Глава 4. Открытие «Salon Felo»

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Аптека на углу улицы де Лион, где работал Микаэль, из тех мест, где запахи сплетались так же густо, как истории старых кварталов. Острые ноты полыни смешивались с тонким сладким ароматом лавандовой эссенции, за которыми следовал терпкий уксус лекарственных настоек. На полках — глиняные банки, стеклянные колбы, мешочки с порошками, подвязанные бечёвкой. Свет от окна ложился диагональными полосами на сероватые дощатые полы, и всё здесь казалось укрытым лёгкой пылью времени. Одри стояла рядом с весами, наблюдая, как Микаэль аккуратно отмерял белесый порошок, похожий на муку. Его движения были точны, рука не дрожала, плечи расслаблены. Он выглядел так, словно родился среди этих колб, мастеровито управляясь с каждой склянкой. Мадам, получившая мешочек с порошком, поблагодарила, звякнула монетами и, накинув шляпку, вышла в шумный парижский вечер. Как только она исчезла, Микаэль слегка кивнул Одри: — Идём. Одри подошла ближе к прилавку, приподняв юбку, чтобы не задеть выступающие ножки табуретов. — Как вы во всём этом разбираетесь? — спросила агент с искренним удивлением, переводя взгляд с мерных ложечек на коробки с замысловатыми надписями. Но выражение лица Микаэля было гораздо строже, чем она ожидала. Он убрал тару в сторону и тихо, почти шёпотом, спросил: — Что ты узнала? Одри взяла в руки мешочек с самодельными пилюлями, покрутила его в пальцах, будто надеясь найти ответы. — Ничего, — произнесла она. — Совсем ничего. Если спрашивать напрямую, можно только навлечь подозрения. А эти… — она закатила глаза и покачала головой. — Эти парижские сплетни… у меня уже голова гудит. Микаэль взял мешочек у неё из рук, словно боялся, что она украдет что-то драгоценное. Блондин прошёл к полкам и положил свёрток в коробку, на которой было аккуратно подписано: «От диареи». Она уже хотела начать возмущаться, но в аптеку вошёл мужчина: плотный, краснощёкий, с печальным выражением лица. Он снял котелок и вежливо поклонился: — Бонсуар , мадемуазель. Месье Гроссо. — Добрый, — улыбнулась Одри, делая шаг назад, чтобы дать ему место у стойки. — Мне бы… что-нибудь от тяжести в желудке, — сказал мужчина. — Всё утро горит внутри, будто я проглотил камин. И изжога… до невозможности. Микаэль сочувственно кивнул. — Я могу дать вам сироп, месье, но всё же рекомендую обратиться к врачу. Мужчина скривился. — Эх… эти лекари. Как подумаю, что они опять начнут меня щупать, так сразу чудится, что лучше уж умереть дома спокойно. — Не стоит так драматизировать, — ответил Микаэль, скрываясь за шторкой. Одри услышала, как он возится со стеклянными бутыльками. Через минуту он вернулся, в руках тёмный флакон, аккуратно перевязанный золотистым шнурком. — По чайной ложке утром и вечером, — подробно объяснил он. — И всё же… — он поднял указательный палец. — Доктор, месье. Вы должны к нему сходить. Мужчина буркнул что-то невнятное, отсчитал монеты и удалился. Как только шаги исчезли, Гроссо выдохнул и повернулся к Одри. — Я договорился о встрече, — сказал он тем же тоном, каким другие сообщают плохие новости. — С месье Мором. — С кем? — уточнила Одри. — Филипп Мор. Местный учёный. Он не любит разговаривать. Совсем. Но… — он слегка смутился. — Я сказал ему, что ты знаменитая журналистка из Будапешта. Он заинтересовался. Одри моргнула. Потом подняла руку и сдавленно выдохнула: — Во-первых — из Лондона. Во-вторых… я? — Именно, — подтвердил он, не моргнув. — Меня здесь знают. Слишком хорошо. Если я начну расспрашивать, он заподозрит неладное. А ты — новое лицо. Незнакомка. Иностранка. Он может открыть перед тобой больше, чем передо мной. Возможно, у него есть дневник. Хотя… — Микаэль покачал головой. — Вряд ли он держит его на виду. Поищи. Одри упёрла кулаки в бока. — И когда я должна предстать, как европейская знаменитость… чего там… журналистика. — Через девять дней, — сухо ответил он. — До этого он занят. Город готовится к выставке, а Мор… человек, скажем так, востребованный. Одри закрыла лицо ладонями. — Девять дней… Чтобы научиться быть кем-то, кем я не являюсь… ладно, справлюсь. Но потом она опустила руки, выпрямила спину и медленно улыбнулась. — Ну что ж… значит, у меня есть девять дней, чтобы стать самой обаятельной и профессиональной журналисткой XIX века. — Вот это мне в тебе и нравится, Одри. А она подумала: «если бы ты знал меня поближе, месье Гроссо… ты бы понял, что я всю жизнь только и делаю, что выдаю себя за кого-то другого.»

