Глава 6. Музыка вместо дыхания

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Кассиэль увидел её лицо, услышал крик из кабинета. Понял всё без слов. Вместо того чтобы схватить беглянку, резко толкнул в сторону за ширму, где громоздился хлам: ящики, сломанные стулья, старые ящики с препаратами. — Сюда, — коротко бросил он. Она едва удержалась на ногах, спряталась, зажимая рот ладонью, чтобы не дышать слишком громко. Филлип вылетел в коридор, обезумевший, с окровавленной ладонью. — Где она?! — орал он. — Где эта дрянь?! Кассиэль, не моргнув, указал рукой в противоположный конец коридора. — Туда побежала. Филлип, не раздумывая, сорвался с места. Тяжёлые шаги удалялись и она выглянула из-за ширмы. Помощник посмотрел на неё всего секунду. — Уходи, — сказал он тихо. — Пока он не вернулся. Та кивнула, ни сказала ни слова. Развернулась и побежала к ступеням. Сердце колотилось, юбка мешала, дыхание рвалось из груди, но не оборачивалась, не оглядывалась. Даже не успела поблагодарить.

***

Как только она оказалась снаружи, ноги сами понесли её прочь. Вернее не прочь, а куда глаза глядели. Сердце хотело вырваться из груди, оставить тело позади и мчаться дальше в одиночку. Каждый вдох был резким, обрывающимся, как после долгого бега, хотя бежала она всего несколько метров. Тело дрожало, но не от холода, от осознания, насколько близко она подошла к грани. Мысли приходилось повторять, как заклинание: «чёртов ублюдок, чёртов ублюдок, чёртов…» Девушка свернула на узкую улочку, вымощенную старой, неровной брусчаткой. Камни были отполированы временем, дождями и тысячами шагов, но между ними всё ещё зияли щели. Каблуки упрямо проваливались, принося ей дискомфорт. Она шла быстрее, чем следовало. Потом медленнее. Потом снова ускорялась, испугавшись собственного эха. Останавливалась, прислушивалась. Нет ли шагов за спиной? Нет ли окрика? Только далёкие голоса, скрип колёс, цокот подков — обычный, живой Париж, которому не было дела до её паники. И вдруг музыка: тихая, весёлая, дерзкая, ритмичная. Миллер не собиралась идти на звук. Честно. Ноги уже выбрали направление, и оно не имело ничего общего с любопытством, но музыка настойчиво тянула, как рука, протянутая в темноте. Как обещание: здесь ты можешь выдохнуть. Ты в безопасности среди людей. Мелодия доносилась из заведения с потемневшей деревянной вывеской. Одри остановилась перед входом, машинально поправила юбку, пригладила волосы, будто это могло привести мысли в порядок. Ладони всё ещё были влажными. Толкнула тяжёлую деревянную створку и шагнула внутрь. Запах ударил сразу: дерево, вино, свечи, пот, табак, что-то пряное и тёплое. Свет был мягкий, золотистый, несмотря на день — свечи горели повсюду, время здесь жило по собственным правилам. Столы стояли плотно, гости сидели близко друг к другу, смеялись, хлопали, переговаривались. Все головы были повернуты к импровизированной сцене у стойки. Трое музыкантов играли так, будто мир за стенами не существовал. Скрипка визжала и смеялась, труба отвечала ей дерзко и ярко, контрабас держал всё это безумие на крепких плечах, задавая ритм. Люди хлопали в ладоши, парочки кружились между столами, держась друг за друга локтями, сталкивались, смеялись, не извиняясь. Жизнь. Это всего лишь частичка веселья. Одри прошла глубже сквозь поток. И только тогда