Глава 10. Секс и ничего личного

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Напряжение в теле становилось невыносимым. В ней было слишком много силы: агент могла бы сломать мужчину одним движением, чисто, профессионально. На курсах боевой подготовки учили не колебаться и сегодня ей хотелось этого. Девушка хотела вести эту игру, чтобы этот наглец покорился. Резко дёрнув за галстук, не оставила ему выбора: Малек потерял равновесие и ударился коленями прямо о деревянный пол каюты. — Малек, развяжите юбку! Эйфель смотрел снизу вверх: серые глаза, приоткрытые губы, учащённое дыхание. Не дерзость. Не насмешка. Внимание. Чистое, сосредоточенное, опасное. И он покорялся. Протянул руки за её спину, пальцы нашли ленту и одним движением развязали узел. Шелк скользнул, юбка ослабла. Одри на миг закрыла глаза, в голове мелькнула нелепая мысль о том, насколько чужды ей были все эти слои ткани, эта эпоха с её условностями. Современные вещи и нижнее белье были бы куда проще… но, возможно, именно это и делало происходящее таким острым. Его дыхание коснулось её кожи, где блузка приподнималась от движения. Миллер пошевелила бёдрами, и юбка соскользнула на пол, ткань легла у его колен — немой знак того, кто здесь задаёт правила. Тот дёрнулся, но она не дала ему подняться. — Может… — он кивнул в сторону окон, где стекло ловило солнечные блики. — Хотя бы зашторим? Она вскинула ногу, упёрлась носком в его грудь. — Нет! И толкнула его достаточно сильно, чтобы тот упал назад, опираясь на локти. Ему больно, это было видно по выражению лица. И именно это заставило её тело откликнуться так остро, что на мгновение потемнело в глазах. От падания в каюте скрипнул пол, шатенка села сверху, прижавшись к нему всей тяжестью тела. Малек заёрзал, пытаясь устроиться удобнее, и это движение отозвалось в ней резкой волной. Та схватила его за плечи, закрыв глаза, опустила голову и не сдержала громкого стона, в котором было слишком много накопленного. Он удивлённо вскинул брови. — Вы… уже всё? Очень резкий прилив коснулся её чувствительной точки внизу. Получив первый оргазм, отпустила плечи Малека. Плеск воды, смех где-то внизу, скрип дерева, дневной свет — всё это было сейчас совершенно неважным. Агент не могла дождаться следующего мгновения, и сама река под днищем парохода подталкивала её вперёд. Наклонилась, пальцы скользнули к его поясу, и одним движением избавили Эйфеля от ненужного сопротивления. Туман в голове стал плотнее, мысли путались: их залили мёдом. Вот оно… так работала настойка Мора. То самое чувство. Осознание пришло поздно, и уже ничего не меняло. — Одри… — он начал было, но она не слушала. Когда рукой коснулась твёрдого члена, сразу поняла: он тоже желал её. Это осознание лишь подстегнуло. Девушка встала, чтобы избавиться от лишнего, от всего, что мешало телу следовать за желанием. В этот момент разум окончательно затянуло дымкой. Нагнувшись, руки сами потянулись к брюкам, Малек произнёс: — Давайте я… Ответом стало давление: каблук упёрся туда, где любое движение отзывалось слишком остро — в пах. Он замер сжавшись, не зная, угроза это или обещание. Одри наклонилась к нему, так близко, что он почувствовал её дыхание. — Я всё сделаю сама. Убрала ногу, стянула ткань до колен и опустилась на него, медленно, демонстративно. Этого положения было достаточно, чтобы тот понял: сейчас он не участник, а объект её воли. Когда она снова приподнялась стоя на коленях по разные стороны от брюнета, смочила пальцы слюной, ухватила твёрдую горячую плоть и подставила под себя. Плавно опустилась и из приоткрытых губ вырвался желанный стон. Первое чуткое проникновение вызвало восторг. Малек вошёл во всю длину, чем порадовал её. — Вы слишком сладко стоните, госпожа Миллер. — Скажите… что-нибудь… ещё… вашим басистым… голосом. — Я не думал, что вы такая… — Думать — это не ваше. — Вы грубиянка, мадмуа… Она двигалась не спеша, прислушиваясь к каждому отклику тела. Снова накативший оргазм заставил прогнутся. — Вы что, кончили второй раз? — Угу-у… Малек лишь наблюдал. Он понял: эта женщина действительно способна была причинить ему вред, и именно это делало её присутствие невыносимо притягательным. Эйфель не ожидал что она такая, и не знал, что так действует выпитый экстракт. Потянулся к ней, желая поймать губами, но девушка упёрлась ладонями ему в плечи решительно отстранила. — Только секс, ничего личного, — прошептала она. Агент опиралась на него, продолжая двигаться теперь резко, так, что звук хлюпания разлетался по каюте. Когда её настигла новая волна — замерла. На