Глава 3. Аллеи Булонского леса

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Утро было пасмурным, словно Париж накрыли влажной дымкой, расползавшейся по крышам и поднимавшейся в окна домов. Сама столица решила вздохнуть глубже и замедлить шаг. Миллер впервые за долгое время проснулась без чувства, что мир требует от неё чего-то неотложного. Но и проснулась она, как всегда после переноса, словно не из сна — а из болота. Едва разлепив один глаз, почувствовала волны тошноты: тянущие, неприятно-вязкие. Веко тут же опустилось обратно, а она сама, не меняя положения, натянула одеяло до самого лба и пробурчала: — Добро пожаловать в тысячу восемьсот восемьдесят девятый… настоящий рай. Девушка перевернулась на бок и вспомнила вчерашний пирог. Мадам Луиза — служанка, как всегда, решила проявить свою тихую заботу, хоть и старалась держаться на расстоянии. Дом Микаэля был тих. Даже слишком тих. Париж обычно гудел за окнами: телеги, шаги, голоса; но утренний туман смягчил город, обмотал его ватными кистями, приглушив всё до сонного мурчания. Окно оставили открытым, свежий апрельский ветерок трепал тонкую занавеску и касался Одри, будто проверяя: жива? не сбежала ли обратно в свой 2197? Она наконец приподнялась на локтях… и застыла. Башня. Прямо напротив окна, величественный каменный страж. Железная, широкоплечая, обвитая лесами и стальными балками. Ещё не полностью завершённая, ещё грубая в своих контурах, но уже дышащая мощью и будущим. — Чёрт возьми… — шепнула Одри. — Вот бы в сторис сейчас выставить… Она хмыкнула. Нет сторис. Нет телефона. Только она и Эйфелева башня, та самая, которую уже успели обозвать уродством в газетах. Если бы она завернулась в плед, села на подоконник… была бы сцена какого-нибудь старомодного романа, дешёвого, но чертовски атмосферного. Звякнули приборы в гостиной. Агент вздохнула, посмотрела на часы на прикроватной тумбе: начало десятого. Пора. С трудом встала, словно тело было набито песком, и поплелась за ширму. — Господи… снова эти корсеты… — пробормотала она, чувствуя, как спина и рёбра уже заранее протестуют. Хлопковая сорочка мягко прилипала к телу, а длинные панталоны — невнятный гибрид между семейниками и шёлковой пыткой, свисали чуть выше колен. Никаких топов. Никаких стрингов. Никакого удобства и сексуальности. Корсет ждал её, глядя многокрючковым оскалом, как голодный демон. Она обняла его двумя руками и произнесла: — Ну давай… смертная схватка номер два с тобой будет самой приятной. За ширмой послышались её пыхтения, возгласы, лёгкая борьба с крючками и затягиванием лент. И в этот момент со стороны гостиной раздался голос Луизы: — … доброе утро, месье… Одри замерла. — Месье?.. — прошептала себе. — Какой ещё месье?.. Она продолжила затягивать корсет, едва дыша, пока служанка любезно беседовала с мужчиной. — Чтоб тебя… чёртов корсет! Голос мужчины был настолько тихим, что казался шёпотом, растворяющимся в утренней суете: — …передайте ей, когда проснётся. Слова прозвучали мягко, но отчётливо, затем последовала короткая пауза: тот, кто произнёс их, задержался на миг у порога, раздумывая, стоит ли добавить что-то ещё. Но нет. Стук набоек по деревянному полу отрезал сомнения. Хлопнула входная дверь, и почти сразу же осторожный стук в дверь её комнаты. — Мадмуазель Миллер? Вы уже проснулись? — голос Луизы был мягок и уважителен. — Входите! — бодро отозвалась Одри, будто не десять минут назад прикидывалась мертвой под одеялом. Ширма скрывала её полуодетую фигуру, но служанка всё равно вошла только после того, как убедилась, что гостья не лежит в кровати. Женщина держала в руках белоснежный конверт. Бумага была плотная, дорогая, даже при дуновении сквозняка она едва дрогнула. — Я не хотела вам мешать, мадмуазель, — начала Луиза и слегка поклонилась. — Но к вам приходил посетитель. Одри, ещё борющаяся с застёжками корсета, резко обернулась: — Кто? Служанка вытянула руку, держа письмо на кончиках пальцев, будто это был не конверт, а приглашение на бал у самой королевы. — Малек Эйфель. Просил передать письмо. Удар… точно в солнечное сплетение. Агент подняла брови, затем хмыкнула с таким лицом, словно ей предложили понюхать клей: — Положите… на кровать. Пауза. — А лучше выкиньте. Глаза Луизы округлились до размеров блюдец. — Мадмуазель…? — Я серьёзно, — раздражённо махнула рукой. — Выкиньте его. Служанка, однако, ослушалась с безупречно вежливым упорством. Положила конверт на прикроватную тумбу. — Вам нужна помощь с корсетом? — спросила она чуть виновато. Одри