поняла. Скрипач. Рафаил. Он играл с тем же выражением лица, что и тогда — сосредоточенным, отрешённым, но здесь, в этом шуме, его музыка была иной. Не благородной, а плотской, земной, честной. Агент поймала себя на том, что покачивает головой в такт, уголки губ приподнялись сами собой. Словно не было грязного кабинета, и никто не держал её за колени. Словно страх можно было вытрясти из тела вместе с последним аккордом. Рафаил увидел её, коротко кивнул, почти незаметно, не прерывая игры. Удивление мелькнуло в его взгляде, но тут же исчезло, растворившись в музыке. Новая гостья заведения ответила тем же: таким же коротким, молчаливым кивком. Брюнет явно не ожидал увидеть её здесь. А она… она и сама не знала, почему оказалась именно тут. Просто стояла среди чужих голосов и смеха, позволяя музыке делать то, что не смогли слова. Полная румяная дама, с растрёпанной причёской и громким смехом, подхватила Одри под руку без всяких церемоний и потянула вперёд, будто они были знакомы всю жизнь. — Ну же, милая, не стойте столбом! За Одри уже тянулся хвост из десятка танцующих: мужчины, женщины, кто-то босиком, кто-то в жилете нараспашку. Они сомкнулись в круг, почти плечом к плечу, и начали весело топтать ногами, сбиваясь с ритма, но именно в этом и была вся прелесть. — Ну, танцуйте, чего замерли? — крикнула та же дама прямо Одри в ухо, перекрывая музыку. Миллер позволила себе подчиниться, освободила одну руку из хватки незнакомого мужчины, приподняла подол платья, совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы не споткнуться. Каблуки застучали по полу, юбка закружилась, зацепилась за чьи-то колени. Сначала двигалась неловко, потом — смелее. Затем вдруг рассмеялась, неожиданно для самой себя. «Как давно я так не плясала? Как давно позволяла телу быть просто телом, а не инструментом?» Круг вращался вокруг музыкантов, будто они были солнцем, а все остальные — планетами. Девушка поймала взгляд Рафаила: брюнет улыбался. Не той вежливой полуулыбкой, которую дарят публике, а по-настоящему. Возможно, он радовался новой слушательнице, возможно, её неуклюжим, слишком старательным движениям. Главное — результат. Агент улыбалась в ответ, широко, обнажая зубы, забыв о приличиях. Теперь она задыхалась не от бегства и страха, а от дикого, живого танца. От смеха. От музыки, что гнала кровь быстрее. *** Сердце всё ещё билось быстро. Рафаил опустился рядом, отставив скрипку, и жестом подозвал хозяина — два бокала красного появились почти сразу. — Вы к нам какими судьбами? — спросил он, глядя на неё с лёгким любопытством. Одри отпила глоток — вино было простое, кислое, но сейчас казалось идеальным. — Просто гуляла, — ответила она, не глядя ему в глаза. — Изучала улочки. Париж… умеет заводить не туда, куда планируешь. Рафаил усмехнулся, понимающе кивнул. — Это у него талант. Я здесь уже не первый год, а он всё равно каждый раз подсовывает мне новые закоулки. — Вы часто здесь выступаете? — спросила Одри, чтобы не оставлять паузу слишком длинной. — Каждый вторник, — ответил он. — Уже… — он задумался. — Года три, наверное. Вечером тут не протолкнуться. Купцы, студенты, девицы, которые притворяются, что пришли только послушать. А днём — так. Свои да случайные. Он скользнул по ней внимательным взглядом, чуть прищурился. — Вы отдышались, но всё равно