***

Одри проснулась рано, когда первые лучи едва тронули ставни, и поняла: есть она не сможет. В животе клубком сидело беспокойство, в нём спрятали птицу, бьющуюся о рёбра крыльями. Сегодня открытие салона Фелонии. Через два дня встреча с Мором. Эти мысли ходили кругами, как стражи у ворот Бастилии, не давая ни покоя, ни ясности. Девушка села на край кровати, упёрлась ладонями в покрывало и, вытянув руки, позволила себе просто упасть назад, волосы разметались по матрасу. Миллер заговорила вслух, едва слышно: — Через два дня встреча с Мором… — повторила она, будто от этого слова должны изменить вес. Но не изменили. Та долго возилась с мыслями, пока тихий стук не раздался со стороны гостиной. Микаэль, как всегда аккуратный, не стал заходить: — Одри, пора. Фелония нас ждёт. — Сейчас, — ответила она, хотя и сама не понимала, к кому именно обращается, к Микаэлю или к собственной рассыпающейся решимости. Села, расправила юбку и открыла шкафчик прикроватной тумбочки, пальцы сами нашли маленький флакон с едва желтоватой ароматной жидкостью. Парфюм пах жасмином и чем-то пряным, как вечер в саду. Она подняла его, наклонила, позволяя тяжелой капле скатиться на кончик пальца. Коснулась кожи за ухом, запястий, слегка провела по концам волос. Закрыла флакон… Но взгляд задержался на другом. На нераскрытом конверте. Уже неделю как. Тот лежал неподвижно, как чужой секрет, аккуратно положенный поверх её собственных. Рука замерла, но пальцы всё же сжали флакон и поставили на место. Агент закрыла дверцу, поднялась, направилась к двери. Положила руку на медную ручку… и не провернула. Обернулась. Словно что-то мягко, но властно остановило её. — Ладно… — пробормотала она. — Я и так неделю не открывала. Быстро вернулась к тумбочке и одним движением выдвинула ящик. Взяла конверт. Угол слегка загнулся, но сам он казался… тёплым? Или это её ладони холодные? Поддела край, оторвала тонкую линию сбоку. Внутри сложенный втрое лист. Девушка вытащила его двумя пальцами, а конверт бросила на кровать — тот улетел, как белая птица, и приземлился рядом с подушкой. Развернула записку. Одно короткое предложение. Тонкие линии, изящные завитушки: «Прошу прощения за грубость». И всё. Одри уставилась на эту фразу, как на пустой зал музея, прекрасно оформленный, но ужасно пустой. Перевернула листок: — И всё?.. — её голос дрогнул от раздражения и досады. — Прошу прощения — и всё? Ровно неделя догадок и вот такая нелепая, стерильная вежливость. пальцы сжались сами, бумага смялась в маленький комок. Одри бросила его на кровать рядом с конвертом. Оба предмета выглядели теперь бесполезными, никчёмными.

