Город «Заречный»

             Вздох. Очень тяжелый вздох, давшийся с трудом и сопровождающийся протяжным стоном, будто моя персона — это начинающий актер фильмов для взрослых со сомнительным содержанием. Думаю, только в таких бы я и снимался.       Салон нашего автомобиля был невероятно грязный. Всюду валялись небольшие пакетики из-под непонятно чего. Вероятно, любимый отец постарался. Но справедливости ради стоить заметить, что на полу, сидениях и ковриках отсутствовали свидетельства неаккуратного употребления пищи. Хоть что-то хорошее. Сам виновник спал по левую сторону от меня. Вальяжно, надо признаться. Сейчас сопящий отец сходил на пьяного депутата МосГорДумы, при чем отличить этих двоих действительно было сложно.       Я поморщился, взгляд мой упал на зеркало заднего вида: бледный, худой как скелет «Костя» из кабинета биологии номер 208, круги под глазами таких впечатляющих размеров, что хочется снова закрыть их и заснуть, только не на стандартные, утверждённые врачами семь или восемь часов, а навсегда. Неаккуратные, грязные, торчащие в разные стороны темнорусые волосы… К огромному сожалению, всё это было не про моего, отдыхающего после длинной дороги отца, он то как раз выглядел довольно аккуратно, а про меня.       — Ну и убожество — буркнул я, выбираясь из адского беспорядка на улицу.        Свежий утренний воздух впился в моё еще сонное, практически непрезентабельное, лицо, отчего затёкшее, после неудобного сна, тело сразу активизировалось. Хлопнув дверью автомобиля и выпрямив спину, передо мной открылось утреннее небо: такое светло-серое, пасмурное, без хоть малейших проблесков голубого цвета, с бегущими куда-то по своим скромным делам облачками. И холод, совершенно некомфортный холод. В тёмных, трубного пошива, джинсах и чистой, недавно постиранной, белой футболке, быстро стало некомфортно находиться.       — Ветер ходит налегке, малой волной по широкой реке, — двигал я своими нежно персиковыми, местами потрескавшееся из-за непонятных никому причин, губами. Решение возникло самой собой: пойти и купить в заправке напротив кофе. Нащупав внутри карман джинсов твердый прямоугольный предмет, я молниеносно направился туда, где казалось, ждало меня счастье.       Через пять минут я уже стоял около своей, почти, машины и попивал американо из автомата. Не сказать, что этот напиток вызывал у меня какие-то положительные эмоции, скорее наоборот, резко негативные. Кофе был без молока, сахара и черный, как посевной работник где-нибудь в африке, находящийся там только из-за того, что кормят лучше чем дома. Но мозг строго скандировал: «Надо Федя, надо!» и я пил. Ну, а что мне оставалось делать, против центра принятия решений не попрёшь.       — Вот блин горелый, дурак, — прошипел я, держась от в шаге от того, чтобы не накормить потрескавшийся асфальт автомобильной стоянки этим замечательным во всех смыслах напитком.       — Что себя ругаешь, да? — раздался до боли знакомый женский голос сзади. Он был такой… как сказать, бархатный, такой нежный и навеивающий приятные воспоминания, что сердечко невольно замирало на мгновение. Наполовину полный стаканчик с отвратительным кофе упал из моих дрожащих пацанских рук в ту же секунду. Ноги подкосились, а сердце стало биться так быстро и сильно, словно я вернулся с часовой пробежки.       — Опять ты! — с характерным вибрато воскликнул я, сжимая от шока кулаки.       — А в прошлый раз мы даже поговорили, Игорь. Так темно было… холодно, помнишь?       — Рассвет был, — холодно молвил я, как бы потихоньку смиряясь с тем состоянием, что окутало, словно холодное одеяло, моё худое тело.       — Да, сын мой, светало.       — Ну вот, всё верно, вроде… — вибрато в голосе, так досаждающее меня в моменты страха, никуда не делось, но слава богу не усиливалось. Я всё также стоял спиной к неожиданно появившемуся гостю и как малое дитя, представившее нечто страшное вне поле своего зрения, боялся оглянуться, воочию увидеть того, с кем говорю. В прочем, новых лиц там не будет, я на уверен.       — Значит, Игорь, не хочешь говорить…       — Это ты не хочешь, ты так решила.       — Значит, ты не хочешь говорить, — голос за спиной повторялся.       — Почему это не хочу! — мигом выплеснул я, вихрем оборачиваясь. Исчезла она также неожиданно, как и появилась. Сзади уже никого не было, только одинокие разноцветные машинки стояли в шахматном порядке. Не мы одни решили остановиться возле этой симпатичной заправки переночевать.

