Хорошо проведённое время

      Прогулка по общему двору наших пятиэтажек, с располагавшимися ниже окошек, в которых ещё смел гореть свет, клумб, с высаженными в них относительно недавно цветами, оказалась довольно скучной и неинтересной: на улице и кошки не смело пробежать. Только мошкара одна дружно хороводы водила вокруг подъездных ламп, да фонарей невысоких, что от старости лет чуть в сторону накренились. Интересно, а если ветер сильный поднимется, они упадут или ещё сильнее прогнутся? Одному всевышнему это известно. Дойдя до своего последнего подъезда, я расстроился, ведь рассчитывал увидеть тихо сидящего на лавочке седовласого старичка, что постоянно поправляет очки. Им являлся дядюшка Гена, бывший военный и очень хороший, слушающий собеседник. Единственный человек в городе у озера, с кем можно поговорить на абсолютно разные темы, помимо конечно же моего папы и музыканта Стефы, с которой я смел попрощаться, вот, буквально несколько минут назад.       — Странно, — вчера он здесь сидел, точно помню, а чего сейчас решил дома остаться? — продолжал рассуждать я, аккуратно присаживаясь на не слишком удобную, по сравнению с предыдущей мною освоенной, лавочку. Дворовое пристанище, выкрашенное когда-то очень давно в едва-различимый сейчас зеленый цвет, которое оккупируют то вредные пенсионеры, то домашние животные, желающие мирно отдохнуть в это непростое для них время, оказалось на все тысячу и один процент мокрым, а это это может означать только одно: Геннадия Петровича на посту сегодня вечером не было.       — Может быть дедушка занят? — задался вопросом я. «Может быть, а может быть и не может быть, ведь всё может быть» — лезли ко мне в голову всякие обороты, имеющие странную формулировку. «И с каких пор я называю дядю Гену — дедушкой? Вот бы смеху было, если б он это услышал, а мне стыд и срам, при чём большой такой срам, под пол килограмма…» — продолжала рассуждать моя совершенно больная голова. Посидев ещё с пару минуток, вдоволь насладившись синхронным пением нескольких сверчков, обитающих где-то под подъездным цветником, бодро спонсируемым пенсионерским бюджетом одного или нескольких жителей пятого подъезда нашей пятиэтажки, тяжело, словно после морально тяжелого разговора, вздохнув, я медленно побрёл к себе домой, в последний раз оглядев место моего падения и знакомства с одним очень интересным, и, не хочу показаться голословным, в какой-то мере, небезразличным мне человеком.

***

      На кухонных часах с изящно вырезанной из дерева рамкой, доставшимся нам по, что называется, наследству, пробило ровно полночь. Цифровой звук колоколов, доносящийся из динамиков, быстро распространился по всей квартире, заставив меня невольно обратить на них внимание. По кухне, а в частности по полу из выложенной когда-то давно светлой узорчатой плитки, гулял лёгкий ветерок. Окно кашеварни было почти полностью открыто, видел бы это мой любимый отец, то держу пари, он тот час же с оглушающим грохотом захлопнул бы его, да и мне в догонку б прилетело, не большим кулаком, так суровым словом.       Я заканчивал убираться на кухне: с усердием протирал начисто выдранный мною кухонный гарнитур, белоснежную микроволновую печь, криво поставленный мастерами своего дела подоконник. Отец бы ни за что, даже за результаты матчей лиги чемпионов, не взялся за эту грязную, требующую сил и выдержки, работенку. И очень печально то, что я — настоящий Мистер Проппер, ветеран уборочных войск, одолевший кухонную грязь в совершенно неравной битве, свою честно заслуженную похвалу не получу, ведь очень внимательный папа заметит кухонные преображения только вечером уже сегодняшнего дня. Хотя, есть иной вариант развития событий: утром, собираясь на свою любимую работу, предок всё-таки сумеет каким-то образом развидеть наведённую мною частоту, но, сказать об этом просто-напросто забудет, ведь боец, в лице меня, будет спать, а импровизированный заказчик, который вообще ничего не заказывал, будить исполнителя откажется.       — Х-у-у-хх, — выдохнул я, аккуратно кладя мягкую зеленую тряпочку на конец белого, благодаря мне чуть ли не блестящего, подоконника. Глаза уставились в одну точку: ею оказалась серебристая газовая плита, по моему мнению, сумевшая, несмотря на свой довольно преклонный возраст, достойно сохраниться.       Я задумался: «Интересно, а я что-нибудь чувствую к Стефане? Вот вроде чувствую, что да, а вроде и зачем мне такое двадцатилетнее счастье? Хотя, ещё сам Александр Сергеевич, в перерывах между пьянками и посещением престижных Питерских публичных домов глаголил: любви все возрасты покорны. Вот и чего энто я брешу на года» — взгляд стрельнул в сторону часов: полночь и три минуты, следом последовал тяжкий вздох, все-таки весь день, можно сказать, на ногах. Столько событий навалилось на мои хрупкие, как восточный хрусталь, плечи… Постепенно, ноги встали, а бледные, при свете одного лишь светильника, руки, взяли ту самую мягкую и приятную зелёную тряпочку.       — Тебе здесь не место, — с таким словесным сопровождением она отправилась в небольшой по размерам кухонный ящичек, где лежали такие же, как и она, тряпочки, только разных цветов: голубой, красный, например. Облокотившись на подоконник, я снова пустился в так любимые мною, раздумья: «Интересно, а что Стефана подумала про меня? Что она может ко мне чувствовать? Быть может, только нечто дружеское и не капли романтического? Все-таки я понравился ей» — на лице проступила широкая улыбка, приправленная внутренним чувством радости, гордости. «Иначе бы она так искренне мне не улыбалась и крепко не обнимала. Да, обнимает Стефа ласково, как матушка моя, до мозга и косточек, что называется. Интересно, а как она целуется? Старается делать это медленно, проницательно и аккуратно, наслаждаясь каждой секундой, выписанной ею таким, безусловно интимным, случаем, или старается делать это как можно жёстче и безудержнее, попутно руками изучая всё твоё юношеское тело, словно вот-вот нехорошие люди придут из ниоткуда и заберут её куда-нибудь далеко-далеко, где и отец родной не отыщет. На счёт плохих сыщиков… а что, если это она убила того военного? Вдруг за ней эти самые плохие парни в форме придут? Что, если эта девчонка только делает вид, что такая вся нелюдимая, боязливая, ранимая» — мои тонкие темные брови, являющиеся полной антитезой Брежневским, нахмурились, я напрягся.       «Хотя вполне возможно это сделал Сергей, он создаёт впечатление слегка быдловатого, немного безбашенного когда выпьет, человека. Вон, что мне говорил на вчерашнем концерте в «Авиаторе», у Стефаны страшно даже спрашивать такое, хотя пьяная баба пизде не хозяйка — ровно также как и пьяный мужик языку не начальник: то, что сказал мне тогда Серёжка, вполне может претендовать на правду. Но с такой дебильной логикой можно и дядю Гену подозревать: мотивы бывают совершенно разными, например давняя вражда или неприязнь со стороны старика. Или это совершили те поганые дружки задержанного? Мне они с самого начала показались какими-то странными, недалекими: всё поддакивали Серому, во многом с ним, пьяницей, соглашались. Не имеют собственного мнения — вот мой профессиональный, с большой буквы, вердикт. Такими дебилами управлять легче лёгкого и заставить парочку грохнуть военного — не составит практически никакого труда. Наверное…» — я потряс головой, крепко зажмуривая глаза. Эти детективные мысли никогда не доводят до хэппи энда, лишь заставляют всех вокруг подозревать, относиться к окружающим тебя людям с недоверием, порой, даже на родственников смотреть косым взглядом. Только этого не хватало.       — Ты правда так думаешь? — раздался до боли знакомый голос откуда-то из темной части коридора, заставивший меня подпрыгнуть и вцепиться руками в пресловутый подоконник. «Что это было?» — пронеслось, словно скорый поезд, в мыслях.       — Откуда я знаю… я уже ни в чём не могу быть уверенным, — спустя пару десятков секунд смог проговорить я, всё это время собиравшись с духом. Зловещая темнота подогревала во мне чувство страха, чувство чего-то таинственного и неизведанного, словно тот, кто там находится, вовсе не из нашего мира.       — Прямо таки не знаешь? — ехидно проговорила таинственная фигура и медленно, совершенно никуда не спеша, вышла из темноты, облокотившись на дверной косяк. Я испытывал довольно смешанные чувства радости, нежности, волнения и страха, при чём последнее доминировало над всем остальным. Моё сердце начинает биться ещё быстрее, а на лице постепенно проступает улыбка, оголяя мои не совсем ровные и красивые зубы. В этот момент я чётко понимаю, насколько же сильно я её люблю. Мне до безумия хочется ещё раз, как тогда, крепко-крепко обнять её, почувствовать её запах, которого нигде больше не встретить, услышать родной голос и просто побыть рядом, даже не разговаривая друг с другом. Эта фигура становится символом защиты своих интересов и уюта, источником неиссякаемой силы и безмерного вдохновения. Я — пятнадцатилетний пацан, прекрасно осознаю, что она всегда будет со мной рядом, несмотря на все трудности, испытания и сложившуюся жизненную ситуацию. Эта женщина будет поддерживать меня и помогать в любой ситуации, даже кажущейся по началу безвыходной. С её стороны последовал шаг, затем, спустя пару секунд, другой, а следом третий. Я не выдержал, да честно, и не особо хотелось. Отбросив все пугающие и останавливающие меня мысли, я бросился навстречу ей, самой дорогой и самой любимой женщине на планете Земля.       — Опять пришла на папу жаловаться? — насмешливо проговорил я, опираясь пятой точкой на подоконник. Мама же села за стол.       — Ну, разумеется, — она широко улыбнулась, при этом не спуская с меня глаз, — и на тебя, любимого, посмотреть. Он спит? — матушка показала пальцем в сторону комнаты, где вот уже который час отдыхал отец. «Интересно, откуда она узнала, что папа именно там? Хотя, у них, у этих самых, свои причуды» — промелькнуло в моих мыслях.       — Да. Его сон всё такой же крепкий, как и пять лет назад. Ничего, практически, в нём не изменилось, разве что… — я призадумался, попутно оглядывая светлый потолок кухни, — сложно сказать. Шутить стал больше.       — Да?! — мама хмыкнула, — шутить он всегда горазд был, Игорь. Даже в самых неуместных ситуациях. Порой я даже задумывалась, как такого простачка могли взять работать туда, — мать всегда избегала формулировки «атомная станция», так как ассоциации с этим местом у неё были, как я понял, не очень. До 1986 года жила вблизи Чернобыльской электростанции, затем вместе с родителями переехала. Помню, родители часто ругались по поводу папиной работы: маму не устраивали его частые ночные смены и задерживания на работе, она хотела видеть супруга дома, рядом с ней, рядом с сыном, в конце концов. Маменька просила отца уволиться и устроиться на более безопасную работу, чем эта. Как показала практика, женщина всегда права…       — Ну ладно, не продолжай, — я на мгновение нахмурился, выражая тем самым то, что не хочу снова обсуждать отца и его отношение ко мне, — если тебе будет так легче, мам, люблю я тебя чуточку больше, чем отца. Вот так. — на моём уставшем и самом что ни на есть, убитом лице, нарисовалась улыбка.       — Мне так лестно это слышать, — мама широко улыбнулась, на её едва различимых щёчках появились неглубокие ямочки, всех окружающих в своё время они умиляли, — была бы я в вашем мире, то подумала б, что ты мне хочешь угодить. Но на самом деле, это действительно так, Игорь.       — В каком это смысле?       — В самом что ни на есть прямом, — на мгновение в глазах мамы появилась серьезность и чёткость. Сказанные ею слова были ну уж точно не жалкой провокацией, призывающей вызвать эмоции. Но откуда она знает то, чего не могу знать я? Или просто об этом не задумывался? К кому испытываю большую симпатию, любовь, преданность: мама или папа. Загадка, на которую нет и не будет никогда ответа или я просто так хочу думать.       — Думаешь? — неуверенно проговорил я, окидывая взглядом собеседницу и её золотисто-медные волосы, доходящие до самых кончиков плеч, являющиеся предметом обожания многих девушек даже на сегодняшний день.       — Знаю, — чётко сказала мать. — А-а, вот ещё что. — засуетилась матушка, быстро сменив тему, — понимаю, возраст, неудобные вопросы, все дела… я тоже с этим сталкивалась, но мне, прости, очень интересно услышать от тебя, — она немножко замялась, — нашёл уже кого-нибудь?       — Да не-е-е, — отмахнулись руки, — куда мне, мамуль, я же ещё мал и глуп. Пятнадцать лет как-никак. Да и к тому же, здесь никого нету особо.       — Ну ты точно не глупый мальчик у меня, — маменька улыбнулась, казалось, что её обворожительные черты лица непременно же озарят всю площадь нашей квартиры. — А как же та девушка, Стефана Сандер, кажется, да? Неужели ты не общаешься с ней?       — Стоп, — скомандовал я, при этом хмуря тонкие тёмные брови. — Откуда ты всё это…       — От верблюда, — нетерпеливо проговорила матушка, — я знаю в этом мире всё, абсолютно всё: как зарождалась жизнь, как отличить близнецов и как закалялась сталь.       — И даже кто будет следующим президентом? — с интересом поинтересовался я, не спуская с маменьки взгляд. Она молча кивнула, но видимо, кандидата озвучивать не спешила, а скорее всего, просто не горела желанием. — И разве у Стефы такая причудливая фамилия?       — Ну так что… — перебила мама, буквально сжигая меня своим взглядом, полным жажды и интереса.       — Да всё сложно или даже не знаю, фаршмаг короче. Я бы и не против, но её возраст, — мои брови опять сомкнулись, образовывая некое подобие крыши небольшого загородного домика, — да и чутка странная она какая-то, мам, не богу объяснить в чём. Да и толку, ты же, сказала, всё знаешь в этом мире. Он тебе абсолютно понятен, не то, что мне.       — Ты боишься, — почти сразу сказала моя собеседница. — Как твой отец когда-то. Не бойся, женщины не кусаются. Она вполне… — мама ненадолго задумалась, — может стать, кхм, хорошим партнером. От тебя нужно только отвечать ей взаимностью и стараться не говорить глупостей в её присутствии.       — Легко сказать, — хмыкнул я, осматривая кухонный гарнитур, — ей двадцать, кажется. Мозги по разному работают.       — Да ну не наговаривай, — удивившись, проговорил родитель, — ты всегда был умнее своих сверстников. У тебя даже речь отлично поставлена, не характерно такое для 15-ти лет. Поверь, я жила и знаю, — заключающую фразу она сказала, словно свысока, будто смотри, я всё знаю. — А про мир… твои то мысли мне как раз неизвестны. Ты как хорошая книжка, которую ещё читать и читать…       — Хорошая мысль про книгу, которую… ну ты поняла, мам. — я вздохнул и посмотрел на кухонный пол. Пол как пол, хорошо, что разрешает на себя смотреть, иначе могли бы возникнуть проблемы. — Спасибо, что считаешь меня не таким тугим, — жадная улыбка проступила. — А вдруг, она просто играет мной, как кот с фантиком от не очень вкусной конфеты?       — Хочешь сказать, Игорь, что Стефа выслушивала твои бредни на улице, открывала свои истинные чувства, крепко, как никто другой, обнимала тебя… просто так, потому что хочет поиграть? — матушка поднесла ко лбу ладонь. — Когда-то и у нас с папой так начиналось…       — Ой, только не это, сто раз слышал эту любовную историю от всех, кому за тридцать, — я выпучил губы, обдумывая сказанное моим родителем. Откуда она всё знает и про то, что люблю я её больше, чем папу, и про Стефану. Хотя, духи они такие, всезнающие.       — А когда ты приходишь, — медленно проговорил я, смиренно осматривая сидящую за столом женщину с золотисто-медными волосами. — Почему это всегда происходит?       — Пока ты хочешь меня видеть, я буду приходить к тебе, Игорь. Всё просто, — эти слова меня не на шутку насторожили. — Будь тебе двадцать, тридцать, сорок лет, вплоть до старости, неважно. Каждую ночь, ты засыпаешь с мыслями о скорейшем возвращении нормального ритма жизни, когда я была живой, когда ты не был со своими друзьями в ссоре, когда все мы вместе жили в Поволжье и всё происходящее было похоже на хорошую добрую сказку.       — Откуда ты это знаешь? — снова сказал я, не веря ушам. Мои слова эхом раздавались в голове. — Хотя… в принципе неважно, если это правда, — последовала продолжительная пауза.       — В сказке жить хотел, мам — шепот разнёсся по кухонному пространству, — сказка страшная оказалась, я не хочу быть героем такого романа…       — Придётся, — её тон голоса чуточку сменился, стал каким-то более серьезным. Сидела она также смиренно и спокойно, подходить ко мне не решалась или не хотела. Молча мы вдвоём просидели ещё где-то с минуту, я — погружённый в многогранность и двойственность своих внутренних рассуждений, а матушка — тихо, не мешая, ожидала.       — Устал… — уже заметно громче изъяснился я, поглядывая в неизвестность, — не могу. Как же так всё повернулось, как же так всё произошло. Меня то зачем ты, — голос опять почти перешёл на шёпот, — в один момент и прахом. Тебя потеряли, дом потеряли, всю жизнь растеряли. а сил, мама, нету. Кажется уже ни на что нету. Ты бы знала как тебя, порой, не хватает.       — Скоро ты всё узнаешь, — холодно проговорила она, смотря на меня таким взглядом, от которого кровь стынет в жилах, — на что люди способны… — она ненадолго опустила глаза. Без преувеличения прекрасное, утончённое, в чём-то даже модельное, лицо, выражающее и умиротворение, побледнело. «Хоть бы ответила что-либо. На что люди способны… как же знакомо, как же всё вот здесь уже» — неспеша думал я.        Я поник. На душе скребли кошки, внутри ощущалось полное опустошение. Почему всё так произошло? Почему всемогущий решил так подговорить жизнь, что она, словно поезд без управления, резко пошла под откос. Смерть мамы, ссора с, без преувеличения, лучшими друзьями из моего родного места, проклятая авария, повлекшая за собой разрушения не только материальные, но ещё и человеческие. Хотелось бросить всех и всё, собрать свои вещи и взобраться туда, откуда всё начиналось — на небо, окутанное бесконечными облаками. Подойти к создателю, молча преклониться перед ним, и просто спросить: за что это горе? Думаю, не я один такой во всём мире, ищущий ответ на данный вопрос. Правда, боюсь, что отклика, даже самого малого, не будет. Тяжело подняв свою голову и взглянув на кухню, я к своему сожалению обнаружил, что нахожусь в одиночестве. Там, где ещё совсем недавно сидела моя мама, разговаривая со мной на волнующие меня и её темы, не было ничего. Лишь старенький стульчик стоял отодвинутый от кухонного стола.       — Кажется ли… — прошептал я, осмысливая всё то, что произошло со мной, — креститься…

***

       Поправляя светлую тканевую подстилку, располагающуюся на микроволновке и служащую для хранения на ней чего бы то ни было, я обратил внимание на приближающиеся шаркающие шаги, словно источник этого шума перед выходом плохо завязал свои сандали. Аккуратно, стараясь не выдать себя, словно успешный Британский агент «007», я выглянул из окна пятого этажа. В свете подъездного светильника, что висел над пресловутой и нелюбимой мною подъездной дверью, я увидел фигуру, обличённую в какую-то лёгкую светлую куртку и брюки, только их точный цвет было определить невозможно. Очертания лица скрывал под цвет куртки головной убор, такой ещё носили при Советском Союзе люди, которым стукнуло за тридцать. И лишь по маленькому футлярчику, который достал мужчина пред той лавочкой, где я каких-то два или три часа назад размышлял о тяготах жизненных перемен, я понял, что находящийся внизу мужчина, никто иной как Геннадий Петрович.       «Но что он в такую темноту делает на улице?» — раздался у меня в голове вполне резонный вопрос. «И где его палка, помогающая ходить? Почти у всех стариков она есть. В прошлый раз она у него была… или я опять путаюсь». Сложив свои очёчки в футлярчик, дядя Гена стал спешно лазить по карманам, при этом бормоча что-то себе под нос, видимо дедушка был не в духе. Какая-то ситуация заставила совершенно спокойного человека так реагировать на происходящее с ним здесь и сейчас.       — Вот д-дур-ра! — язвительно, сквозь зубы, высказался мужчина и спешно вошёл в подъезд, оставив меня одного, наедине со своими, без спроса лезущими в голову, мыслями.