***

Салон Фелонии сиял, его открытие было не просто событием квартала, а маленьким праздником всей округи. На двери висела изящная табличка с крупными буквами «Salon Felo», а изнутри лился теплый свет, смешанный с ароматами духов, свежей пудры и недавнего ремонта. На улице, прямо у входа, играл скрипач, тот самый молодой музыкант, которого пригласила Фелония и которого Одри сразу узнала. Она помнила его с выставки: он тогда рассказывал ей про безумные методы своего брата-художника. Рафаил Эйфель. Младший сын самого Гюстава Эйфеля. Молодой мужчина стоял неподвижно, как статуя, лишь смычок и кисти рук двигались в мерном, гибком ритме. Одри держала в руках бокал шампанского, а пузырьки тянулись вверх. Она стояла под руку с Микаэлем, который выглядел до смешного прямым, напряжённым, будто его сюртук был застёгнут не пуговицами, а гвоздями. Он не пил, только делал вид, что делает глоток, время от времени поднимая бокал. Толпы парижан и особенно дам, жестикулирующих кружевными перчатками, вызывали у него лёгкое отвращение, которое он едва скрывал. Одри же чувствовала себя… иначе. Нервно, но пытаясь выглядеть уверенной. Её сердце ещё не отпустило утреннюю записку. Да и предстоящая встреча с Мором не давала ей полностью войти в праздничное настроение. К ним подошёл мужчина с благородным лицом и аккуратной бородкой. Черные волосы, белая улыбка. Тот поздоровался первым. — Бонжур, месье, мадмуазель. Микаэль заметно оживился, потому что увидел маяк среди моря рюш и кринолинов. Он приподнял цилиндр, приветствуя: — Здравствуй, господин Ру. Поздравляю вас и вашу дочь с открытием салона. Одри добавила, слегка улыбнувшись: — От души желаю процветания вашему заведению, месье. Господин Ру перевёл взгляд на девушку с интересом, но без грубости. Блондин представил её: — Это моя племянница, Одри Миллер. Роджер Ру поклонился девушке. Был в его жесте старомодный шик, тот, который редко встречаешь в людях с простых парижских улиц. Возможно в нём отображались актёрские нотки. — Судя по фамилии… вы приезжая, мадемуазель Миллер? Фелония рассказывала, что вы помогли ей с идеями. Местные дамы очень заинтересованы вашим стилем. — О, прошу, — вмешался Микаэль, будто боялся, что разговор уйдёт не туда. — Моя Одри такая скромница. Прежде чем разговор успел продолжиться, Микаэль прочистил горло, уже не вежливо, а требовательно: — Роджер… извини, но можем ли мы поговорить наедине? Дело… личное. Актёр кивнул: — Разумеется. Они отошли вглубь салона, в сторону кабинета, через толпу гостей, наполняющую помещение шелестом платьев и громким смехом. Одри осталась одна. Взяла новый бокал шампанского и вышла на улицу: ей нужен был воздух. Простой, холодный, свежий. У дверей салона толпа сгущалась вокруг скрипача. Люди из салона вперемешку с прохожими: кавалеры в шёлковых галстуках, тучные торговцы, дамы в перьях, молодые портные, даже двое мальчишек, присевших на мостовой. Музыка будто притягивала их всех одной нитью. Рафаил Эйфель стоял с закрытыми глазами. Отдавался музыке полностью, как это умеют только те, кто любит её родом из детства. Он скользил смычком по струнам легко, так воздушно. Но вдруг, словно почувствовав чей-то взгляд и открыл глаза. Брюнет узнал её мгновенно — по выражению глаз это было ясно. Его пальцы чуть дрогнули, но он не сбился с ритма, лишь закрыл глаза вновь. Не хотел показывать, что смущён. — Снова норовите мне оттоптать ботинки? Мужской голос раздался за её спиной. Малек Эйфель стоял совсем близко, наклонив голову набок. — В этот раз я в прошлогодней коллекции, — заметил он и чуть