Глава 5. Знакомство с Филлипом Мором

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Дом стоял неровно. Двухэтажный, тёмный, с облупившейся штукатуркой, он глядел на улицу настороженно. На втором этаже не было видно ни одного уцелевшего окна. — Это тот самый дом, о котором говорил Микаэль. Слева приткнулось ещё одно здание, почти поглощённое диким плющом: толстые лозы обвивали стены, заползали в проёмы, цеплялись за камень, как пальцы живого существа. Одри остановилась и подняла взгляд. — Как же природа хочет забрать это место обратно… — пробормотала она. Лоза добралась даже до рам, там, где когда-то были окна, теперь шуршали мелкие, тёмно-зелёные листья. В руках она держала блокнот в плотной обложке и грифельный карандаш, привычный для журналистов и врачей того времени. Пальцы слегка побаливали: она сжимала их слишком крепко, сама того не замечая. С соседней улицы донёсся ритмичный цокот подков — омнибус проехал мимо, тяжело покачиваясь, ведомый несколькими лошадьми. Одри машинально повернула голову на звук и вдруг ощутила странное, детское удовлетворение: сегодня я ехала на нём. Не пешком. Пусть и за монету, выданную Микаэлем, но всё же. Будний день делал улицу непривычно пустой. Здесь редко появлялись рабочие — слишком близко к центру и слишком далеко от настоящей жизни. Иногда проходил хорошо одетый господин, иногда карета, но чаще тишина. Одри подошла к двери и постучала… подождала. Постучала снова — настойчивее. Когда она уже подняла руку в третий раз, дверь распахнулась так резко, что Одри невольно отступила на полшага. Перед ней стоял высокий темнокожий мужчина. Плечи широкие, осанка прямая, на щеке старый, неровный шрам, белёсый на фоне тёмной кожи. Глаза смотрели прямо и холодно. — Чего вам? — спросил он грубым, почти раздражённым тоном, будто гостья нарушила его личный покой. Она сглотнула, но голос её остался ровным. — Бонжур, месье. Меня зовут Одри Миллер. Мне назначили встречу с Филлипом Мором. Я журналистка. Мужчина не сдвинулся с места. Медленно сложил руки на груди. — А к нам чего пожаловали? Вопрос был задан так, словно сама мысль о её присутствии здесь была подозрительной. Одри растерялась, впервые за долгое время, но совсем немного, на долю секунды, но этого хватило, чтобы она ощутила, как напряжение сжало живот. — Я всего лишь задам несколько вопросов для лондонского журнала, — сказала она, делая упор на каждое слово. — И покину вас. Мужчина недовольно цокнул языком, и отступил в сторону, освобождая проход. Ни слова приглашения, ни кивка. Миллер приняла это за согласие, подняла юбку, чтобы не зацепиться, и переступила высокий порог. Через пару шагов пол неожиданно ушёл вниз. Ступени. Узкие. Каменные. Агент едва успела удержаться. Мужчина уже спускался, не оглядываясь, и Одри поспешила за ним. — Вы не представились, месье, — сказала она, стараясь, чтобы голос не прозвучал укоризненно. Ответа не последовало. Она подумала: «вот засранец». Внизу открылся длинный коридор. Потолок низкий, стены — голый камень, местами покрытый влажными пятнами. Коридор расходился влево и вправо, как развилка в шахте. Запах был странный: смесь лекарственных трав, железа и чего-то затхлого. Из ближайшей приоткрытой двери слева высунулась голова. — Ну что, Кассиэль, — раздался спокойный, чуть насмешливый голос. — Встретил гостью? Темноволосый мужчина — Филлип Мор, вышел полностью. Он был среднего роста, худощав, но держался уверенно. Волосы аккуратно зачёсаны назад, глаза цепкие и внимательные. Когда он увидел Одри, его лицо сразу изменилось, оживилось, словно он давно ждал именно её. — Здравствуйте, мадемуазель Одри, — сказал он, слегка поклонившись. — Я ждал вас. Проходите. Кассиэль отступил на шаг, растворяясь в тени коридора. Девушка ответила коротким кивком, чувствуя, как внутри медленно, но верно собирается узел тревоги. Мелькнула мысль: «здесь слишком закрыто. И слишком мало окон»… Но она уже была здесь. И пути назад, по