***

      Было 7 часов утра. Черный седан марки Ford быстро катил по дороге уже около 40 минут. За окном стояла пасмурная погода: всё небо заволокло светло-серой пеленой, которая, казалось, в ближайшее время не собиралась куда-либо двигаться. Редкие тощие, лишённые какой-либо перспективы быть красивыми, березки, растущие вдоль магистрали, постепенно стали сменяться высокими, статусными, приятными глазу соснами, каких не видовал никогда в своей жизни, только на обложках модных журналов. Где-то вдали, километров за двадцать или того меньше, шли тёмные, как папины брови, тучи, не по одиночке, а целой стаей, если так можно выражаться. Несомненно: дождь накроет нашу парочку в городе Заречный, едва ли мы с отцом успеем заселиться. Но ничего страшного, дождик я очень люблю с детства, причём совершенно неважно какой: сильный или, наоборот, слабый, его ещё зовут грибным. Когда был ребёнком, мама с папой очень не любили отпускать меня на улицу при пасмурной погоде, в любой момент мог ливануть дождь, и ищи свищи потом насквозь промокшего ребёнка по улице разбитых фонарей.       — Въезжаем, друг мой, — тихо проговорил отец, попивая из стакана отвратительный, вероятно уже остывший, заправочный Американо, при виде которого в голове всплыла непонятная, немного жуткая ситуация, произошедшая совсем недавно.        Наш черный седан въехал в город, под названием Заречный, об этом нам любезно указала синяя табличка. Дальше по обе стороны дороги мирно росли высокие и стройные ёлочки.       — Ну и ну, — широко улыбался папаня, не пряча под чёрной маской презрения и сумрачности свои впечатления об этом месте. — Здесь, Игорь, моя немытая нога десять лет ступить отказывалась, туда-сюда, туда-сюда, всё времени брата троюродного проверить не было. А жизнь такая штука: забирает самых близких в самый неожиданный момент. Два года назад Сашка, хозяин квартиры, где мы с тобой будем жить, умер. Сердечный приступ, тридцать семь лет ему всего лишь было.        — Ты про это ничего не говорил, от слова совсем ничего, — справделиво насторожился я. — Вообще в последнее время какой-то ты, пап, странный. Не знаю как объяснить даже.       — Летнее обострение, сын мой, сезон такой, — саркастическим тоном сказал отец, не отвлекаясь от дороги, а затем продолжил. — Не счёл нужным доложить тебе об этом тогда, ну вот так вот получилось. Сильно боялся и переживал, что после раскрытия правды не захочешь ехать, а мне ругаться, нервы свои тратить!       — Ну ладно-ладно, не нуди. Понял я твою позицию, возникать не буду. В квартире свет хоть и вода есть? Ключи? Или по старой доброй традиции заходить будем?       — Эх, ты, Игорёк, отставить старую… добрую-недобрую… твою традицию, позицию, инквизицию. У соседки есть запасные ключи, она меня знает и помнит ещё с давних времён, когда тебя вообще в проекте не было, — вознёс палец вверх папа. — А за воду и свет платили родственники брата, но там маленькие, сынок, счётчики, никто ж не пользуется благами, — он снова улыбнулся и мельком глянул на меня, которому смеяться откровенно не хотелось.        Мы припарковались. Я вышел из машины, окинув трезвым, как стеклышко, взглядом окружающую меня среду: два пятиэтажных дома на пять подъездов каждый, образца восьмидесятых годов прошлого века, стояли друг напротив друга. Возникало такое ощущение, что вот уже несколько десятков лет, эти почти одинаковые строения играют друг с другом в гляделки, да всё никак проигравшего определить не могут. Выкрашены оба были в серо-голубых тонах, с серо-белыми, как городской замызганный снег, подъездными декоративными трубами. Они держали на себе козырёк. Да уж, тяжёлая работёнка, тридцать с лишним лет поддерживать того, кто тебе ничего не даёт взамен. Балконы тоже имели серый цвет, что у одного, что у другого дома, разницы никакой абсолютно. Большинство окон представляли собой конструкции советского, довольно старенького, образца. Новые стояли лишь у нескольких жителей. Богачи, не иначе. Либо воры.        Быстро взяв сумки с вещами из багажника авто, на наше несчастье их было относительно мало, разумеется, это в сравнении с девичьими багажами размера боинга. Спустя несколько мгновений, мы отправились на встречу приключениям… в подъезд.       