отставил левую ногу в вперёд. — Можете начать с левой. Она мне меньше всего нравится. Одри не ответила, просто повернулась к бокалу и залпом осушила оставшиеся капли. Шампанское приятно смочило горло, и это было лучше, чем отвечать. Мужчина поравнялся с ней, заглянул в бокал: теперь пустой. — Наши пути сходятся в одной точке, мадемуазель Миллер, — сказал он с ленивой улыбкой. — Земля ведь круглая. Одри покручивала ножку бокала между пальцами. — Молодец, — произнесла она сухо. — По географии вам пять. Он рассмеялся, басистее, чем ей бы хотелось. Затем перевёл взгляд на брата, стоящего у круга слушателей, и снова посмотрел на неё. — Мадемуазель Одри… прочли ли вы моё письмо? Агент широко улыбнулась, но это была улыбка хищницы. — Нет. Мне неинтересны ваши извинения. Малек повернулся к ней полностью, взгляд опустился сверху вниз, скользя по её лицу, как будто пытался поймать дрожание ресниц или микродвижение губ. — Значит, всё же прочли. Одри напряглась. Несколько секунд они стояли в полной тишине. Через дорогу проехала повозка, колёса скрипнули отчётливо, будто время специально остановилось, чтобы дать им помучиться в этом странном напряжении. — Вы с моим братом уже знакомы? — наконец спросил Малек. — Косвенно, — ответила она, взглянув на Рафаила. Он всё ещё играл, но теперь чуть громче, чуть резче. Или это ей казалось. — А что вы здесь делаете, господин Эйфель? Он поправил галстук в лёгком жесте самодовольства. — Получил приглашение. Одри вспомнила, что Фелония рассказывала об их детской дружбе. Микаэль говорил, что семья Эйфелей и Ру много лет жили бок о бок. Возможно, у Малека просто осталось уважение к отцу Фелонии. А возможно… ему просто нравились такие мероприятия, где можно собирать на себе взгляды десятков дам. Не желая вести с ним беседу, Миллер направилась в салон, ей вдруг стало нужно ещё шампанское. Не из жажды, а чтобы прикрыть дрожь в пальцах, которую она никак не могла объяснить. Но едва та шагнула, юбка резко натянулась. Она потянула раз — ткань натянулась сильнее. Потянула два — безуспешно. Платье… застряло. И только тогда она обернулась: подол придавил ботинок мужчины, стоящего позади. Высокий, с усами, в чёрном цилиндре и коричневом костюме: он стал бледен от неловкости, когда увидел, как Одри мотыляет юбкой. Малек фыркнул: — Что же вы так дёргаете, мадемуазель? Будто застёжку мужа после полугодовой вахты. — Прошу прощения, мадемуазель! — выпалил мужчина в цилиндре, отступив назад освобождая ткань. Одри, наконец освободившаяся, бросила на обоих такой взгляд, что воздух вокруг прогрелся на пару градусов. Она быстро пошла ко входу в салон. Малек шагнул за ней, без приглашения. — У меня нет мужа, — бросила она, даже не оборачиваясь, когда поняла, что Эйфель плетётся за ней. — И никому я застёжки не дёргаю. Улыбка скользнула по его губам. — Разумеется нет. Это… очевидно. От его голоса по позвоночнику пробежали мурашки, от чего Одри тут же попыталась мысленно отмахнуться. В салоне запах духов ударил ей в лицо, и она шагнула в толпу, желая затеряться. Брюнет не отставал, двигался в толпе, как человек, давно привыкший к вниманию: лёгкая полуулыбка, чёткая осанка, уверенность в каждом шаге. Он кивал встречным дамам, якобы помнил каждую по имени, и каждая до последней, знала его. По тому, как порозовели щёки нескольких барышень, было ясно: их воспоминания о «господине Эйфеле» вовсе не ограничивались вежливыми беседами. Одри мелькала между людей, пытаясь взглядом найти Фелонию. Ноль успеха. Зато Малек слишком близко. — Сколько вам лет, мадемуазель? — спросил