***

      — Открыл глаза, поставил чайник, кипит вода, потёк мой краник, открыл окно — аптека, скверик, всё как обычно… включил я телек. — напевал мой неокрепший, можно сказать только проснувшийся, как впрочем и весь организм, голосок. Эта песня играла по какой-то популярной радиостанции, когда мы с моим отцом ехали в это чудное, без преувеличения, место.       — Здравствуй, Россия, MTV, в гор-роде гаснут красны огни… — продолжал невпопад говорить я, стараясь подстроиться под собственно созданный ритм, рубя слова так и сяк, пытаясь вспомнить истинный темп и строчки из оригинала. — Врод-де не так поётся, а как там? — руки, натирающие серебряные, ещё советского производства, ложки да вилки, остановились, голова краткосрочно погрузилась в раздумия. — Ай, — махнул свободной рукой, — п-пофигу!       Настенные часы, что вот уже несколько десятков лет висели на своём законном месте, пробили 9 часов. Звук колоколов, издаваемый, как бы так сказать, слегка пердящим динамиком, раздался по всей квартире, где находился только один человек, коим был я — ваш покорнейший слуга. Второй мужчина, что постарше, сейчас отбывает условный срок на работе, добывая так нужные всем нам, людям живущим в капитализме, деньги. Впрочем, быть дома наедине с собой, не деля жилищную площадь ни с кем другим — хорошая перспектива. Более того, последние года три я так практически всё свое свободное и несвободное время и проводил: отец отъезжал на работу, покидая дом рано и приходя в него поздно, когда можно сказать, часы пробью двенадцать, а я оставался один: поддерживая жилищный порядок и уют. Меня такой расклад жизни, мягко говоря, полностью устраивал, к тому же, он вызывал непомерную зависть у моих, так называемых, друзей, о которых вспоминать даже в страшном сне неохота, уж настолько эти «типы» доконали бедного темноволосого парнишку. «Надеюсь вы там все сдохните, загибаясь от самих себя» — проскользнуло у меня в голове, пока руки хлопотали по кухне, нарезая батон, купленный мною не так уж и давно, колбасу и готовя крепкий черный чай.       — Ублюдки, как же я вас всех ненавижу, — шептали мои невинные юношеские губы, в то время пока челюсть сдавливало, словно ангарные тески, всё сильнее и сильнее, от внезапно нахлынувшей порыва злости. Так продолжалось ещё несколько секунд, пока шкала выдержки окончательно не треснула: внутри всё, на моё удивление, кипело и тряслось. Дыхание участилось, а глаза забегали по кухонному пространству. Я выпустил, от греха подальше, из рук кухонный ножик, который, должен признать, резал просто отменно и с грохотом ударил кулаком по столу. Стоящий рядом стакан, вместе с крохотной чайной ложечкой, бойко ответили на мои всплески оглушающим звоном, который, казалось, слышал весь подъезд…

***

       Утреннее солнце едва пробивается сквозь густую листву растущих напротив окон деревьев, заливая своим золотистым, в какой-то мере даже белым, светом неровную дорогу возле нашего, всеми любимого, старого пятиэтажного дома. Прохладный свежий воздух, которой ещё не успел как следует разогреться, окутывает уже проснувшийся город у озера, принося с собой прекрасные ароматы огромного множества цветов. Совсем недавно, всего-лишь каких-то пару недель назад, прекратили цвести прекрасные, и лично мною очень любимые, кусты сирени. Где-то вдалеке, возле школы, наверное, слышно, как кто-то что-то, явно прикладывая огромную силу, пытается забить большим молотком — кувалдой. Вероятно, рабочие трудятся: солнце ещё высоко. Я вышел к проезжей части, соединяющую весь город между собой. Она представляла собой двухполосную, совсем недавно асфальтированную, а оттого и ровную, дорогу. Полосы обеих направлений движения были слегка шире, чем обычные городские, это мне, как прожжённому горожанину, сразу бросилось в глаза, а я раньше и не замечал этого. Путь мой лежал до магазина, располагавшегося не так далеко, как могло казаться на первый взгляд. Пока я неспешно шёл до назначенного места, то и дело останавливаясь, чтобы посчитать уличных кошек, устроивших импровизированную свадьбу в лесочке рядом с тротуаром, мне навстречу проехала пара полицейских автомобилей марки «УАЗ», проще говоря — бобик. При их виде, внутри рождалось какое-то недоверие к окружающему миру, обществу. Начинало казаться, что проклятого убийцу ловят «на живца», коим я, несведущий, и являюсь. «Да пропади всё пропадом: и убийца этот и полисмены, блин, недоделанные. Что, поймать не могут его? За что зарплату получают?! А мне ходи-оборачивайся теперь, на семь замков закрывайся, с-сука. Вот узнаю кто сделал, сразу сдам, прям без раздумий» — прозвучало в моей голове.        Через каких-то жалких 10 минут мои ноги уже подходили к подъездному крылечку. В руках я держал черный пакет, в котором было всё, что так необходимо для комфортной жизни: хлеб, молоко, колбаса, свежее, утром привезенное, мясо. А также другие продукты питания. На зелёненькой, свежевыкрашенной лавочке, расположенной в двух метрах от входа в подъезд, сидит пожилой седовласый мужчина. Его волосы аккуратно прикрыты серенькой фуражкой, такую ещё в 80-е и 90-е годы носили люди, которым мягко говоря, было уже за сорок. Его благородное лицо, испещренное морщинами и украшенное очками в тонкой оправе, футлярчик от которых лежал рядышком с мужчиной, взглянуло на меня и слегка улыбнулось.       — Здорово, дядь Ген! — бойко проговорил я, крепко, словно совсем взрослый, пожимая дедушке руку. Одет он в легкий, состоящий из светлой рубашки и брюк, костюм. На ногах у него удобные каштановые сандали, которые местами уже отходят, так сказать, на тот свет. Рядом с ним на скамейке лежит газета, которую он, вероятно, только что читал. В руках у мужчины нет никаких предметов, кроме его трости, которая стоит рядом с ним и служит ему опорой во время отдыха. Возможно, Геннадий Петрович вышел на улицу, чтобы насладиться теплым летним днем и провести некоторое время в тишине, обдумывая свои мысли и наблюдения.       — Что читаем? — живо поинтересовался я, заглядывая в рядом лежащую газету. Плохое настроение, после встречи с дедушкой, как рукой сняло. — Детективы или… кхе-кхе, романы в газетах уже пишут?       — Эх ты, — собеседник махнул рукой и усмехнулся, отведя от моей персоны свой взгляд, отличавшийся какой-то обеспокоенностью, — шантрапа, е-моё. Совсем уже, хочу сказать, мозги атрофировались. Итак настроение из-за вчерашнего ни к чёрту, а тут Игорёк ты, с рома-а-ан-сами со своими, — Геннадий подчеркнул последнюю фразу особенной интонацией, сопровождающейся поднятыми, и тут же опустившимися руками. То, почему у пожилого собеседника плохое настроение и где он был вчера ночью, я спрашивать не решился, мало ли что произойдёт после.       — Н-ну, может и пишут… не знаю, газеты не читаю, неинтересные они вообще, лучше… — «фильмы» — додумал я, не решаясь продолжать говорить. Что-то Геннадий Петрович сегодня утром шебутной, как выражается простой честной народ. Слегка дёргается, посматривает туда-сюда, глаза бегают, словно заяц от лисы по лесу.       — Ладно, пошёл я, дядь Ген, — последовала секундная пауза, которая, казалось, длилась целую вечность. — Случай даст, свидимся ещё сегодня.       — Свидимся конечно, как иначе то… — прокряхтел старик, провожая меня нежным, но одновременно с этим обеспокоенным и внимательным, взглядом, таящим в себе нечто такое, что следовало бы, наверное, остерегаться.       Лестничный пролёт, на кончиках ступеньках которого уже давным-давно стерлась красная краска, форсировался мною один за другим: дорога до моей входной двери, расположенной на самом последнем этаже — пятом, была долгой и относительно энергозатратной. И даже несмотря на то, что в подъезде царила прохладная атмосфера, словно кто-то очень-очень важный открыл большущие, размером с Бельгию, окно и впустил свежий воздух, с каждой ступенькой подниматься было до невозможности тяжело. Бетонные стены, окрашенные в приятные бело-голубые тона, были покрыты тонким слоем влаги, которая, по моему скромному, и создавала это магическое ощущение свежести. Свет, проникающий через расположенные меж каждого этажа окна, играл на каплях воды, делая их похожими на маленькие искусственные бриллианты.       — Уколов Игорь Андреевич? — послышался строгий голос сверху, заставивший моё слабое сердце, что называется, уйти куда-нибудь в пятки, желательно больше не возвращаясь. Подняв голову, перед бегающими от страха, глазами предстала довольно пугающая картина: несколько, не сказать, что молодых людей, мрачно стояли возле моей входной двери, вероятно применяя тщетные попытки достучаться. Но у них ничего, к огромному сожалению, не получилось, оттого и взгляд, устремленный от одного из служивых на меня, был обжигающе устрашающий, заставляющий медленно, как улитка, пятиться назад.       — Я сколько раз повторять буду, ты Игорь Андреевич? — повторил вопрос усатый мент, неестественно выпячивая свою нижнюю челюсть. «Стоп, а я его знаю, — эхом раздалось у меня в голове, — это же тот мусор, который разнимал драку двух идиотов возле ларька непонятного, и он же, по моему, участвовал в задержании Сереги вчера. Неужто меня пришли задерживать, но за что? Что я такого сделал, чтобы за мной лично, не вызывая никуда и не предупреждая, пришла полиция? Зачем они здесь? Уходите отсюда!»       — Д-да, я-я… — слегка дрожа, проговорил я, оглядывая троицу с головы до ног: стандартная форма сотрудника силовых органов: черные брюки с красными лампасами аж до самых туфлей, голубая рубашка с коротким, едва доходящим до локтя, рукавом, да простая бейсболка с пришитым шевроном. Хотелось всё бросить и убежать, куда глаза глядят, туда, где бы никто меня не нашёл, но увы, такого места в современном мире, можно сказать, не существует. И к тому же… мои познания об этом месте ограничиваются пятиэтажным домом, набережной и клубом, где прятаться? Меня с превеликим удовольствием поймают за шкирку, как собаку ссаную, и направят в КПЗ к бомжам, для профилактики и восстановления патриотизма.       — Зачем про фамилию соврал, Покровский? — злобно добавил второй, окидывая меня своим неодобрительным взглядом, — Ты не пуганный или юмора не понял? Понаехали, поволжские.              — Кончай выслуживаться, Юрченко, — строго проговорил усатый мужчина, стоящий почти вплотную к входной двери нашей квартиры. Затем его интонация приобрела нейтральный оттенок. — Пройдёмте с нами, молодой человек.       — Пакетик только дома оставьте, — заговорил второй помощник, поправляя фуражку своего коллеги, — и не валяйте ду-ра-ка… «Сопротивляться, увы, бесполезно, убежишь — тюрьма или КПЗ… с бомжами… придётся выполнить всё, что мне говорят эти бравые ребята, иначе сильно рискую попасть под удар» — думал я, смотря на двух других пленных правосудия, стоявших чуть позади своего, по видимому, командира, который уже мне начинал не нравиться.

