Глава 9. Горькое послевкусие

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Этьен Делеандр не испугался открыто, но рядом с Малеком уверенность заметно поникла и отступил от столика. — Мы с вами ещё встретимся, господин Эйфель, — бросил виконт и поспешил прочь. Одри провела его взглядом и хмыкнула. Малек повернулся к ней, смягчившись: — У вас всё хорошо? Одри улыбнулась так, будто это был лучший спектакль в её жизни. — Всё чудесно. Принц спасает свою принцессу от чудовища, и она бросается ему в объятия. Кстати, сколько вы заплатили чудовищу? Малек моргнул. — Вы думаете, я ему заплатил? Она, не стесняясь, откусила огромный кусок круассана, так что тот хрустнул и осыпался на платье. — Не уверена, — сказала она с набитым ртом, отчего Малек выдавил короткий смешок. — Может, он согласился за литр пенного. Хотя выглядел он статно. Возможно, согласился за картину, написанную вашим… — девушка хотела добавить «хозяйством», но не стала. — Что вы несёте? У вас температура? Бредите? — сухо произнёс он. Одри театрально вытерла уголок губ салфеткой: — Ой, господин Эйфель, не прибедняйтесь. Вижу же, вы тут не просто так. Кстати, ваше письмо я выбросила. Теперь Малек молчал. Продолжила она, растягивая удовольствие. — Вы же не хотите сказать, что оказались здесь случайно? Он поднял бумажный пакет. Пакет был настолько набит выпечкой, что жирные пятна на свету поблёскивали как лак. — До свидания, мадемуазель, — произнёс брюнет строго. — Вы сегодня, видимо, не в здравом уме. Он коротко кивнул, развернулся на пятках и ушёл, не оглядываясь. Миллер проводила его взглядом… и довольно улыбнулась: «Ага. Поймала на горячем!» Она доела круассан и просидела ещё час, неторопливо отпивая остывающий невкусный чай, пока наконец дверь парфюмерной не открылась. Из лавки вышел Мор с чемоданчиком, напевая себе под нос вальс. Шёл быстро, энергично, словно только что получил хорошие вести. Агент поднялась, поправила шляпку, подхватила сумочку и… пошла за ним.

***

Гостиная Микаэля тонула в полумраке: плотные шторы отсекали дневной свет, оставляя лишь мягкое золото лампы под абажуром. В этом свете мебель казалась старше, серьёзнее: тяжёлый стол из тёмного дерева, кресла с подлокотниками, истёртыми ладонями многих разговоров, и маленький камин, в котором сегодня не горел огонь, но всё ещё пахло пеплом и сухими травами. Одри сидела рядом с Микаэлем, чуть наклонившись вперёд. Между ними, как немой свидетель, стоял флакон: тёмное стекло, без этикетки. Украденный. Опасный. Слишком лёгкий для того веса, который теперь имел. — Значит… лавка, Мор, Кассиэль… — Микаэль медленно проговаривал услышанное, словно раскладывал факты по полкам в голове. — И «специальные» масла или настойки, о которых шепчутся дамы быстрее, чем о новых постановках в «Одеоне». Одри кивнула. — Они распространяют слухи специально. Им нужны покупатели. Микаэль поджал губы. — Я слышал то же самое. В клубах, в салонах… мужчины говорят об этом с полушутливой надеждой. Женщины — с опасным интересом. Блондин бросил взгляд на флакон. — Значит, нужно проверить, что внутри. Одри уже знала, к чему он клонит, и всё равно напряглась. Хотя знала, все ведёт именно к этому. Они агенты, они должны! — Нет, — сказала она сразу. — Это может быть… — Я знаю, — перебил он мягко. — Поэтому и сделаю это сам. Он сложил локти на столе, сцепил пальцы и посмотрел на неё с тем спокойствием, от которого становилось не по себе. — Подопытным буду я. — Микаэль… — Одри, — он улыбнулся едва заметно. — Ты же вчера сама сказала: одному из нас придётся рискнуть. А вчера ты рисковала больше, чем достаточно. Моя очередь. Девушка выдохнула сквозь зубы, сразу когда садилась за стол, уже была с листом бумаги и карандашом. Микаэль открыл флакон. Вязкий запах поднялся сразу, с горечью и