он вдруг, точно между прочим. — Каждый год по-разному, — ответила она, не оборачиваясь, лишь ускоряя шаг. Он успел догнать её, остановил, слегка взяв за локоть — жест уверенный, не допускающий отказа, и в то же время возмутительно фамильярный для 1889 года. — О, — сказал он тоном опытного ловеласа. — Нельзя же так дразнить мужчин неопределённостью. Вы, вероятно, наслаждаетесь этим? Одри медленно повернулась к нему, зелёные глаза сузились. — А вы, вероятно, лишены совести, как маньяк ширинки. Рядом стоящая дама с веером охнула и прикрыла рот ладонью. Несколько человек обернулись, но Малек, вместо того чтобы смутиться или возмутиться, расплылся в широкой самодовольной улыбке. — Что с вами, мадемуазель? Вы… такая… — Какая? — перебила Одри резко, став чуть ближе. — Другая? Так и есть. Теперь скажите прямо, месье Малек: чего вы от меня хотите? Он внимательно посмотрел на неё, взгляд плавно скользнул по её выражению лица. — Всего лишь познакомиться ближе. Одри тихо фыркнула: — Меня не интересуют такие бабники, как вы. — Значит, — он вскинул брови. — Вы мной интересовались. Она уставилась на него так, будто сейчас он превратится в красную тряпку перед разъярённым быком. И ещё секунду девушка бы точно в него вцепилась. Но скопившиеся вокруг зрители делали любое нападение невозможным. Миллер шагнула ближе, подняла руку к лицу: — Ай, в глаз что-то попало. Посмотрите. Малек нахмурился, сделал сосредоточенное лицо и действительно наклонился, чтобы рассмотреть её глаз, прищурился ища там песчинку. И тогда Одри схватила его за галстук, слегка натянула и прошипела сквозь сжатые зубы, едва шевеля губами: — Если вы ещё раз попытаетесь ко мне подкатывать, я вам чресла отгрызу. Ну… не лично. Найму чреслагрыза. Малек медленно выпрямился, когда та его отпустила и его улыбка расползлась шире. — А что такое «подкатывать»? — спросил он с неподдельным интересом. — Какое-то заграничное словечко? Она резко развернулась и пошла к подносу с шампанским, не успела сделать двух шагов: он схватил её за запястье и развернул к себе. Его пальцы были горячими, хватка — дерзкой. Заведомо непозволительной. Вокруг дамы вздохнули и начали шептаться, прикрывая рты веерами — это была сцена на грани скандала. Одри шагнула вперёд, близко-близко, и произнесла негромко, почти касаясь его дыханием: — Не привлекайте ко мне внимание, месье Эйфель! Глаза мужчины блеснули странной смесью удовольствия и опасного любопытства. Брюнет отпустил её запястье. Причём не потому, что она вырвалась, а потому, что решил отпустить. — Мы ещё встретимся, мадемуазель Миллер, — сказал он тихо. И отвернувшись, быстро растворился в толпе. Одри тяжело выдохнула. Пальцы дрожали от злости и напряжения, от раздражения. — Кретин, — пробурчала себе под нос. Её резко приобняли сзади за плечи. Словно укушенная, развернулась так, что рука уже готова была ударить. — Тише, тише! — воскликнула Фелония, отступая на шаг. — Одри, что ты делаешь? Это же я! Одри сглотнула, но дыхание всё ещё было неровным. — Ру-у, — протянула Одри, заглядывая ей в лицо. — Извини… — Ты как рассерженная кошка. Он что… сильно доставал тебя? Одри прикрыла глаза, собираясь с мыслями, и задержала дыхание, чтобы не сорваться. Вся толпа за её спиной всё ещё шепталась. Стойка с игристым была одним из самых оживлённых уголков павильона, под звон бокалов и аромат свежесрезанных фруктов, выложенных на фарфоровых блюдах с золотой кромкой. Одри шагала туда быстрым шагом, будто спасаясь от кого-то или от самой себя. Знакомая следовала рядом, покачивая изящным веером из страусовых