выдохнула так, как отдавала часть души, и ответила: — Была бы благодарна. Луиза подошла за ширму и ловкими движениями принялась затягивать ленты. Пальцы её были быстры, уверены, видно, не одна барышня мучилась в этих стенах подобными орудиями модной пытки. Одри судорожно выпускала воздух: — Не так туго, мадам… Та засмеялась. — Привыкнете, мадмуазель. Все привыкают. Подтянула ещё раз и подала турнюр . Одри схватилась за него и едва не выругалась. Луиза, словно продолжая тихую беседу о погоде, спросила: — Вам… чем-нибудь не угодил месье Эйфель? Когда успели познакомиться? Одри скривила губы, мысленно закатив глаза так высоко, что могла увидеть собственный затылок. — Нет. Просто… слишком высокого о себе мнения. — Так это же мужчины, мадмуазель, — улыбнулась Луиза, поправляя свой чепчик. — Они по-другому не умеют. — Умеют, — тихо возразила Одри. Воспоминание о Давиде обожгло её мягкой, но ощутимой болью. Как он умел смотреть. Как умел слушать. Как умел быть рядом. А потом исчез. Она сглотнула. — Что… — начала Одри осторожно. — Что господин Малек хотел? Как нашёл меня? — Я не знаю, мадмуазель. Только передал письмо и ушёл. Даже о встрече не просил. — Луиза пожала плечами. — Париж невелик, а такому влиятельному человеку не сложно найти того, кто его… заинтересовал. Одри резко обернулась, фыркнув: — Я не заинтересовала его. Луиза слегка склонила голову с улыбкой. — Как скажите. Больше они не говорили, лишь шелест тканей и приглушённое дыхание заполняли комнату. Луиза застелила постель свежим бельём, поправила подушки и вышла, пригласив Одри к завтраку. Дверь за ней плавно закрылась. Тишина вернулась. Свет из окна упал на диван и на маленькую тумбу у него. Миллер подошла к ней, подняв полы тяжелой юбки, и опустилась на мягкое сиденье. Белый конверт лежал рядом, словно вызов. Как будто Малек даже здесь должен был продемонстрировать своё совершенство. Девушка уставилась на него. Письмо лежало так, будто знало: она всё равно откроет. Но она не открыла. Вышла в гостиную желая отведать бисквитный пирог, которым так ярко пахло. Это было одно из тех парижских помещений, где каждый предмет нёс память о голосах, шагах и взглядах людей, давно ушедших. У одной стены — два изящных диванчика с резными ножками, обтянутые тканью цвета старого золота. Между ними круглый столик с вазой засушенных роз. Рядом высокий книжный шкаф из тёмного ореха, его стеклянные дверцы блестели от утреннего света. На полках тома в кожаных переплётах, неравные ряды, углы затёртых корешков, словно книги читали горячо и часто. Три узких выхода на балкончики открывали вид на Эйфелеву башню — настолько близко, что казалось, протяни руку, и можно будет коснуться стального гиганта. Посреди гостиной большой овальный стол, шесть стульев вокруг него, будто всегда ждущие гостей, которых давно уже не было. Кухня скрывалась за высокой аркой, украшенной гипсовыми узорами. Оттуда тянуло запахом свежеиспечённого бисквита и молока. Луиза, увидев Одри, сразу же поставила на стол фарфоровый чайничек с нежным рисунком полевых цветов. Аромат бергамота растёкся по комнате. Миллер выбрала место так, чтобы башня была перед глазами — величественная, строгая, якобы сам Париж наблюдал за ней. — А Микаэль? — спросила она, поправив на коленях салфетку. Служанка тяжело вздохнула. — На задании. Последние несколько дней пропадает. Выясняет там что-то. Я не спрашиваю, а он не рассказывает. — Понятно… — тихо ответила Одри. Луиза знала, кто она. Знала, откуда. Знала всё и про бывшего агента: Микаэль доверял ей как матери. И эта преданность чувствовалась в каждом её движении. Перед Одри поставили тарелку и тут же целый набор приборов — столько вилок и ножей, что человек без опыта растерялся бы. Но шатенка была не из робких: этикет XIX века давно стал для неё как таблица умножения. — Я буду завтракать одна? — спросила она, глядя на пустые места вокруг. — А как же мадам Гроссо? Одри прекрасно помнила причину увольнения Микаэля из компании. Девушка, ради которой он остался во Франции… Но ни вчера, ни сегодня — никакого следа. Служанка замерла, затем медленно сняла чепчик и опустила глаза: жест почти погребальный. — О… мадемуазель… это ужасная история. Одри отставила прибор. Серьёзно посмотрела на женщину: — Что с ней случилось? Луиза сжала руки, будто ей было холодно. — Не стало нашей мадам Гроссо. Год назад. Потеряли мы нашу любимицу… Женщина говорила так, будто смерть всё ещё стояла в дверях, не желая уходить. — Я знала Линду с детства. Прислуживала её семье… Одри