выглядите… встревоженной. Словно встретились с моим братом. — Лучше бы с ним, — Одри накрутила прядь на палец. — У вас… непростой брат… — Так говорят, когда не хотят вдаваться в подробности. Но да. Некоторые встречи лучше забывать побыстрее. Она кивнула, медленно вращая бокал в руках. — У меня всё нормально, — тихо сказала она. — Правда. Спасибо, что поинтересовались. Рафаил не стал настаивать. Это было заметно, тот умел чувствовать грань. — Тогда я рад, что вы зашли именно сюда, — сказал он после паузы. — Это место… оно умеет приводить в чувство. Меня, по крайней мере, держит на плаву. — Вы всегда хотели быть музыкантом? — спросила Одри. Он хмыкнул. — Нет. Хотел быть кем угодно, лишь бы не тем, кем меня видели. Скрипка просто оказалась терпеливее людей. Её можно злить, мучить, бросать, а она всё равно отвечает, если возвращаешься. Одри посмотрела на его руки — сильные, с натруженными пальцами, ссадинами, которые не скрывал ни один перстень. — А вы? — добавил он. — Вы выглядите так, будто умеете исчезать. Но сегодня почему-то остались. Она улыбнулась, уже спокойнее, мягче. — Наверное, потому что музыка не задаёт лишних вопросов. Рафаил усмехнулся и поднял бокал. — За это я её и люблю. Девушка тоже подняла бокал, маслено чокаясь с брюнетом. — У вас с… Малеком… напряжённые отношения. Почему? — Не думаю, что этому есть конкретное объяснение. Такова братская любовь. Как она и ожидала, собеседник ускользнул от ответа, наклонилась вперёд, положив локоть на край стола, и, словно между делом, спросила: — Вы тогда говорили… про картину написанную Малеком. Про его… «натуральную кисть» — это правда? Рафаил не сразу ответил, покрутил бокал, наблюдая, как мутное вино оставляет дорожки на стекле, затем кивнул. — Разумеется. Я не из тех, кто выдумывает такие вещи ради эффекта. — Значит, это не просто байка для публики? — тихо сказала Одри. — Публике хватает и музыки, — отозвался он. — Истории им ни к чему. Они всё равно слушают только то, что хотят услышать. Одри задумчиво провела пальцем по столешнице, ощущая шероховатость старого дерева. — Фелония хочет собрать близких и выбраться на пикник, — сказала она внезапно. — Вы составите нам компанию? Рафаил как раз сделал глоток, и едва не поперхнулся. Резко отставил бокал, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на неё так, словно она задала вопрос неуместный и слишком личный. — Фелония… хочет собрать близких? — Да, — спокойно подтвердила Одри. — А что, это вызывает у вас удивление? Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — У Фел близкие — это я и Малек. И то… — он махнул рукой. — В последние годы мы скорее призраки в жизни друг друга. Видимся, киваем, расходимся. — Разве за эти несколько лет она не могла найти кого-то ещё? — осторожно спросила Миллер. — Могла, — ответил Рафаил без колебаний. — Но не нашла. — Вы так уверены? Он кивнул. Шатенка прищурилась, улыбка стала чуть лукавой. — Следите за ней? Рафаил не стал отрицать, положил локти на стол, подался ближе, понизил голос. — Иногда. Не из любопытства. Просто… хочу знать, что у неё всё в порядке. Она из тех, кто улыбается даже тогда, когда тонет. Одри смягчилась. — Но ведь она пригласила вас сыграть на открытии салона. Я думала, вы общаетесь. — Это её отец попросил, — ответил он ровно. — Не она. Фелония умеет держать дистанцию