перьев, который больше служил украшением, чем способом охлаждаться в душном зале. Миллер схватила бокал, наполненный до половины, и осушила его так быстро, что стоящие поблизости дамы переглянулись. Второй она взяла по инерции и просто держала, пальцами сжимая тонкую ножку бокала, словно тот мог дать ей опору. — Довёл он тебя, — тихо сказала Фелония, поднимая бокал к губам. — Он умеет. Не бери близко к сердцу. Общайся лучше с Рафаилом, он и выслушать может и… Одри ответила только тяжёлым выдохом. В висках ещё стучало от недавнего разговора с Малеком, словно он всё ещё стоял рядом, дразнящей улыбкой, небрежной уверенностью… и своим бесстыдством, неуместным в любой эпохе. — Знаешь, что мне помогает, когда я злюсь? — продолжила Фелония, будто ловя момент, когда можно отвлечь подругу. Одри подняла на неё взгляд: — Что? Фелония пригубила шампанское, посмотрела на толпу гостей, двигающихся в разноцветной веренице шелков и атласов. — Написать записку. Всё, что чувствуешь. Всё, что хочешь выплеснуть наружу. Можно даже написать имя человека. А потом нужно… сжечь. Одри медленно отложила виноградину, которую собиралась бросить в рот. Подняла бровь: — Хорошо. А с письмом-то что сделать? Секунду Фелония смотрела на неё непонимающе, будто пытаясь уловить скрытый смысл. И когда дошло — прыснула смехом, поспешно прикрыв рот веером. — Одри, — прошептала она, с трудом перестав смеяться. — Юмор у тебя, конечно, специфический. Но мне нравится. Ты — свежий глоток воздуха. Агент всё же позволила себе лёгкую улыбку, ту, которой редко баловала людей. Лицо смягчилось, глаза блеснули по-доброму, в отличие от того ледяного взгляда, что она метала в Малека минутами ранее. — Как гости? — спросила она тише, поправив скользнувшую прядь. — Всем ли довольны? Ты как оцениваешь открытие? Довольна? Фелония поставила свой бокал на стойку. Затем мягким движением забрала из рук Одри и её бокал, и тоже поставила. Взяла за обе руки подруги, крепко, искренне. — Спасибо тебе, — сказала она, глядя прямо в глаза. Голос её был не светским, а настоящим, тёплым. — Знаешь, все только и спрашивают «кто эта очаровательная девушка рядом с мадемуазель Ру?», «откуда у неё такая осанка?», «какая уверенность», «какие необычные манеры». Ты привнесла сюда новый воздух. Люди тянутся к тебе. Даже мужчины, которые обычно видят только свои длинные носы. Одри смущённо отступила на полшага, но улыбка стала шире. Та не привыкла к похвалам. И оттого они кололи сердце неожиданным теплом. Фелония наклонилась чуть ближе: — И я хочу пригласить тебя на пикник. Через два дня, во вторник. Будет совсем небольшая компания: близкие друзья, спокойное место, лесок… Думаю, тебе понравится. Но едва она договорила, лицо Одри изменилось. Улыбка померкла. — Через два дня… не могу, — сказала она почти виновато. — Я буду… занята. Может, выберем другой день? — Конечно, — сразу согласилась Фелония, не задавая лишних вопросов. — Мы решим позже. Договорились? Из глубины зала её окликнула пожилая мадам в платье из фиолетового муара и с веером, переливающимся серебром. Она подняла руку, требуя внимания, будто королева, и Фелония вздохнула, закатив глаза к потолку. — Опять она… — пробормотала она, сжав руки Одри чуть сильнее. — Я ненадолго. Не исчезай. И исчезла сама тонкой фигурой в шелесте юбок, растворившись среди гостей. А Одри осталась одна. И, к своему удивлению, испытала облегчение, нежданное, как вздох после слишком долгого разговора. Девушка сделала шаг в сторону колонны, подальше от суеты, почувствовала, что может дышать. Одна — и наконец в