крайней мере сегодня, не существовало. — Я могу быть свободен? — спросил темнокожий мужчина без тени просьбы. Филлип Мор бросил на него недовольный взгляд, едва заметно поджав губы. — Нет. Закончи опись. В голосе учёного не было злобы, лишь сухая, привычная власть человека, зная, что его слушают. Кассиэль кивнул и первым вошёл в кабинет. Одри последовала за ними. Помещение оказалось просторнее, чем она ожидала. Потолок низковат, но не давящий, стены заставлены шкафами с папками, ящиками, колбами, стеклянными банками с мутными растворами и аккуратными подписями. Воздух пропитался чем-то химическим. Всё вокруг выглядело старым, изношенным, словно этот кабинет давно пережил лучшие годы — и своих хозяев. Боковым зрением Миллер заметила, как дёрнулись жевательные мышцы Кассиэля. Он прошёл вперёд, снял клетчатый пиджак, аккуратно повесил его на вешалку и надел медицинский сероватый халат с потёртыми манжетами. Затем с хрустом размял пальцы и прошёл мимо неё, так близко, что Одри ощутила его присутствие физически. Касс остановился напротив и уставился ей прямо в глаза, не моргая. Девушка выдержала взгляд — холодно и достойно. Внутри что-то неприятно шевельнулось, но она не позволила себе ни жеста, ни слова. Филлип Мор тем временем пододвинул к ней стул. — Прошу, мадмуазель. Стул явно пережил не одно десятилетие: тонкие ножки, рассохшееся сиденье, трещины, заделанные грубыми гвоздями. Других, по всей видимости, здесь не имелось. Агент села осторожно, положив блокнот на колени. — Как поживает господин Гроссо? — спросил Мор, усаживаясь напротив. — Не знал, что он пришлёт такую милую журналистку. Он сделал акцент на последнем слове, словно заигрывал. Но она не улыбнулась, сразу перешла к делу: — Я хотела бы взять у вас интервью, как у молодого и перспективного учёного. Для лондонского журнала. Мор махнул рукой, отгоняя лишнюю скромность. — Не такой уж я и молодой, — усмехнулся он. — Но перспективный — это да. Филлип прищурился. — Значит… Лондон. Далеко вы забрались, мадмуазель Одри. — У меня здесь родственник, — спокойно ответила шатенка. — Я гостюю у него. Решила не тратить время впустую, а провести с пользой. Учёный одобрительно кивнул. — Это правильно. Очень правильно. Ну что ж… — он откинулся на спинку кресла. — Спрашивайте. Одри вдохнула и уже раскрыла рот, когда Мор вдруг резко выпрямился. — Эй! — крикнул он. — Кассиэль, принеси ей нормальный стул. У этого сейчас ножки переломаются. Кассиэль ничего не ответил, медленно встал и направился к выходу. Проходя мимо Одри, он пробурчал себе под нос достаточно тихо, но не настолько, чтобы она не услышала его шёпот: — Пусть бы переломались те чёртовы ножки… Одри резко отвернулась к Мору, сжав карандаш в пальцах, чтобы не сказать лишнего этому наглецу. Дверь за Кассиэлем закрылась, и в кабинете остались только двое. Филлип Мор смотрел на неё изучающе. На его лице не было ничего зловещего: обычный мужчина, ухоженный, с ясным, уравновешенным взглядом и чёткой, уверенной речью. Он не суетился, не нервничал, не пытался казаться тем, кем не был. «Слишком обычный», — подумала Одри и раскрыла блокнот. — Скажите, месье Мор, — начала она мягко. — Над чем вы работаете в последнее время? И где-то глубоко внутри у неё появилось странное чувство, что этот разговор будет куда важнее, чем она ожидала. Мор пододвинул свой стул ближе. Доски тихо скрипнули, и вместе с этим к Одри подступил неприятный запах из его рта: смесь кислого вина, табака и чего-то лекарственного. Она инстинктивно задержала дыхание, сделав вид, будто полностью поглощена его речью. — В последнее время, мадмуазель, — говорил он, сцепив пальцы. — Я работаю над вопросами человеческой выносливости. Насколько тело способно терпеть тягу, лишения, жажду… и при этом продолжать функционировать. Меня интересует граница. Не та, о которой пишут поэты, а настоящая — физиологическая. Он наклонился ещё ближе. — Я изучаю влияние микродоз определённых веществ на