наклонилась. — Можно поинтересоваться…? — Страшная смерть. И вспоминать тяжело. Но вам расскажу… Служанка робко попросила: — Мадемуазель… можно я присяду? — Конечно. Одри придвинула стул, терпеть не могла эту барьерность, когда слуги должны стоять, а господа сидеть. В 2197 году такое считалось дикостью. Все были равны. И сейчас внутри поднялось старое, привычное возмущение. Луиза села. Сложила руки на коленях. Несколько секунд молчала, собираясь с духом. — Она… влезла в драку. Луиза смотрела на свои пальцы, будто там скрывался ответ. Продолжила: — Совсем не похоже на нашу Линду. Юная мадам была нежная, вежливая, тихая… И вдруг — драка, — голос дрогнул. — Её ударили в висок. А потом закололи. И… всё. Скончалась на месте. Одри медленно насупила брови. — Ужас… Я сочувствую вам. Служанка моргнула так часто, как моргают, чтобы не расплакаться. — Вы? Мне? Агент накрыла её руку ладонью. — Я вижу, она была вам очень близка. Вы потеряли… члена семьи. Слёзы выступили мгновенно. Луиза всхлипнула, прикрыв рот ладонью. — Это правда… — прошептала она. — Она была… как дочка. Своих детей то у меня нет. Она осторожно взяла ладони Одри в свои. — Ты такой нежный цветок… — Луиза улыбнулась сквозь слёзы. — И так много понимаешь… Будь аккуратна. Прошу. Я знаю зачем ты здесь, и не хочу, чтобы месье Гроссо грустил, если с вами что-нибудь случится. Одри сжала её пальцы.

***

После разговора с Луизой и тяжёлого шёпота о Линде Гроссо, Одри вышла на улицу, вдохнув влажный воздух пасмурного утра. Париж казался иначе-серым, но живым, бурлящим, сама земля под ногами вибрировала от шагов людей и от гулкого, стального сердца башни. Перед уходом девушки, Луиза протирая фартук, говорила строго: — Микаэль сказал, что вам стоит пройтись по городу… Может, заметите что-нибудь важное для дела. Послушайте, что люди говорят. Одри кивнула, дело… какое бы оно ни было, она хотя бы могла собрать сплетни. В XIX веке сплетни заменяли газеты, а иногда были куда полезнее. Девушка шла не спеша. То по брусчатой улочке, где булочная пахла выпечкой; то сворачивала в тесные переулки, где бельё висело между домами, как флаги мира. Париж был как огромный организм, люди в нём — кровь, что движется по сосудам улиц с бесконечными разговорами, вздохами, смехом, руганью. Но все разговоры повторяли одно и то же: башня, выставка, туристы. Париж готовится к майскому чуду. Это было ожидаемо и не слишком полезно. Пока… Шаги Одри замедлились, когда впереди появилось три барышни — молодые, нарядные, сияющие румянами и самоуверенностью. Их платье было удивительно модным для этих кварталов, девушки явно из хороших семей. И тут… Одри услышала фамилию, ту самую. Чуть прибавила шаг, якобы просто разглядывала витрины, но на деле старалась держаться рядом. — …на выставке картины Эйфеля будут, — сказала светловолосая девушка, поправив шляпку так, чтобы локон снова красиво выбился. — Конечно сходим, — ответила вторая, глаза у неё блестели, как у кошки, увидевшей сливки. — А если он там и сам будет… я расплавлюсь как мороженое под июльским солнцем. Одри едва не фыркнула: «Это они о Гюставе?» Но спорить с собой не пришлось — разговор не подтвердил её догадку. — Да ну тебя, — усмехнулась первая. — Где он, а где ты? У Малека столько девиц было, что такая как ты ему в подмётки не годишься. А вот я… Третья тут же перебила: — Да у вас и парней-то толком не было! Зачем Малеку неопытные девки? Вот я… — То, что ты один раз посмотрела на член Генри и присела на него, — резко отрезала вторая. — Ещё не делает тебя опытной. Если твой отец узнает, он тебя с завещания спишет. Будешь ты тогда со своим Генри с голыми ягодицами по городу бегать. Третья охнула, но первая захохотала. — Ах, я бы посмотрела на ягодицы Малека… а вот моя подруга с ним… Одри резко остановилась. Запрокинула голову и закатила глаза. Подняла руки к вискам. — Боже… какая чушь… — прошептала она. — Три курицы и ни одной здравой мысли. Блондинка всё ещё разглагольствовала о Эйфеле, будто он был местной легендой вроде феи или демона. Миллер поморщилась, чувствуя, как неприятная волна раздражения пробегает по коже. — Господи… нет. Дальше слушать это она не собиралась, отошла в сторону, словно вынырнула из болота, набранного духами, жеманством и мелкими пустыми мечтами. Но в одном девушки были правы. Выставка. И, возможно, будет сам Гюстав или кто-то из его окружения. Там толпа, шум, разговоры… информация. Одри замерла. «Нужно попасть туда», — сказала себе мысленно. С этого момента день обретал направление.