покое. Парикмахерша, освободившись от предыдущей клиентки, заметила одинокую Одри у стойки и приглашающе взмахнула кисточкой для пудры, будто фанфарой. Это оказалось спасением. Одри редко кому доверяла касаться своих волос, но профессиональные руки всегда приносили ей странное, почти детское успокоение. Молоденькая работница салона, румяная, с выбившейся прядкой золотистых волос из под колпака, усадила Одри на мягкий низкий пуф, обтянутый тёмно-бордовым бархатом. Сняла шпильки одну за другой: те звякали о фарфоровую чашечку, стоящую на столике. Лёгким движением пальцев она расправила тёмные пряди, и волосы мягкой волной скользнули по спине. — Чего бы вы хотели, мадемуазель…? — спросила блондинка, замирая в надежде услышать имя. — Одри Миллер, — представилась девушка. — И сегодня я полностью доверяю вам свои волосы. Мастерица слегка зарделась от удовольствия, как будто ей вручили награду. Она достала из передника тонкую расческу и принялась осторожно разбирать пряди. Одри чувствовала, как напряжение покидает плечи, а шипучее игристое продолжает мягко кружить голову. Блондинка украдкой поглядывала на Одри в зеркало, хотела заговорить, расспросить, узнать больше о необычной гостье, но стеснялась начать первой. Одри же оставалась спокойной, молчаливой, не от недружелюбия, просто ей нравилась тишина этого процесса. По соседству, всего в широком шаге, сидела женщина лет пятидесяти — фигура полная, ухоженная, в коричневом корсете и с веером, украшенным кружевом. Её обслуживала другая, немолодая уже парикмахерша. Судя по непринуждённости их разговора, женщины были знакомы. Одри мельком взглянула на своё отражение: румянец от шампанского делал лицо моложе, мягче. Густые волосы напоминали воронье крыло. Только под глазами пролегли легчайшие лиловые тени, выдавая усталость, которую думала скрыть. — А если мы оставим волосы распущенными? — осторожно предложила мастерица. — Красиво завьём их… Можем обвязать нижние пряди тонкой лентой под цвет вашего платья. Вам пойдёт, мадемуазель. — Да. Так и сделаем. — Ты так приятно пахнешь, — сказала в этот момент взрослая парикмахерша своей клиентке. — Новый парфюм? Женщина на соседнем стуле повернулась через плечо, глядя на свою знакомую с сияющей улыбкой. — Не просто новый парфюм. Новый парфюмер! — объявила она с гордостью. — Недавно прогуливалась улочками возле площади. Ничего особенного не искала, но вдруг — небольшая лавка. А внутри… рай. Флакончики, фиалы, заграничная пудра, румяна нежнейшего оттенка… — Румяна? — переспросила её парикмахерша. — Да, да. И ещё у него много эссенций и масел… специальных… ну, ты понимаешь, — пышная женщина жеманно повела плечом и понизила голос. — Мой Людовик после первого же применения стал сумасшедшим. Двое суток спальню не покидали. Он отлучался только выкурить сигару и перекусить. Даже утренние заседания в уборной пропускал! Её слушательница кивала так увлечённо, что чуть не выронила шпильку. Глаза блестели живым, почти девичьим интересом. Миллер резко подняла голову и спросила: — Извините, мадам, а не подскажете, где находится эта лавка? Женщина повела подбородком к зеркалу, улыбнулась хищно, будто поймала Одри на чём-то пикантном. — А у вас что, проблемы у мужа? Одри моргнула, медленно приподняла бровь. — Нет, — ответила она сухо, но вежливо. — Я хотела приобрести новый парфюм. Женщина тут же покраснела, взмахнула веером так быстро, будто пыталась разогнать собственный стыд: — Ох, прошу прощения, мадемуазель! Просто… ну… Я вам всё напишу. На листе. Как только закончу. — Я буду вам очень признательна, мадам.