так, что кажется «ты сам решил отойти». Они замолчали. Музыка в зале стала тише — кто-то из музыкантов ушёл и сменил инструмент. Свечи коптили, и тени на стенах медленно двигались, слушая разговор. — А вы? — вдруг спросил Рафаил. — Вы ведь тоже не местная. И явно не из тех, кто просто гуляет без цели. Одри на секунду задумалась, подбирая слова. — Я люблю смотреть, — сказала она наконец. — Людей, места, жесты. Иногда кажется, что если понять, как человек молчит, можно узнать о нём больше, чем если слушать речь. — Это опасный навык, — заметил он. — Люди не любят, когда их читают. — А вы? — парировала она. — Любите? Рафаил усмехнулся. — Я привык. Музыканта всегда читают. По рукам, по плечам, по тому, как он держит инструмент. Секрет в том, чтобы оставить им только то, что не жалко. Одри посмотрела на него внимательнее. — И что вам не жалко? Он задумался. — Звук. Всё остальное держу при себе. Она кивнула, принимая ответ. — Тогда приходите на пикник, — сказала Одри мягко. — Иногда полезно услышать не только музыку. Ваша подруга будет рада вашему присутствию. Рафаил посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом. — Вы умеете уговаривать, мадмуазель Миллер. — Я просто приглашаю, — улыбнулась она. — Решение за вами. В этом осторожном тоне, уловила нечто большее, чем просто согласие. Трещина в старой стене наконец позволила проникнуть свету. Музыкант откинулся на спинку стула: разговор задел его глубже, чем он ожидал. Вино в бокале больше не интересовало — он рассеянно водил по краю пальцем, прислушиваясь к приглушённому гулу зала. — Отец у неё человек простой, — добавил он после паузы. — Верит, что музыка может склеить трещины. Иногда мне кажется, он упрямее нас всех. Одри усмехнулась. — Родители всегда верят, что знают верный путь. Даже если дорога давно изменилась. — Вы говорите так, будто у вас богатый опыт, — заметил Рафаил, прищурившись. — Скорее… наблюдения, — уклончиво ответила она. — Я часто думаю, что люди в Париже живут словно на сцене. Каждый день представление. Только к вечеру маски тяжелеют. Рафаил тихо рассмеялся. — Потому я и играю обычно по вечерам. Музыка помогает им снять хотя бы одну. Он посмотрел на сцену, где трубач настраивал инструмент, и его лицо на мгновение стало другим. — Знаете, — продолжил он. — Я ведь не собирался быть музыкантом. Думал, уеду. В Марсель, в Лион… куда угодно. Но Париж держит. Он как женщина, которая знает твои слабости. — И вы остались, — сказала Одри. — Остался, — кивнул он. — Потому что здесь мои ноты звучат нужнее. В провинции их не так слушали бы, а здесь — слышат. Она задумалась, разглядывая его профиль. — А если однажды перестанут слышать? Рафаил пожал плечами. — Тогда я буду играть для одного человека. Или для пустого зала. Это всё равно лучше тишины внутри. Между ними повисло лёгкое молчание. За соседним столом кто-то рассмеялся, свеча затрещала, пустив струйку дыма. — А вы, мадмуазель Миллер, — вдруг спросил Рафаил. — Долго здесь пробудете? Вопрос прозвучал буднично, но Одри уловила в нём осторожный интерес. — Не знаю, — честно ответила она. — Если честно, хотелось бы не задерживаться. — Тогда берегите себя, — сказал он тихо. — Спасибо за предупреждение, — произнесла Одри. — И… подумайте о пикнике. Рафаил поднял бокал, словно ставя невидимую точку. — Я подумаю. Обещаю.