***

Прогрохотал омнибус, запряжённый тремя крепкими лошадьми; ему пришлось слегка свернуть, обходя уличных торговцев с корзинами и газетчиков, выкрикивающих свежие выпуски Le Figarо. Кучер, чуть привстав, подгонял лошадей громким свистом. Ветер принес лёгкий запах запасов овса и дыма от трубки пассажира, сидевшего на открытой площадке. Одри остановила прохожего мужчину — аккуратно одетого, в цилиндре, с серебристой тростью и усами, похожими на крылья. — Бонжур. Простите… — выговорила она по-французски с лёгким акцентом. — Скажите, где проходит выставка? Мужчина посмотрел на девушку с лёгким удивлением: нечасто барышни одни ходили по улицам, да ещё и без прислуги или компаньонки. — В Булонском лесу, мадемуазель. В шестнадцатом округе, у восточного входа. Следуйте прямо и спрашивайте дорогу, вы не заблудитесь. Она вежливо поблагодарила. Денег на омнибус или карету у неё не было и потому путь предстоял свой, пеший. Полтора часа агент шла сквозь Париж, иногда останавливаясь, чтобы перевести дух, иногда — чтобы разглядеть вывеску или витрину со шляпками, облицованными пером райских птиц. Девушка шла по брусчатке, заглядывая в переулки, некоторые из которых заканчивались глухими дворами или закрытыми воротами. Приходилось обходить целые кварталы. Но шаг за шагом, город становился шире, улицы — просторнее, дома — богаче. И вот перед ней открылся вход в огромный, зелёный мир — Булонский лес. Он встречал её свежестью и просторностью. Высокие платаны шумели на ветру, их листья отбрасывали подвижные тени на дорожки. Гравий приятно поскрипывал под ногами, по аллеям прогуливались дамы в широких турнюрах и шляпах, украшенных целыми садами из цветов; мужчины в сюртуках, с цилиндрами, спорили о политике, о железных дорогах, о будущей выставке. Вдалеке журчал фонтан, запах сосны, свежей травы и ещё не до конца высохших от росы кустов, резал после душного города невероятной чистотой. И картины. Множество картин. По обе стороны широкой площади, глубоко в лесу, стояли мольберты. Некоторые простые деревянные, другие же украшенные металлическими завитками, словно сами были произведением искусства. На них — пейзажи, портреты, натюрморты, морские виды и экспериментальные мазки, непонятные, но интересные. Художники — задумчивые, щурящиеся от наконец появившегося солнца, с мальбертами и кистями, стояли рядом со своими творениями, иногда вступая в беседы с проходящими. — Какой необычный оттенок неба, месье! — восхищалась одна дама. — Я смешивал ультрамарин с каплей индиго, мадам, — с гордостью отвечал живописец. — Видите, как оно оживает на свету? Другой художник рассказывал, что вдохновился паровыми локомотивами; третий, что хочет передать дыхание самой Франции через бурю красок. Одри шла в центре потока, взгляд метался то влево, то вправо. Она ловила каждую деталь, может, Микаэль был прав, и здесь, в этой суете и блеске, таилась хоть какая-то зацепка, след, слух… Но когда она дошла от самого начала выставки и до её конца — Эйфеля нигде не было. Миллер тихо выдохнув, ощутила странное облегчение. Развернулась и влилась в поток с другой стороны. Здесь картины были новее, некоторые ещё пахли маслом. Часть полотен была откровенно странной, будто художник рисовал, находясь в упоении алкоголя: мазки хаотичные, сюжеты размытые. Одри слегка нахмурилась: — Похоже на мазню, а не искусство… И всё же среди этой хаотичности иногда встречались образы, от которых хотелось остановиться и рассматривать. По мере того как она шла, толпа становилась плотнее. Люди спорили, смеялись, переговаривались о художниках, о городских новостях, о политике. И вдруг нечто привлекло её внимание. У одного из мольбертов стоял мужчина в темном сюртуке и цилиндре. Он был спиной к ней… но что-то в нем — в