чем-то необычным. Мужчина поморщился. — Отвратительно, — заметил он и, не тратя времени на колебания, сделал глоток. Опустошил половину. Одри следила за каждым его движением, реакцией, мимикой. — Запах? — спросила она деловым тоном. — Смола… специи… что-то вроде старой кожи, — он задумался. — И в конце… мыло. Плохое мыло. — Вкус? — Хуже, чем я только что описал, — блондин поморщился. — Как будто кто-то настаивал травы на железе и... бог знает чём. Гадость. Напиши, что мне… пардон, блевануть хочется. Она записывала быстро, не поднимая головы. Минуты тянулись. — Головокружение? — Нет. — Учащённое сердцебиение? — Нет. — Тепло, прилив сил, возбуждение? Он посмотрел на неё поверх очков. — Только раздражение и желание запить это чем угодно. Прошло ещё несколько минут. Ничего не происходило. Ни блеска в глазах, ни самоуверенной улыбки, ни той опасной перемены, которой они оба ожидали. — Ничего, — наконец сказал он. — Абсолютно. Одри опустила карандаш. — Значит, либо оно действует не на всех… — начала она. — Либо это не то, — закончил Микаэль. — Или не в той дозе. Или не в чистом виде. В этот момент дверь тихо отворилась. — Месье, мадемуазель, — Луиза вошла с подносом писем. — Вам доставили корреспонденцию. Она положила конверты на стол: один — Микаэлю, два — Одри. — Что вы желаете на обед? — спросила служанка, поправляя чепчик. — Что-нибудь жидкое, — вздохнул Микаэль. — Возможно, суп или похлёбку. — Как прикажете. Луиза ушла, оставив за собой лёгкий запах мыла. Два конверта лежали перед Миллер, та не спешила их открывать. — От новых друзей? — спросил Микаэль, мельком глянув на них. — Можно и так сказать. Посмотрела на адреса: один — знакомый почерк Фелонии Ру. Второй от Малека Эйфеля. Девушка мысленно закатила глаза, подтянула письма ближе и на мгновение закрыла их ладонью. Агент продолжала сидеть за столом с Микаэлем, каждый раз поглядывая на его лицо, записывала изменения, которые должны были происходить, но ничего не менялось. Время тянулось неспешно, как всегда в Париже, но для девушки каждый момент казался слишком важным, чтобы просто ждать. Снаружи доносились звуки города, но внутри гостиной царила та неизменная суета Луизы, что была здесь уже много лет. Гроссо сидел напротив неё, и его сосредоточенность на том, чтобы описать своё состояние, была почти осязаема. Тот держал пустую чашку после кофе, взгляд был устремлён в одну точку. Девушка отвлеклась от его состояния, открыв два конверта, что лежали перед ней. Первое письмо она открыла с невысокими ожиданиями, но слова Фелонии развеяли её сомнения: «Дорогая Миллер, до меня дошли слухи, что Малек приобрёл два билета на прогулку по Сене . Я уверена, он хочет пригласить тебя. Не сопротивляйся. Отдохни с пользой. Посмотри Париж и послушай заносчивые истории месье Эйфеля. P.S. Потом расскажешь мне как прошло свидание.» Одри натянула улыбку, хотя её губы невольно задрожали от усталости. В её мыслях мелькали образы прогулки по реке, которая уже казалась не такой невинной. Несмотря на свою отстранённость, всё равно открыла конверт с его именем. «Уважаемая мадмуазель Миллер, не сочтите за наглость пригласить вас сегодня в 15:00 на прогулку по Сене. Приму любое ваше решение. Ваш несравненный Малек Эйфель.» Она закатила глаза на словах «несравненный». Как обычно, Эйфель не упускал возможности подчеркнуть свою исключительность. Письмо было прямым, и в нём была ещё какая-то невыразимая лёгкость, которая заставляла сомневаться в мотивах его предложений. С чувством, что ей не хватает пространства, Одри резко подняла голову и мысленно проговорила: — Это же через час! Микаэль заметил её смятение и наклонился, когда она на замолчала. — У тебя что-то случилось? Одри встряхнулась и тут же отодвинула письма в сторону: не хотела думать о Малеке. Не