***

Спальня Фелонии была залита мягким вечерним светом. Две свечи в бронзовых подсвечниках отбрасывали на стены колышущиеся тени, и казалось, будто комната дышит вместе с ними. Над кроватью висел гобелен с пастушеской сценой; пастухи там улыбались слишком безмятежно, чтобы быть правдой. На туалетном столике флаконы духов, шпильки, ленты, гребни. Всё говорило о вкусе и о привычке быть увиденной. Фелония сидела у изножья кровати, расправляя складку на юбке. — Отец в честь новой театральной постановки собирает у себя гостей перед премьерой. Не могла бы ты прийти? Нужно хоть как-то разбавить эту толпу поклонников, которые давятся собственными слюнями. Одри улыбнулась краешком губ, снимая перчатки. — Звучит очень интересно. Я с радостью, — и тут же, без паузы: — Но этого глиста с серыми глазами не будет? Фелония усмехнулась, наклонив голову. — Отец в любом случае вышлет приглашение их семье. Но, может, повезёт, и Малек не решится прийти. Он как раз последние три приёма пропустил. Одри ощутила, как плечи сами собой опускаются, едва заметно, но с облегчением. Девушка отошла к комоду, провела пальцами по холодному дереву, перебирая украшения. Камни ловили свет свечей и отвечали ему тихими вспышками. Одно кольцо с глубоким, почти чернильным камнем, задержало её взгляд. Миллер надела его и повернувшись через плечо, спросила: — Я могу у тебя его одолжить? Фелония подошла ближе и села на диван, сложив руки на коленях. — Конечно. А тебе зачем? — Надену, чтобы окружающие думали, что я помолвлена. Фелония тихо хихикнула. — Тогда ты нарекаешь себя на отсутствие внимание всех ухажёров разом. Кольцо оказалось впору, словно всегда было её. Агент посмотрела на руку, повернула её, любуясь, как камень темнеет и светлеет. — Мне это и надо. — У тебя есть ухажёр в Лондоне? — осторожно спросила Ру. Одри не сразу ответила, всё ещё смотрела на камень. — Был. У нас с ним… не заладилось. Мы разбежались. Вернее… развелись. Фелония приподнялась, удивление сделало её движения резче. — Так ты была замужем? И как оно? Ты первая, о ком я знаю, кто развёлся в таком юном возрасте. А что стало причиной… разногласия? Одри поправила перчатку, собирая слова в кулак. — Застала его целующегося в театре. С одной лесбухой. Фелония нахмурилась. — Лезб?.. с кем? Шатенка прикусила губу, осознав промах, и тут же исправилась: — Лезбуха — это… дама лёгкого поведения. — А-а, — протянула Фелония. — С куртизанкой значит. Сочувствую. Мужчины такие козлы. — И не говори. Они сели рядом друг с другом на диван. Ткань тихо зашуршала. Некоторое время молчали, так, как молчат люди, которым не нужно спешить с признаниями. — Можно спросить? — наконец произнесла Одри. — Спрашивай. — Кто из братьев Эйфелей тебе всё же нравится? Фелония чуть повернула голову. — Нравился, — поправила она. — Не нравится. Это разное. — А мне всё-таки кажется, что я правильно употребила слово. Фелония отвернулась к окну. За стеклом негромко раздался стук колёс экипажа. — Это всё равно не взаимно, — сказала брюнетка тихо. — Я много раз бегала за ним. Никогда не признавалась. Иногда делала то, чему была не рада… лишь бы угодить. — Так кто? Фелония выдохнула, снимая с груди тяжесть. — Рафаил. Одри почувствовала, как внутри что-то неожиданно отпускает. — Хорошо, что это не тот напыщенный индюк. Фелония улыбнулась, едва заметно и повернулась к ней. — Ты слишком часто его упоминаешь. Понравился? Одри вскочила так резко, что юбка взметнулась. — Что? Нет! Конечно нет! С чего бы это? — Может… — спокойно сказала Фелония. — С того, что ты так бурно реагируешь? И часто упоминаешь. Свеча треснула, фитиль осел. Одри замерла, затем медленно села обратно, уставившись на кольцо на пальце. Хотела дать ответ, который пока не решалась сформулировать. Девушки провели вместе ещё какое-то время. Делились тайнами, самым сокровенным. Одри посмотрела в угол, там за складной ширмой — манекен с накинутым корсетом, рядом разложенные