нервную систему. Некоторые экстракты растений, некоторые … — он сделал паузу, смакуя слово. — … соединения. Они позволяют человеку оставаться в сознании даже тогда, когда тело уже должно было сдаться. Одри не дышала. Слушала внешне внимательно, внутри же ныряла в себя, словно в тёмную воду, чтобы не чувствовать ни запаха, ни близости. Мысли сами собой ускользнули к письму. «Прошу прощения за грубость.» Всего одна строчка. Зачем он вообще писал? Малек мог бы ничего не делать. Не приходить. Не передавать. Не оставлять след. Неужели ему было не всё равно? — Я проверяю, — продолжал Мор. — Как меняется поведение испытуемых. Но всё добровольно, не переживайте, Одри. Кто-то становится покорным, кто-то… — он усмехнулся. — Удивительно честным. Его ладонь вдруг легла ей на колено. — Вы ничего не записываете, мадмуазель. Одри улыбнулась. — Простите, — сказала она тихо. — Вы так интересно рассуждаете. Моим читателям это понравится. Она едва заметно дёрнула коленом. Рука Мора соскользнула и упала, тот не стал возвращать её, лишь прищурился, будто отмечая что-то про себя. Агент тут же наклонилась к блокноту и принялась писать, лихорадочно вылавливая из памяти его слова, сердясь на себя: «это непрофессионально. Соберись! Его нужно было разговорить.» — А расскажите, месье, — подняла она взгляд. — Каким было ваше детство? Когда вы поняли, что хотите стать учёным? Мор откинулся назад и вдруг резко рассмеялся. — Ооо, мадмуазель Паркер, — произнёс он, перепутав имя. — Ещё с детства! Отец только и делал, что подталкивал меня в это русло. Безмозглый старик… Его лицо изменилось, словно кто-то резко сменил маску. — Отец и мать у меня были никудышные! — голос стал резким, надломленным. — Расплодили нищету, заставляя моих братьев и сестёр умирать от голода. Один за другим. Теперь я остался один. Одри стало не по себе. Интонации его метались от ярости к самодовольству, от жалобы к презрению. Она быстро черкала в блокноте, делая пометки на полях. Учёный облизнул пересохшие губы и, будто опомнившись, выдохнул: — Ах… отвлёкся от темы. Мой отец был учёным, профессором. Именно он привил мне любовь к науке. — Как интересно, — ровно ответила Одри. Она долго задавала вопросы о методах, о публикациях, о коллегах, о личной жизни, аккуратно, по ниточке распуская его самодовольство. Тот отвечал охотно, иногда слишком охотно. Дверь скрипнула. В кабинет вошёл Кассиэль, держа в руках табурет без спинки — ещё более шаткий и старый, чем прежний стул. Казалось, он сделал это нарочно. Мор снова наклонился к Одри. — Вы замужем? Она моргнула, не от растерянности, а от удивления. — Не принято задавать такие вопросы малознакомым девушкам, месье, — спокойно ответила она. Не успел Мор сказать ни слова, как Кассиэль схватил Одри за локоть и резко поднял её. Старый стул он пнул ногой, и тот с глухим треском отъехал в сторону, но не упал. Табурет был поставлен на его место. Одри подняла на Кассиэля взгляд с настоящим испугом. В его лице не было ни грубости, ни насмешки. Только холодная, напряжённая сосредоточенность, словно он охранял не её, а границу, которую нельзя было переступать. Кассиэль вернулся к своему рабочему столу. Движения его были короткими, отточенными, он хотел как можно быстрее снова стать частью мебели, тенью. Миллер осторожно села на табурет, тот оказался неожиданно удобным: хоть и без спинки, но позволял откинуться назад, увеличить расстояние между собой и Мором, пусть и на жалкие несколько дюймов. Запах от учёного, казалось, усиливался с каждым его словом, будто он подпитывался собственной самоуверенностью. Его рука снова легла ей на колено. Одри не дёрнулась. Не теперь. Терпела. — Кольца нет, — проговорил Мор, не отрывая от неё взгляда. — Значит, не замужем. Она медленно подняла на него глаза, выверяя тон, как хирург выверяет разрез. — С какой целью вы интересуетесь? Воздух сгустился, осел на плечи, на грудь и шатенка вдруг почувствовала, как тело наливается