хотела думать о его приглашении. Письма — это было слишком лично, а сейчас не время. — Нет, всё хорошо, — ответила она, заставив себя снова сосредоточиться на деле. Быстро вернулась к другой теме, хотя глаза ещё блуждали по строкам. — Как думаешь, вдруг эта настойка работает только на женский пол? Микаэль усмехнулся, приподняв бровь, как всегда, реагируя на её вопросы с лёгким раздражением. — Ты предлагаешь подсунуть её Луизе? — спросил он, изогнув уголок рта. Одри тоже улыбнулась, глядя на него с легким сарказмом. — Нет, предлагаю опробовать на мне. Микаэль уже не возражал. Они оба понимали, что это был единственный способ провести полноценное испытание, даже если оно было рискованным. Одри подняла флакон и сдержанно приняла настойку, чувствуя, как её горло сжимается от горечи. Вкус был точно таким же, как и описывал Гроссо: тяжёлым, с непонятным привкусом. Девушка подождала несколько минут, но никаких изменений не произошло. Ни вспышки волнения, ни притока энергии, ни желания. Ничего необычного. И это огорчало. Микаэль с нетерпением наклонился вперёд. — Что ты чувствуешь? — его глаза не могли скрыть любопытства. — Ничего. Совсем ничего, — Одри пожала плечами, расстроенная. Взяла лист бумаги и начала записывать. — Даже не знаю, что и думать. Всё так же, как и было. А те женщины в парикмахерской говорили, что они с мужем несколько дней не вылазили из спальни… А на нас… никак не подействовало. Может, мы что-то не так сделали? Микаэль слегка покачал головой, задумчиво перебирая слова. — Может быть, дозировка не та. Или эффект не мгновенный? Мы ведь ещё не знаем, как оно работает. Возможно, это не что-то очевидное. Или ты просто слишком стойкая для этого. Одри устало откинулась на спинку, отводя взгляд. Мысли снова скользят в сторону Малека и его предложений. — Я тоже подумала об этом, — ответила она, избегая его взгляда. — Может быть, именно поэтому это не действует на нас. В конце концов, мы — не такие, как они… Она подперла лоб рукой, потерев виски. — Не понимаю, что это. — Я тоже не понимаю, — ответил Микаэль, на что-то задумавшись. — Но я уверен, что мы узнаем больше. Одри подняла глаза, чувствуя, как напряжение снова возвращается. — Я не могу просто сидеть и ждать. Нужно действовать, пока всё не стало слишком поздно. Я пробыла здесь столько… а результат… Микаэль, наконец, встал и подошёл к окну, как будто что-то решив в своей голове. — Ты права. Давай начнём с того, что нам нужно больше информации о тех, кто создаёт это, и кто за этим стоит. Мы разберёмся.

***

Когда пароход отходил от деревянного причала у набережной, вода под ним задрожала мягкой, почти ласковой волной. Колёсный механизм за кормой лениво взбивал Сену, и мутная весенняя вода, казалось, нехотя расступалась, переливаясь бронзовыми бликами под послеобеденным солнцем. Река в это время года была тяжёлой, насыщенной цветом глины и городской жизни, но в её поверхности отражались балконы, мост и небо. Вдоль берега тянулся людской поток: модные дамы в узких корсетах и широких шляпах шли неспешно, прикрываясь кружевными зонтиками; художники с мольбертами выбирали ракурс, споря с собственным вдохновением; рабочие, вспотевшие и шумные, тащили ящики с выставки, переговариваясь вполголоса. Иногда сквозь общий гул прорывался смех студентов Сорбонны. Одри стояла на носу парохода, держась за прохладные металлические перила. Пассажиров в будний день было немного — несколько пар, да пара господ в строгих сюртуках. Эта малолюдность её настораживала. Она невольно оглянулась назад: берег уже медленно отдалялся, и стало ясно, новых желающих на борт не возьмут. А здесь ли он? — мелькнула мысль. Вдалеке она заметила контролёра, тот методично собирал билеты, ловко пробивая их тяжёлым компостером. Ритмичный щелчок железа о