По пути парочке приезжих, то есть нам, попался один свежий, корректнее сказать просроченный, дедушка, лет 60-ти или 65-ти. Сидел он прямо возле подъезда на лавочке, протирая специальной тряпочкой свои очки. Заходя внутрь, наши взгляды встретились, задержавшись друг на дружке. Но моя хрупкая натура не выдержала даже нескольких секунд непрерывного зрительного контакта. Стало как-то не по себе. Дойдя до конечного пятого этажа, отец поставил сумки и большим пальцем правой руки указал на одну из трёх дверей, что была левее всех.       — Вот и наша дверка! Классная, правда? — воодушевлённо протороторил папаня, слабо стуча по двери соседке, которая должна была вот-вот отдать нам ключи от будущей хаты на неопределённый никем, даже богом, срок. Я сказал проще: — Полное говно, — и сунул руки в карманы джинсов, предварительно поставив сумки с вещами на пол.       — Тебе нельзя угодить, — не изменяя своей улыбке ответил папа. — Там нормальная квартира, что ты начинаешь? У семьи брата… — поджав губы, продолжал он, тем самым задумываясь, — было нестандартное представление о ремонте квартиры…       — Всё розовое, что ли? — нагло перебил его я.       — Какой там! Зелёное: светлые, темные, оливковые оттенки преобладают. Где там соседка-то! — нетерпеливо воскликнул предок.       Из-за старой коричневой двери, времён развала Советского союза, послышалось кудахтанье: — Иду-иду! Подождите меня…        Всего меня передёрнуло, а глаза со вздохом закатились, предвкушая очень познавательную беседу на темы: «Как хорошо в Советском Союзе!», «А у нас в квартире газ!», «За то Санкт-Петербург наш».       Дверь открыла не молодых лет женщина, прямо скажем. Седая, с обвисшей на руках кожей, со множественными порезами, вероятнее всего, сделанными котёнком или другим животным. Лицо выражало удивление и настороженность: тонкие, едва видные брови нагромоздились над глазницами, рот, в котором отсутствовало несколько зубов, слегка приоткрылся, дыхание замерло.        К моему огромному удивлению, старушка не стала беспокоить своей бессвязной, никчемной и неуместной болтовнёй. Быстро отдав ключи, она скрылась за своей старой коричневой дверью с надписью 11, даже отказав в любезности попрощаться. Да уж, я точно попал в иной мир.        Мы вошли. Первое что бросилось в глаза — оливковые, очень красивые и эстетичные, обои, сохранившиеся почти на 100 процентов. Выкрашенные молочной краской двери комнат добавляли квартире некой, как сказать, расслабленности, уютности, светлости. На стенах довольно узкого коридора висели неописуемой красоты пейзажи неизвестного городка у озера в разные времена года. Особенно мне понравился осенний пейзаж: опавшие, желто-красные, листья создавали невероятный контраст, а сидящая возле дерева молодая парочка умиляла моё сердце. Забыл сказать — это была двухкомнатная квартира, стандартная, советская, правильная двушка на пятом этаже. Зал оливковым традициям изменять отказывался, говорит, и так хорошо. Красивый коричневый диван занимал почти половину от площади небольшой комнаты, напротив него стояла длинная тумбочка-столик для телевизора, сделанная, кажется, из тёмных пород деревьев. Сам телевизор стоял на своём законном месте. Возле него, накренившись влево на несколько градусов, располагался торшер, имеющий светло-зелёную «шапочку». Деревянные полки под статуэтки, цветы, фоторамки, неприлично пустовали. Видимо, всё что могло бы хоть как-то напоминать о жившем здесь до нас лётчике, хозяева благополучно вынесли. И правильно сделали: жить в квартире, где каждый квадратный метр наполнен чужими переживаниями, воспоминаниями, моментами бытия — нежелательно, с одной стороны… С другой же: при переезде, а если быть точным, то бегстве, мы с папой, как два самых умных человека на планете Земля, просто-напросто забыли взять предметы интерьера старой квартиры: фотографии, картины, цветы, вазы… Всё осталось в Берёзовой долине — месте, где мне море по колено, где прошло моё счастливое, с натяжкой, детство, и почти юношество. Жить в полупустой квартире — удовольствие не из дешёвых, зная его «надо купить!», папа в кратчайшие сроки разорится, покупая всякие вилочки, рамочки, ложечки, горшочки; продолжать можно бесконечно.       