шляпки, перчатки, ленточки. За окном медленно темнело, на крышах домов оседала вечерняя пыль, и от этого комната становилась ещё уютнее. Фелония, сидя на краю дивана, застегнула последнюю пуговицу на рукаве и лениво откинулась на подушки. Одри, устроившаяся ближе к туалетному столику, перебирала заколки и штифты, поднимая то одну, то другую, чтобы разглядеть их при свете свечи. — Ты так серьёзно смотришь, будто собираешься выступать на балу, — заметила Фелония, наблюдая за ней. — Я пытаюсь понять, куда вообще вписать себя… Фелония хотела что-то ответить, но тут дверь приоткрылась. Вошла служанка, робкая, тонкая, с корзинкой чистого белья в руках. — Мадемуазель Фелони, я только… постелю плед на кресле. Ночи стали холодные. — Да, да, Марта, положи там, — указала хозяйка лёгким движением ладони. — И закрой дверь, пожалуйста. Папа сейчас, кажется… репетирует. Как назло, ровно в этот момент снизу донёсся сокрушительный раскатистый звук: нечто среднее между кашлем и оперным баритональным «АААА-ааа-а». Девушки столкнулись взглядами и одновременно расхохотались. — Он готовится к премьере? — спросила Одри, вытаскивая шпильку из волос. — Он всегда готовится к премьере, — фыркнула Фелония. — Даже когда премьеры нет. Говорит, голос нужно держать в форме. Хотя я уверена, что даже его голосу иногда нужен отпуск. Внизу снова что-то загрохотало: глава семейства решил проверить прочность пола, делая шаги в такт своей «репетиции». Марта робко улыбнулась и поспешила выскользнуть, закрыв дверь. Фелония обхватила колени руками и слегка покачнулась, возвращаясь в далёкое. — Знаешь, — начала она. — В детстве у нас был свой собственный «клуб». Я, Малек и Рафаил. Мы собирались на чердаке дома у Эйфелей, ужасно пыльном, с кучей ненужных чертежей и сломанных инструментов. Боже, как там пахло железом. Одри слушала внимательно, никогда ещё не видела Фелонию такой откровенной. — Малек вечно спорил, что чердак — идеальное место, потому что «оттуда видно всё», — продолжила девушка. — А Рафаил… он приносил свои первые мелодии. Пытался играть на расстроенной скрипке и контрабасе. Иногда так фальшиво, что мы затыкали уши. Но он всё равно улыбался, будто уже знал, что станет музыкантом. — Вы были близки, — мягко сказала Одри. — Очень. Пока… не выросли. А когда взрослеешь, всё рассыпается быстрее, чем игрушки, — Фелония пожала плечами, но в глазах блеснуло то, чего она не хотела показывать. — Сейчас каждый живёт своей жизнью. Даже когда мы встречаемся, чувствуешь, что во всём появилась какая-то… взрослая настороженность. Снизу грянул особенно высокий звук, и девушки вздрогнули. — Господи… — простонала Фелония, закрыв лицо ладонями. — Ему бы лучше помогли репетиции молчания. Миллер рассмеялась и, перестав играть с украшениями, пересела ближе, поджав под себя одну ногу. — Ты говорила о пикнике, — напомнила она, поправляя кольцо на пальце. — О «хороших знакомых», которых хотела пригласить… Кто это? Фелония заправила прядь волос за ухо. — Две мадемуазель. Подруги из пансиона. С ними никогда не бывает скучно. И они точно не станут таращиться на Эйфелей, будто на витрину в булочной. — Угу, — кивнула Одри, слегка потянув перчатку на запястье. — А я… пригласила Рафаила. Фелония резко подняла голову. — Что? Зачем?! — Он… — Одри попыталась подобрать слова и неожиданно для самой себя почувствовала лёгкое смущение. — Мне показалось, что он был не против. Рафаил сказал, что вторники у него всегда занятые, но выглядел так, будто не возражает. Фелония медленно моргнула, возмущение сначала дрогнуло, потом растаяло, как тень от свечи на стене. Губы тронула едва уловимая улыбка. — Рафаил… придёт? — Полагаю, да. — Тогда… — протянула она, прищурив глаза. — Наверное, мы перенесём пикник на следующую неделю. Чтобы всем было удобно. Одри рассмеялась. — Чтобы всё успеть подготовить? Фелония кивнула, но слишком мечтательно, чтобы это было единственной причиной. — Именно. Чтобы всё было… идеально.