картон почему-то усилил её тревогу. Её билет был у Малека. Девушка сжала пальцы на перилах. Сердце забилось быстрее и она увидела его. Малек спускался со второго этажа. Когда их взгляды встретились, его лицо осветила улыбка: спокойная, уверенная, довольная. Он подошёл к контролёру и, не глядя на Одри, протянул два билета. Компостер щёлкнул дважды. Лишь когда служащий удалился, Малек повернулся к ней и подошёл. — Вы всё же прочли моё письмо, — сказал он, словно продолжая давно начатый разговор. — Можно считать это моей маленькой победой? Одри приподняла подбородок. — Скорее, можете сказать спасибо Фелонии, — девушка на секунду замялась. — Можно сказать, она настояла. Да и я хотела расставить все точки над «і». — Тогда я обязательно пришлю ей корзину с фруктами, — невозмутимо отозвался он. — В знак глубочайшей признательности. Малек протянул ей руку: жест светский. Миллер посмотрела на ладонь, но не вложила свою. Брюнет подождал мгновение, затем так же спокойно опустил руку, словно ожидал именно этого. — Пройдёмте наверх, — сказал он мягко. — Там наш столик. Одри кивнула и, следуя за ним, спросила: — Сколько обычно длится такая прогулка? — Понятия не имею, — честно ответил Малек. — Я здесь впервые. — Вы ни разу не переплывали Сену? — удивилась она, поднимаясь по узким ступеням. Он усмехнулся, бросив взгляд через плечо: — Разве что вплавь. Одри сглотнула, вдруг остро вспомнила: плавать она не умела. В её детстве не было ни рек, ни времени на уроки в бассейне. Мысль о глубокой воде под ними заставила её плечи слегка напрячься. Второй этаж оказался пуст. Единственный столик стоял у окна, накрытый безупречно белой скатертью. На нём две бутылки шампанского, блюдо с фруктами и несколько свежих круассанов. Всё выглядело слишком продуманно, слишком аккуратно. Девушка невольно улыбнулась. — Это из той булочной, где мы вчера встретились? Малек отодвинул для неё стул. — Вы вчера так аппетитно ели тот круассан, — сказал он. — Что мне показалось: он вам по душе. Она села, расправляя юбку, и на секунду поймала себя на том, что это внимание… сбивает с толку. Не раздражает, не злит — именно сбивает. — Вы наблюдательны, месье Эйфель. — Это профессиональная привычка, — ответил он, наливая шампанское. — Художнику важно замечать детали. Даже такие… съедобные. Пароход тем временем плавно скользил вперёд. За окном медленно проплывали мосты, их тени ложились на воду, а город словно отступал, позволяя реке взять слово. Одри посмотрела на Сену и вдруг почувствовала странное, почти неуловимое напряжение, как будто эта прогулка была не просто прогулкой, а началом разговора, к которому она ещё не решила, готова ли. Малек поинтересовался, хочет ли она брют или полусладкое? — Скажите, месье Эйфель, — произнесла она, не глядя на него. — Вы всегда так тщательно готовитесь к случайным встречам? Малек наклонил голову, разглядывая её поверх края бокала. — Нет, мадмуазель Миллер. Только к тем, которые вовсе не считаю случайными. Пароход дал протяжный гудок, и Сена унесла их дальше, вглубь Парижа, вглубь разговоров, от которых уже нельзя было уклониться. Малек налил ей шампанское, именно полусладкое, то, что она предпочла в этот раз. Отпила, пузырьки щекотнули язык, сладость была мягкой, не приторной. — Вы сегодня в хорошем настроении? — спросил он. — Вчера… кажется, что-то нашло на вас. Одри медленно повернула бокал в пальцах. — Я просто поняла, что это был ваш способ казаться выше в моих глазах. Вчера. В булочной. Всё это… — она неопределённо повела плечом. Он тоже сделал глоток, взгляд его на мгновение потемнел, но вслух ничего не сказал, лишь кивнул, принимая удар, который предпочёл не отбивать. «Конечно, он всё подстроил», — подумала Одри. — «И он знает, что я это знаю.» — Не хотите поговорить о чём-нибудь