Вторая комната, по краткосрочному, длившемуся ровно три секунды, референдуму, отошла в мои скромные подростковые владения. Светло-зелёные обои местами потрескались, но это было незаметно, практически незаметно… Тёмно-коричневый диван соседствовал с маленьким, размером со шпица, утрированно разумеется, столиком. Напротив, у стенки, стоял аналогичный цвету сидалища шкаф, куда можно складировать одежду. Также у неё расположился темный письменный стол и стул. Но не это самое интересное — выход на балкон имела только моя, меньшая по размеру, комнатка. Отворив молочную по цвету дверь, я улыбнулся, понимая, как нам повезло с квартирой. Вид открывался шикарный: озеро, о котором говорила Сера на автозаправке, было как на ладони: ни очень большое, но и не маленькое образование, шириной почти… километр, а длинной… трудно назвать точную цифру. Окутанную по берегам вековыми, высотой с пятиэтажный дом, соснами, внушающими глубокое уважение. Недалеко от нашей советской постройки времён перестройки, у берега озерца, простиралась каменная набережная: с лавочками, маленькими беседочками, столиками. Красота, не иначе!       Кухня, а также ванная комната были обычными, тем не менее с характерной особенностью: старые, но хорошо сохранившиеся и, самое главное, удобные. Я понятие не имею, где в советское или пост советское время доставали такие классные кухонные гарнитуры, раковины, ванные, но они потрясают своим интересным внешним видом, мать твою! Единственный минус всей этой оливковой квартирки — слой пыли, её было неприлично много, прям до безобразия. Полы тоже забыли выполнить функцию самоочистки, как и подоконники, унитаз, раковина, ванная, оставшиеся предметы декора, интерьера. Ну полный пиздец! Хотя, справедливости ради, не полный, только чуть-чуть, совсем капельку, но кого это волнует? За работу…

***

       Прошло три часа. Целых три, Карл! Пыли как ни бывало. Наша клининг-команда хорошенько постарались, чтобы вычистить накопившуюся за все года простоя грязь из всех труднодоступных мест в нашем, теперь уже, новом доме. Силы были на исходе, точнее их практически не осталось. Хочешь жить — умей вертеться, ну и полы мыть. Народная мудрость. Так говорили крепостные крестьяне в 900 году до нашей эры.       Отец поставил чайник, распахнул окно: на улице шёл дождь. Капли били по подоконнику, оставляя малейшие следы своего прибывания на его железной поверхности, которая, казалось, не подкрашивалась кисточкой несколько десятков лет. Ветер раскачивал ветки тонких деревьев, а те под его силой сгибались так, что вот-вот бы упали, но этого не происходило. Папа присел за стол прямо напротив меня, взглянул на улицу и слегка улыбнулся. Мы заговорили.              — Вот мы и здесь, сын мой… Никогда бы не подумал, что снова окажусь здесь, в этом городе-авиаторов.       — А почему авиаторов? — робко спросил я, глядя на поникшего отца.       — Потому что лётчики здесь живут или жили уже… В советское время сюда пилотов и работников аэродромов жить отправляли. Построили им дома новомодные, магазин, музей, школу с парками, детский садик. Спустя несколько лет встал острый вопрос о дополнительном образовании. Так на закате перестройки был возведён техникум, он недалеко от нас находится. Затем развал империи, полный крах плановой экономики и даже Горбачёв не мог спасти ситуацию. Затем война, потом другая война, недавно вот и третья закончилась… — папа тяжело, насколько это было вообще возможно, вздохнул. Затем продолжил свои наставления.       — Ну ты не переживай, Игорёк. Всё будет хорошо, нужно только немного подождать и тогда дела наладятся. Найдёшь новых друзей, подружек, школу закончишь тут, может быть увлечение освоишь какое-нибудь, хрен его знает, как кривая дорог заведёт.       — А тебе самому-то, пап, здесь нравится? — с лёгкой хрипотцой высказал я, наставляя свой хмурый, как тучи за окном, взгляд.       — Знаешь, не знаю. Могло бы быть и хуже, — устало говорил он. — Нам крупно повезло оказаться именно в этом городе, а ни где-нибудь. Мне, Игорь, кое-что покоя не даёт уже сколько… Каждый час и минуту, день и полдень, я вспоминаю о случившимся там, на станции. Даже вчерашний взрыв на КПП психике как по барабану, понимаешь музыку? — мысленно я согласился с ним. Казалось бы такое яркое по всем параметрам событие, как взрыв цистерны в автомобильном потоке, должен был волновать обоих, но мы так долго находились в режиме «рвануть на все четыре», что уже все равно даже на такое.       — Да, понимаю… — только и хватило ума сказать это.       — Каждую ночь я вижу мёртвых людей, — продолжил предок, — моих сослуживцев, кровных товарищей, которые полумертвые лежат, истекая кровью, захлебываясь ею. Вижу разгромленные кучи металла, остатки огромных высоких машин, что когда-то служили человеку… а под ними люди, в белых халатах, рабочие машинного зала атомной станции. У кого-то ноги по колени оторваны, у кого-то по пояс… Ещё свет так предательски играл с нами, заигрывал мать твою, словно Дьявол поднялся дабы поиграться с выжившими игрушками бренного шахматного поля, — родитель прервался, дабы перевести дух.       — То красный, то обычный, светлый цвет лампы включался. Мы многих с ребятами блока управления могли бы спасти, да только не вышло… Из полу-заваленного коридора вышел парнишка какой-то, лет 22 или 23, институт кончил только что. Мы таких «подснежниками» кликали. Никогда не забуду: белый халат в крови и пылью запачканный, из карманов листочки непонятные торчат, оранжевая каска пробита крупным осколком каким-то. Рожа запредельно красная, глаза безумные, злые, яростные. Мальчишка всё руку правую придерживал, корчился, зубы белые скалил. К нашей братве с блока управления поближе подошел, хрипит невесть что, никто разобрать не может, непонятно ничего. Я ему халат одёргиваю, а там и руки то… одно название. На сухожилиях висит, мотается, кровоточит. Он мне в глаза глянул, так пронзительно, тонко, сердце заколотилось как никогда до этого: «Андрей Евгеньевич, нету реактора больше и ребят из охлаждения тоже, я оттуда. Верочке Направдиной и матушке моей родненькой передайте, что я их очень сильно любил, пусть не плачут» — как мальчишка сказал мне это, так и тот час же рухнул замертво, собой столб пыли поднявши. Тут я всё сразу и понял, и руководитель испытаниями всё понял, и ребята-коллеги. Командующий повесился спустя три дня со дня катастрофы, так как понимал, что не на меня всё повесят, а на него, остальные погибли, выполняя свой внутренний гражданский долг обществу — остались до утра помогать пожарникам нашим, других вызволяли из-под завалов. А я сбежал. Сбежал потому что боялся, потому что у меня есть ты, и после смерти матери, ты не выдержишь потери ещё одного родителя. Высшие силы запретили оставлять тебя сиротой. Рефлексируя над этим вопросом уже множество вечеров, я пришёл к выводу, что не считаю себя трусом. Частично виноватым в катастрофе уровня Фокусимы возможно, но спорно дважды, понимаешь риторику?       — Пап, — подавленно произнёс я. Ещё бы год-два назад, я б прямо здесь и разрыдался. Думаю, плакать сейчас не самое лучшее решение. — Ты не накручивай себя, хуже будет, правда.       — Да я, — отмахнулся родитель. — Да я понимаю всё, Игорь, грустно это, несправедливо. Всю область оцепили, а жителей по стране развозят… Вот как им жить теперь? Уехали из родного дома, оставив домашних животных на произвол незавидной судьбы, бросили огороды, дворы, частные дома, дачи. А самое главное — это наглядную память… Мы с тобой не исключение.       — Даже добавить, нечего. Мы вдвоём с тобой теперь бездомные, — я постарался улыбнуться, дабы разбавить посредственной шуткой обстановку.       — Это верно, сын мой, в одной лодке. Потонет один, следом другой, — отец на мгновение улыбнулся, смотря куда-то за окно, на пасмурное серое небо, вероятно. К этому моменту пронзительно, можно сказать раздражительно, запищал чайник, извещая хозяев о том, что вода внутри достигла своего пика кипения. Папа заварил нам обоим по стакану горячего чая без сахара. Пили с «таком», к сожалению в доме ничего не было, ну кроме соли, конечно.       В процессе мы вдвоём заводили какие-то, можно сказать, совершенно левые во всех смыслах беседы, но толком, они ни к чему не приводили. Наверное, просто не время. По прошествии минуток десяти, допив пресный черный чай, родитель пошёл осваивать управление нашим новым телевизором, а я тихо-мирно прилёг на диван в своей уютной комнатке и задремал…