***

       Освободили меня уже под вечер, стрелки часов, висевшие в комнате, где расположили меня, показывали почти семь вечера на момент, когда я хлопнул металлической дверью, ведущей на улицу. Идя по знакомым тротуарам, попутно оглядывая покачивающиеся деревья разных пород и семейств, меня окутывала злость, невероятная злость, и обида на жизнь. За что она так со мной поступила? Неужели, я дал хоть малейший повод ей во мне сомневаться? Я же всю жизнь старался быть правильным человеком: помогал младшим, не повышал голос на старших, подкармливал уличных кошек, гладил их, когда шёл домой со школы. Мало того, что в полицейском участке я проторчал, без малого, около восьми или девяти часов, где накормить меня никто не стремился, так ещё и путного ничего не узнали, кроме моей настоящей фамилии. Целых семь с половиной часов я ждал своей чёртовой очереди, чтобы через пол часа моего допроса, состоящего из разного рода каверзных и неудобных вопросов, задаваемых человеком, с безусловно страшным, как у мутанта, лицом, меня отпустили со словами «только зря время потратили», поставив напротив имени жирный чёрный минус, обозначающий, кажется, что правоохранительным органам я уже того… без надобности.       — Вот тв-в-вари… — говорил я, заглядывая в кем-то открытый серый канализационный люк, — сначала заставляют по девять часов ждать, а потом спрашивают, почему мусорами их называют. Поэтому и называют, что мусора. Ничего человеческого в них нет. Им        Пейзажи продолжали меняться: вот отреставрированный клуб, «Авиатор» его название, вот каменная дорожка, где я вчера со Стефаной разговаривал, а вот уже и мой дом, при виде которого, на моём лице появилась, словно радуга после дождя, широчайшая улыбка. Радости моей не было предела! Я наконец-то попаду к себе домой, увижусь с папой, поем, отдохну, ведь этого мне так не хватало в том задрипанном гадюшнике, где я смел находиться с самого утра. Обида и злость пропали также быстро, как исчезает рисунок из мелков на асфальте после сильного дождика. Подходя к нужному подъезду, мой зоркий глаз заметил две очень интересные вещи: горящий свет на кухне моей квартиры, обозначающий папино присутствие, и тихо сидящего на лавочке седовласого дедушку в очках, около которого опять-таки стояла трость.       — Чего сидим, кого ждём? — проговорил я, внимательно осматривая своего, во всех смыслах, старого знакомого.       — Да вот, — вздохнул Геннадий Петрович, ненадолго опуская глаза, — у моря погоды жду, точнее у озера, — он слегка усмехнулся. Было видно, что настроение у дедушки было не шатко не валко, никакое одним словом. — Сам то ты, Игорь, как?       — А ты угадай, дядь Ген. — с некой обидой проронил я, вставая почти напротив собеседника, при этом приподнимая правую бровь.       — Не очень, наверное? — дедушка бросил на меня свой виноватый взгляд, при этом сжимая губы. — Наверняка не очень… у нас у всех сейчас всё не слава, как говорится, богу.       — Почему не сказал? Ты же наверняка, дядь Ген, знал, что они меня там долго продержут в своей «ожидальной» иль не знал, — я наигранно прищурился, смотря на пожилого человека.       — Ну ладно, всё! — воскликнул он, разводя руками. — Хватит, Игорь, допросы устраивать, — отставной военный заметно стих, — наустраивались уже сегодня. Прости меня. Я знал, что пока ты был в магазине, к тебе поднялись следователи, ведь встретил их на лестничной клетке. И примерно знал, сколько они тебя продержат там. Народу много допрашивают, вот такие сроки ожидания появляются.       — А что ж не сказал то? — теперь уже я стал разводить руками. — Я б хотя бы хлеба поесть успел. А так весь день голодный, как собака уличная.       — Думал ты со страху убежишь куда-нибудь, — дядя Гена в последний раз окинул меня виноватым взглядом, напоминая пса, описавшего ковёр, смотрящего в глаза хозяину, то есть мне. — А с этими шутить нельзя, Игорь. Они все очень злые, их по двенадцать часов здесь заставляют работать, половину времени ничего не делают, другую половину на них жители ругаются…       — Ох ладно, — протянул я, чувствуя, что этот никому уже ненужный допрос пора заканчивать. — спасибо за услугу «позавтракай вечером», тонизирует. Тебя то хоть допрашивали?       — Сейчас весь город на дыбы подняли. К нам вон, — Геннадий Петрович показал куда-то мне за спину, — тоже сегодня приходили, прям на этой лавочке в обед нас и допросили. Опрашивали почти час, схемы какие-то рисовали, злились, ругались, вопросы идиотские задавали, чтоб их чёрт всех до нитки…       — Кого это «нас»? — на моём лице появилась легкая улыбка, — или ты с кем-то воображаемым был?       — Со мной, например, — послышался приятный, уж до боли знакомый голос откуда-то сзади. Затем, на моё замученное левое плечо, положили руку. По множеству разных браслетиков, колеблющихся на тонком запястье, я сразу понял, кому принадлежали эти слова. Почти сразу же я встретился взглядом с темноволосой, хочу сказать, довольно высокой, девушку. Хотя я предпочитал называть таких просто и незамысловато — Афродита. Её ярко сверкающие глазки сильно выделялись на фоне моих, довольно уставших и желающих умиротворения. Слегка надкусив нижнюю губу, тем самым оголив свои острые черты лица, попутно поправляя ухоженные прямые волосы за ухо, Стефана широко улыбнулась. На тоненькой, и не сказать чтобы длинной шее, расположились черные полноразмерные наушники, ставшие для меня её визитной карточкой, вместе со всем остальным, что так или иначе присутствовало на теле этой… девушки.        «Честно признаться, Стеф, я бы смотрел на твоё аккуратное тело всю свою оставшуюся жизнь. И плевать на работу, ведь я ослеплён…» — промелькнуло между делом.       — Я очень рад тебя видеть, Стефа, — искренне признался я, не собираясь придумывать отмазки детские в стиле: «Привет, как дела». Почему-то, находясь в компании этой взрослой, во всех смыслах, девушки, мне очень хотелось казаться выше своего возраста, выглядеть взрослым, умным, рассудительным.       — Ну что, как мы тебе? — поинтересовалась Стефана, с головы до ног оглядывая сидящего напротив нас Геннадия.       — Как Пугачёва и Галкин, — недовольно, словно брошенный своими родными старик, проговорил мужчина. Стефана вздохнула и закатила глаза, словно ожидала от него иной реакции. — Вот вы мне уже где, понятно? — дедушка указал на область, чуть ниже подбородка.       — Ну в принципе ничего нового, — брюнетка поправила волосы за ушко, а затем переключила своё пристальное внимание на меня. — Слушай, сегодня такая хорошая погода, может быть мы с тобой…       — Нет не может, — язвительно возразил Геннадий Петрович, вставая с насиженного им же места, помогая себе тростью. Почему то мне казалось, что делает он это неестественно, напоказ, играя в импровизированный спектакль.       — Ч-что? — выплюнула музыкант, строя Геннадию Петровичу глазки, всячески показывая «старшему поколению», что не нужно быть таким радикальным в своих словах. Но, ожидаемой реакции, видимо, не последовал: старик был непреклонен и даже в лице не изменился. — Vana värdjas,— выдавила из себя девушка, смотря на дядю Гену так, словно он разрушил всю её жизнь. Подозреваю, на Эстонском языке это означало максимальное презрение.       — Иди уже, не мозоль глаза, — скомандовал отставной военный. Интересно наблюдать за тем, как люди, казавшиеся мне добрыми и безобидными, в один момент, словно переворачиваются: становятся строгими и сердитыми.       — onu Gen, võib-olla vähemalt mitte praegu? Palu-u-u-n.— жалобно говорила остролицая, не убирая своей тоненькой оголённой ручки с моего плеча. Должен признаться, такое решение, вероятно вообще ни капли не обдуманное, со стороны противоположного пола, мне пришлось кстати. Приятно осознавать, что женщина может на тебя положиться, в прямом смысле слова.        В ответ на непонятный набор букв, издаваемый прекрасной, без преувеличения, Стефаной, дедушка Гена лишь выжидающе посмотрел на нас. Цокнув и отведя глаза в сторону, выпятив при этом челюсть, выражая тем самым, как мне кажется, свой внутренний протест, брюнетка убрала свою нежную руку с моего плеча. Стефа посмотрела на меня с глубокой печалью в глазах. Её взгляд полон нежности и тоски, словно она пытается передать мне свои самые сокровенные чувства. Её длинные чёрные ресницы слегка подрагивают, а уголки губ опущены вниз. Проронив лишь короткое: «Пока», она, вместе с Геннадием Петровичем, удалилась.       — О чём они таком ходят поговорить наедине? Может доллар обсуждают? Хотя, — я почесал затылок головы и прищурился, пытаясь разглядеть наклеенный на серую подъездную дверь номер телефона для помощи алкозависимым, — у каждого свои скелеты в шкафу. «Очень странно, раз Стефа говорит с ним на Эстонском, значит он её понимает? А почему мне он об этом ничего не говорил?! Вот уж действительно странная фиговинка вырисовывается. И парадокс: Стефана и дядь Гена оказывается общаются. Судя по словам, которые они друг-дружке говорят, знакомы эти двое довольно давно. Удивительно. И почему мне не сказали? Хотя стоп, а почему мне кто-то что-то обязан говорить? Папа всегда глаголил: кому я должен, то всем прощаю. Правда, с какого хрена дядя Гена должен был мне говорить, что, ну судя по всему, он понимает родой язык этой худой тёмноволосой сучки? Что я такое говорю? А, да пофиг, меня всё равно никто не услышит, я же в своих мыслях. Поэтому, Стефа, я бы тебя как… хм, действительно, а как бы я её? Нужно будет перед сном обмозговать.»       — А всё-таки, мусора с-суки! — злостно проговорил я, и, выпрямившись, гордый как павлин, зашёл в подъезд.