другом? — предложил Малек после короткой паузы. — Можно, — сказала она. — О ваших картинах. Его лицо сразу изменилось, не резко, но заметно. Напряжение уступило место живому интересу. — С радостью. Он сел ровнее. — Я начал рисовать поздно. Не потому, что не мог раньше, а потому что долго считал это пустяком. Всё требует расчёта, точности, подчинения законам. А живопись… она позволяет ошибаться. Или, наоборот, делать ошибку главным элементом. Одри слушала внимательно, кивая, глядя то на него, то на медленно проплывающие за окном пейзажи. — Мне нравится, что холст не спорит. Он принимает всё, что ты на него переносишь. Настроение, злость, усталость, желание доказать что-то самому себе. Иногда я пишу быстро, грубо. Иногда — медленно, возвращаясь к одному и тому же мазку. — И это вас успокаивает? У вас с братом схожее мышление, — спросила она. — Напротив, — усмехнулся Малек. — Это меня будоражит. Я чувствую себя… другим. Одри сделала ещё глоток и, помедлив, задала вопрос, который давно вертелся у неё на языке: — А когда вы начали рисовать… «своей кистью»? Он как раз поднёс бокал к губам и остановился, глядя на неё поверх стекла. — О чём вы? — спросил он. — Какой ещё «своей кистью»? Одри осушила бокал почти до дна, затем отломила кусочек круассана. Тот оказался с начинкой, и медленно прожевала, давая себе время. — Ну… — сказала она наконец. — Мне известно, что вы пишете некоторые картины… необычным способом. Малек откинулся на спинку стула, прищурился. — Разве чем-то необычным? — Вы считаете это обычным? — Одри подняла брови. — Я не встречала таких… гениев. Он всё ещё явно не понимал, куда она клонит, или делал вид, что не понимает. — Та картина на выставке, — начала агент. — Она… — О, — перебил он. — Вы были на выставке? Я не знал. Одри чуть наклонила голову, не давая ему увести разговор в сторону. — Я понимаю, что вы… очень своеобразный. Эксцентричный. Возможно, именно из-за этого девушки сходят по вам с ума. Но у меня это… — она поискала слово. — Вызывает смятение. Малек медленно поставил бокал на стол. Встал. Уперся ладонями в край скатерти, наклонившись к ней. Его тень легла на белую ткань, смешавшись с солнечными бликами. — Можно конкретики? — спросил он тихо. — Я действительно не понимаю, о чём вы. Одри подняла на него взгляд. Сердце билось ровно, но где-то под этим спокойствием нарастало напряжение, словно река под гладкой поверхностью. — Вы правда хотите, чтобы я сказала это вслух, месье Эйфель? — спросила она так же тихо. — Очень хочу, — сказал Малек. — Иначе я так и не пойму, что вы имеете в виду. Одри тоже приподнялась, зеркально повторяя его позу, уперлась ладонями в край стола. Скатерть слегка натянулась, бокалы тихо звякнули. — Вы рисуете картины… — она сделала короткую паузу, будто ныряя с высоты. — … членом. И я не вправе осуждать искусство, я… — Чем рисую? — перебил он резко, хмыкнув от удивления. — Вам не послышалось, — сказала, глядя ему прямо в глаза. Малек медленно закрыл их, зажмурился, словно от яркого света, и опустил голову. Чёрные пряди упали на лоб, скрыв взгляд. Он глубоко выдохнул, чтобы не рассмеяться или не выругаться. Когда брюнет снова поднял голову, в его голосе не было злости, только изумлённое недоумение. — И кто вам сказал эту ересь? — Так… это неправда? — осторожно спросила Одри. — Естественно нет. Он произнёс это так, якобы речь шла о чём-то очевидном, вроде того, что небо голубое. — Боже, мадмуазель Миллер… — он провёл ладонью по лицу. — Неужели вы… Он вдруг усмехнулся, и усмешка эта быстро переросла в короткий смех. — Так вот в чём дело. Значит, это и есть причина, по которой вы от меня бегаете? Испугались моей кисти? Одри молчала. — Вы правда думали, — продолжил он, уже смеясь. — Что я сначала погружаю член в краску, а потом… — он махнул