дом опустел, а золотая маска Влада треснула. Элина становилась все холоднее, злее, и все более раздраженной присутствием чужого ребенка. Влад редко звонил, а если и был дома, то сидел в кабинете, где его важность не требовала эмоций. — София, почему ты не доела? — Голос Элины был острым, как лезвие. — Я не люблю такое , — прошептала София, дрожа. — Здесь ты ешь все, что тебе дают, и благодаришь. Твоя мать, наверное, кормила тебя с ложки, но тут тебе не приют! И не курорт! — Мама всегда разрешала оставить то, что не хочется... — А твоя мама тут не указ! Она дала тебе этот месяц, чтобы показать, как плохо тебе было с ней! — Она громко стучала ложкой по столу, сотрясая тишину. — Запомни, девочка, если ты будешь жаловаться, или вести себя плохо, или хныкать, твоего папу заберут у меня. И все будет из-за тебя. Ты это хочешь? В этот вечер София впервые потянулась к блокнотику, но страх сжал ее горло ледяной рукой. Она не знала, как говорить о том, что происходит, чтобы не "забрать папу", и чтобы не сделать плохо маме. Это была самая страшная неделя. Влад уехал в длительную командировку, и маска была сброшена окончательно. Элина не терпела ее присутствия, и не стеснялась показывать это. Особенно ее раздражали тихие, мучительные слезы Софии по маме. Был один звонок Кристине. На самом деле это была запись для адвоката. — Привет, принцесса! Как дела? Ты хорошо проводишь время? — Хорошо... — Голос Софии был едва слышным, надломленным. — Ты что, заболела? Говори громче! — Влад, она просто наигралась! Она в порядке, сидит, рисует. Скажи папе, что ты его любишь, Соня! — Сквозь зубы прошипела Элина, крепко сжимая ее плечо. — Люблю... — Голос тонул в отчаянии. — Ну вот! Видишь, Кристина? Ребенок адаптируется, контакт налажен! Полное спокойствие, — Влад звучал самодовольно, уверенный, что его ложь звучит убедительно. — Ты опять неаккуратно ела. Ты как поросенок! — Элина была вне себя. Она резко, больно схватила ее за тонкую руку, и начала сильно трясти, так что маленькая головка Софии моталась. — Твои слюни и слезы мне тут не нужны! Ты будешь здесь чистой, тихой и идеальной, пока Влад дома, поняла? — Женщина с силой ударила девочку по ладони, и София вздрогнула, зажимая рот дрожащей рукой, чтобы не заплакать и не издать ни звука. Ее глаза наполнились горькими, беззвучными слезами. — Если я еще раз увижу, что ты хнычешь или пытаешься позвонить своей мамаше, я скажу, что ты плохая девочка и тебя надо отдать в детский дом. Ты не нужна нам такая. Последние дни были пыткой ожидания. София сидела тихо, как мышка, запуганная и молчаливая. Она боялась каждого шага Элины. Она думала о Маме, о дяде Феликсе, о безопасности ее родной, маленькой, но такой теплой квартиры. Кристина же весь месяц была не на своём месте. Ее тело было дома, но душа — рядом с дочерью. Она спала по три часа, поминутно проверяла телефон, вздрагивая от каждого уведомления. Феликс пытался ее успокоить, но ее материнское чутье кричало о беде, и она ненавидела себя за то, что позволила этому случиться. Настал день встречи. Кристина приехала с Феликсом. Ее руки дрожали так, что она не могла держать руль. Влад, сияющий и уверенный, как артист перед занавесом, вывел Софию. София была не просто грустной, она была запуганной. Ее плечи были сгорблены, словно она пыталась стать меньше. Глаза — потухшие, пустые, а в них стоял недетский, намертво засевший ужас. Она не побежала к матери. Она просто замерла, как пойманный зверек. — Солнышко мое! — Выдохнула Кристина, и в ее голосе была вся боль мира. София моментально прижалась к матери, вцепившись в нее изо всех сил, но не заплакала. Она лишь дрожала всем телом, как осиновый лист. — Ну что, Кристина? Месяц прошел, ребенок адаптировался, контакт налажен. Видишь? Все хорошо. Мы готовы обсуждать график 50/50, — Влад говорил громко, для публики. Кристина, не отпуская дочь, посмотрела на нее, и заметила синяк от руки, который София безуспешно пыталась спрятать под рукавом. В этот момент что-то внутри нее сломалось и превратилось в чистую, испепеляющую ярость. — София, скажи маме, глядя мне в глаза: как тебе жилось у папы? Скажи правду. София медленно подняла глаза, полные слез и страха. — Мне... мне... было страшно.. и больно. Очень. — Что за глупости, принцесса? Ты просто соскучилась, это нормально! — Влад попытался взять ее за руку. Кристина резко отстранила дочь от него. — София, ты звонила нам? — Она... она сказала, что ты меня отдашь навсегда, если я буду звонить... — Голос Софии, наконец, сорвался в беззвучный, мучительный шепот. — Кристина, это ложь! Ребенок фантазирует! Это психологическое давление с твоей стороны! — Влад попытался сыграть жертву. — Феликс, забери Софию в машину. Немедленно. — Голос Кристины был низким, опасным, лишенным эмоций. Феликс, подчиняясь приказу разъярённой любимой женщины, аккуратно увел ребенка. София заплакала, как только отошла от Влада, ее рыдания были истеричными, очищающими. Кристина шагнула к Владу, и ее глаза сверкнули ледяной сталью. — Ты помнишь, что я тебе сказала? Не дай Бог ты мне ее вернешь не такой. Ты нарушил не просто закон, ты нарушил её морально. Ты сломал ее. Этот месяц стоил тебе не только общения. Он стоил тебе всего твоего будущего. Мой адвокат получит все показания, и ты больше никогда не увидишь свою дочь. Ты получишь ровно то, что заслужил: полное, абсолютное самоустранение из ее жизни. Поверь, Влад. Я сотру тебя в порошок. — Она выплюнула эти слова, как яд. Кристина развернулась и уверенно, жестко пошла к машине, не оглядываясь, оставив Влада в полном, ледяном оцепенении. Он только что понял, что проиграл все. София, наконец, уткнулась в плечо Феликса, который был рядом, и зарыдала, выплескивая весь накопленный месяц ужаса и боли. Кристина села рядом и крепко обняла ее, прижимая к себе, как спасательный круг, чувствуя, как маленькое, сломленное, дрожащее тело медленно начинает приходить в себя. Феликс, крепкий и надежный, думал: из-за этого мужичка он сначала успокаивал Кристину, которая плакала от тоски на его плече, а теперь и Софию. Почему он все еще с ними? Он не знал, но его сердце чувствовало, что именно здесь его место. Месяц закончился. Битва за душу ребенка только начиналась.