свинцом. Или это был не воздух, а страх, смешанный с отвращением? Она перебрасывалась с Филлипом дежурными фразами, пыталась отвлечь: отвечала, спрашивала, кивала. Ни одной новой зацепки, ни одного полезного факта. Только его дыхание рядом и рука, всё ещё лежащая на её ноге. Кассиэль громко прокашлялся. Резко, нарочито. Затем захлопнул ящик, сорвал с себя халат. — Опись окончил, — сказал он. Мор не повернул головы. — Иди уже, — бросил он. — Ты будешь только мешать. Мысли Одри вспыхнули, как искры: «Мешать? Нам? О чём он говорит? Я чувствую себя омерзительно. Дешёвой. Будто меня решили использовать. Он вообще моется?» Тошнота подступила мгновенно, когда смысл сказанного окончательно сложился. Филлип говорил об интиме прямо, без стыда. И делал это при своём помощнике. Девушка крепче сжала колени, когда снова почувствовала его волосатую ладонь. — Тогда… до завтра, — сказал Кассиэль. Он ушёл. Дверь закрылась: звук показался оглушительным. Мор наклонился ближе. — Я знаю, — сказал он тихо. — Ты никакая не журналистка. Сердце Одри будто рассыпалось на мелкие атомы. В груди кольнуло так, что на миг потемнело в глазах. Та попыталась подняться, но его руки легли ей на плечи и вдавили обратно. Теперь он больше не обращался к ней на «вы». — Умные мужчины, такие как я, — проговорил он с самодовольной усмешкой. — Всегда вызывают интерес у молоденьких, сладеньких девчонок. Вот ты и попросила своего дядьку устроить нам свидание. Он наклонился ближе. — Хочешь проверить, какой у меня… характер? Одри поняла: если она сейчас испугается — всё закончится плохо. И сделала выбор. Медленно, через силу, приподнялась с табурета, наклонилась к нему, упёрлась ладонями ему в колени. Блокнот соскользнул и упал на пол: ей было всё равно, в нём не было ничего ценного. Легко дунула ему в лоб, и его тщательно зализанные волосы слегка растрепались. — Вы меня раскусили, господин Мор, — сказала она мягко, очень ласково. — Вы очень проницательны. Она улыбнулась, а внутри, под этой улыбкой, холодно и чётко работал расчёт. — Но боюсь вас разочаровать, — продолжила Одри. — Я пришла просто познакомиться с вами. Но никак не спать. На последнем слове она прикрыла рот ладонью, изобразив смущение идеально, театрально. Ресницы опустились, плечи чуть сжались, будто она сама испугалась собственной откровенности. Мор усмехнулся. — Не будь такой паинькой, — сказал он, и в голосе зазвенело что-то липкое. — Я вижу, ты так и хочешь меня. Здесь. На этом грязном столе. Одри бросила взгляд на стол, он и правда был нечистым: засохшие пятна реагентов, крошки, следы чернил, пыль, въевшаяся годами. Такой же грязный, как и мысли его хозяина. «Почему он решил, что я хочу этого? Что во мне такого? Неужели для него любая женщина — уже согласие?» Филлип облизал губы, а она скользнула взглядом ему за спину, по полкам, по склянкам, по стопкам бумаг. Мужчина истолковал это по-своему. — Смотришь на стол? — хмыкнул он. — Всё-таки хочется там? Ну давай. Он схватил её за руку и потянул, Миллер упёрлась ягодицами в край стола, тело напряглось, как натянутая струна. Ещё секунда и он наклонится, ещё миг, и его дыхание коснётся её лица. Учёный поставил руки по обе стороны от неё, загоняя в ловушку. Шатенка резко схватила со стола тяжёлую металлическую ручку. — Что, хочешь автограф, Одри? Она улыбнулась. — Пожалуй… Оставлю свой. Вам на память. Девушка с силой всадила ручку ему в ладонь. Не насквозь, но глубоко. Крик Мора разорвал воздух, тот отшатнулся, врезался бедром в стол, опрокинул стул. Агент ударила коленом по его бедру, развернулась, схватила со стола стеклянную колбу и метнула её ему в лицо. Стекло разлетелось, ослепив его на долю секунды. Брюнет попытался схватить её здоровой рукой, она вывернулась, скользнула под его локтем, толкнула плечом в грудь. Он пошатнулся, споткнулся о табурет и рухнул на стол, рассыпая бумаги и инструменты. Одри не оглядывалась, вылетела за дверь, и тут же врезалась в Кассиэля.