рукой. — Использую его как аргумент в ухаживаниях? Она хотела вставить слово, но он не дал. — Теперь всё ясно, — сказал он, чуть успокоившись. — Хочу вас заверить: мой член ни разу не видел краску. — А девушек? — вырвалось у неё. Малек улыбнулся уже иначе. — Видал. Десятки. Может сотни… не считал. — И вам можно верить? — спросила она, и сама удивилась, как тихо прозвучал её голос. — Если вы переживаете о моём члене, — сказал он с подчёркнутым спокойствием. — То да. Можно верить. Он сел, словно поставил точку. Одри — нет, так и осталась стоять, чувствуя, как тепло поднимается к щекам, как предательски розовеют уши. Эйфель наполнил её бокал, движение было точным, заботливым. Мужчина указал рукой на стул, без слов, но вполне ясно. Она не села, глаза расширились, дыхание стало поверхностным. Он это заметил сразу. — Вам плохо? — он поднялся. — Укачало? Одри часто моргала. Взгляд её цеплялся за детали, словно искал опору: за его руки, напряжённые вены под кожей; за закатанные рукава рубашки, которые были ошибкой, непростительной ошибкой. Выше — за галстук, за который вдруг захотелось дёрнуть, просто чтобы проверить, что будет. Ещё выше — за шею, где под кожей пульсировала тонкая жилка. Он подошёл ближе, та всё ещё упиралась ладонями в стол, будто это было единственное, что удерживало её в равновесии. И тогда он впервые коснулся её, аккуратно, невесомо, положив ладонь на лопатку. Одри ахнула. Кожа под его рукой отозвалась тёплой, тянущей болью, приятной до дрожи. — Уберите руку, — выдохнула она. — Что? — не понял он. — Уберите! Руку! Он тут же отдёрнул, но не отступил. Наклонился, стараясь заглянуть ей в лицо. — Что с вами? Девушка резко отвернулась. Пульс бил в висках, во рту пересохло. А внизу… внизу стало влажно — неожиданно, стыдно, неуместно. Шатенка скрестила ноги, но это лишь усилило ощущение, сделало его острым, почти болезненным. Оттолкнулась от стола и впечаталась ему в грудь. Вместе с ней он отступил на шаг, потом ещё на один, пока не оказался в самом центре палубы. Пол слегка качнулся под ногами, сама Сена решила вмешаться. Эйфель поднял руки ладонями вверх, сдаваясь. — Что такое?.. Эй, эй… — Замолчите, Малек. Голос её был хриплым, чужим даже для неё самой. Внутри всё горело и требовало немедленного взаимодействия, тело больше не принадлежало разуму. Чувствовала это остро и пугающе ясно. Пальцы уже тянулись к его галстуку, брюнет хотел что-то сказать, она не дала, дёрнула узел, ослабила, стянула ткань, ощущая, как под пальцами напрягаются мышцы его шеи. — Одри… — начал он, и в этом имени было слишком много всего сразу. — Не здесь. — Замолчите! Она перехватила галстук, закинула петлёй на его руку, притянула ближе. Малек понял её желание и на мгновение закрыл глаза, словно собирая остатки самообладания. — Здесь панорамные окна, — сказал он тише. — День. Люди. Вы что… — Замолчите! Она схватила его вторую руку, но он выдернул её. — Внизу люди, мадмуазель Миллер. Первый этаж открыт. Прохожие тоже не слепые. — Замолчите! Она снова потянула его к себе, галстук натянулся, кожа на его запястье покраснела, и он тихо зашипел сквозь зубы. Этот звук прошёл по ней горячей волной. Агент прильнула к нему всем телом, не оставляя воздуха между ними и поцеловала. Без колебаний, без разрешения. Губы её были настойчивыми, требовательными; она прикусила его нижнюю губу, потянула, словно проверяя, где предел. Малек замер лишь на мгновение, потом его дыхание изменилось. Он не отвечал поцелуем, но и не отстранялся, держал себя на последней нити. Одри тянула его ближе галстуком, чувствуя, как дрожат собственные пальцы. Всё внутри неё сжималось и требовало продолжения: сейчас, немедленно, без мыслей и последствий. Девушка боялась даже коснуться себя внизу, знала, что это станет последней каплей.