том, как он держал руки за спиной, как он чуть наклонялся над картиной, было необычайно знакомо. Одри задержала взгляд, сердце неровно толкнулось, предупреждая. Может ли это быть…? Но стоило ей сделать шаг вперёд, мужчина повернулся, и это был не тот, кого она знала. Лишь похожий силуэтом. — Bonjour , мадмуазель. Она чуть вздрогнула, голос был близко. Черноволосый, с аккуратной линией бакенбард. Его глаза, цвета утренней грозы, сверкнули живым интересом, а волосы собраны в высокий хвост, прятались под головным убором. — Bonjour, месье, — ответила она, стараясь сохранить сдержанность. Мужчина едва кивнул и вновь повернулся к картине перед собой. На трёх мольбертах стояли три полотна, объединённые общей манерой. Одри шагнула поближе. Подписи были одинаковы: внизу, в правом углу. M. Eiffel. Девушка мысленно возмущалась: «Чёрт… Малек Эйфель… естественно, куда меня ещё могло привести…» Она уставилась на подпись, не сразу переводя взгляд на сами картины. Одна — башня, написанная сердцем, а не техникой. Вторая — пейзаж, светлый, живой, с переливами зелени. Настолько красивый, что хотелось дотронуться до травы на полотне. Третья… та самая, над которой стоял мужчина, вся усыпана маленькими выпуклыми кружками — красными, зелёными, белыми, синеватыми. Они были наложены густым слоем, как будто кто-то в нетерпении капал густую краску прямо на полотно. Одри коснулась одного кружка: он был объёмным. — Вам нравятся картины этого художника? — спросил мужчина, не оборачиваясь. Одри фыркнула, откидывая от лица выбившуюся прядь. — Нет, — сказала она. — Ничего особенного. Мужчина медленно повернулся, уголки губ поднялись, а глаза засветились, как будто он услышал что-то исключительно приятное. — Вам не нравится живопись? — спросил брюнет, делая шаг к ней. — Мне не нравится этот исполнитель. Он едва не хмыкнул. Выдох был тихим, но в нём слышалось… удовольствие. Словно её фраза была медом для его эго или солью на рану, которого он ждал. Миллер отступила на шаг, нахмурилась: мужчина стоял слишком близко. Но тут подошла молодая дама, вложила деньги в руку женщины-распорядительницы и осторожно взяла картину с башней. — Вот видите, мадемуазель, — заметил мужчина. — Осталось всего две. Малек Эйфель всегда нарасхват. Успейте приобрести его творение. — А почему вы ничего не покупаете? — спросила она, вскидывая подбородок. — Стоите тут уже некоторое время. Вам явно нравится этот художник. Мужчина тихо рассмеялся. Низко, глухо, немного… дразняще. Расправил плечи, наклонил голову, как будто готовясь поклониться, и сказал: — Отнюдь, мадемуазель. Он шагнул в сторону, пропуская двух проходящих мужчин. Потом легко, играючи, продолжил: — Но если вам вдруг вздумается купить одну из картин… возьмите вот эту, — юноша указал на полотно с кружочками. — Самую… необычную. Одри прищурилась. — Почему именно её? Он уже поворачивался, собираясь исчезнуть в толпе, но всё же бросил через плечо: — Потому что Эйфель нарисовал её своей… естественной кистью. Ну… вы понимаете. И исчез. Растворился в людях так быстро, будто его и не было. Но его слова рассыпались по толпе, как подул ветер над полем созревшей пшеницы. Народ переговаривался: — Естественной кистью… членом что ли? — Господи, что он имел в виду? — Позор какой… — Но талант у него есть… хоть и странный… Одри стояла, не двигаясь, затем медленно отступила от картины. Её веки дрогнули, та зажмурилась. — Господи… — прошептала. — Какие же дикие эти парижане… Изображения кружков вдруг начали вызывать у неё подозрительные ассоциации. — Нужно срезать кожу с руки, — пробормотала она. — Или промыть глаза… или… Толпа продолжала шептаться. Женщины прикрывали рты веерами, мужчины отводили взгляды. Агент отступила ещё дальше, пока не оказалась вне круга зрителей.