мгновение закрыла глаза, позволяя ощущению пройти сквозь неё, как электрический разряд. Опираясь одной рукой позади себя, Малек медленно, вызывающе расстёгивал пуговицы её блузки, одну за другой, проверяя, не остановит ли она его. Девушка не остановила. Только смотрела сверху вниз и позволяла ровно столько, сколько считала нужным. Ткань разошлась, и прохладный воздух коснулся её кожи. Грудь подпрыгивала в такт движениям. Малек следил за этим видом, в котором не осталось ни осторожности, ни расчёта. Он наклонился: губы были горячими и обжигающими, когда коснулись её кожи. Прикосновение к соску оказалось резким, жадным, и пальцы на груди сжались так, будто он пытался удержать мгновение, которое ускользало. Одри резко втянула ноздрями воздух. Эйфель не говорил ни слова, только дышал чаще, когда она опускалась, когда власть снова возвращалась к ней. Его ладонь скользнула между ними, Одри едва удержалась, чтобы не потерять равновесие. Брюнет коснулся чувствительного места, а агент упала ему на плечо, ногти впились в его спину, оставляя на коже алые следы, метки, которые не исчезнут к утру и из памяти. — Осторожнее… — выдохнул он, не то предупреждая, не то умоляя. Девушка усмехнулась, не поднимая головы. Ответом стала очередная волна, тёплая, вязкая, оглушающая. Одри прижалась к нему, на мгновение исчезли и пароход, и река, и весь Париж. Пароход замедлял ход, это ощущалось сразу — по изменившемуся гулу машины, по тому, как вода у борта перестала рваться вперёд и начала лениво расходиться кругами. Впереди показался небольшой причал, люди уже толпились у перил, махали билетиками, переговаривались, нетерпеливо переглядываясь. Одри внезапно обмякла, тело резко потянуло вниз, будто из неё вынули стержень. Та повисла на мужчине, тяжело и беспомощно. Помимо всё ещё пульсирующего ощущения, на неё накатила дурнота. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота, в руках и ногах разлилась слабость. Малек сразу это почувствовал, потому что девушка перестала двигаться. Просто лежала у него на плече, дыша неровно и слишком поверхностно. — Эй… Одри?.. — негромко позвал он. Ответа не было, только тихое, бессвязное бормотание. Эйфель поднял голову и именно в этот момент понял, насколько близко пароход подошёл к набережной. Снаружи голоса, смешки, удивлённые возгласы. Прохожие замедляли шаг, заглядывали в окна каюты. Кто-то тыкал пальцем, не особенно стесняясь, дамы ахали и прикрывались веерами, но глаз не отводили, мужчины ухмылялись. Малек сквозь зубы выругался: их застукали. — Вот чёрт… Он удерживал Одри за талию, не давая ей окончательно сползти, пока она не шевелилась, уткнувшись ему в плечо. Кровь в висках стучала уже не от желания, а от паники и спешки. Брюнет резко поднялся, потянулся и одним движением сорвал скатерть со столика. Тяжёлая ткань полетела вниз, прикрывая её тело, скрывая самое очевидное. Эйфель быстро натянул штаны, застёгивая их на ходу, и ринулся к окну, где на полу лежала юбка. За стеклом публика уже оживилась ещё сильнее, кто-то узнал его. — Это же он… Малек Эйфель! — Опять скандал… Очередной. Разумеется. Сероглазый мужчина приподнял Одри, пытаясь усадить, но она была слишком расслаблена, слишком податлива, спина не держалась, голова опустилась. Малек действовал быстро и грубо: застёгивал пуговицы её блузки дрожащими пальцами, путая их от спешки, натянул юбку, даже не думая о нижнем белье — на это просто не было времени. Брюнет торопился. Снаружи пароход уже почти коснулся причала. Матросы переговаривались, готовясь принимать пассажиров. Он прижал Одри к себе, наклоняясь к её уху. — Слышите меня? Одри, посмотрите на меня! Пароход остановился. И если сейчас он не вытащит её отсюда, река, толпа и чужие глаза сделают всё остальное…

***

Микаэль сидел за столом, развалившись на стуле с той беспечной уверенностью, которая изредка появлялась у него исключительно по утрам. В руках держал свежую прессу, принесённую Луизой раним утром. Бумага шуршала громко, вызывающе. Встряхивая газету, прочёл вслух, с лёгким, почти довольным оскалом: — «Скандальные утехи на Сене. Известный художник вновь оказался в центре непристойного происшествия…» Он опустил газету и посмотрел на Одри поверх очков, которые носил только дома или на работе. Агент сидела напротив, с чашкой чая, ложка в её руке цокала о фарфор слишком громко, слишком нервно. Так вести себя было не принято, но в этой квартире для неё судей не водилось. — Хорошо вы запомнились парижанам, — заметил мужчина, без особого осуждения. Одри громко цокнула ложкой о край чашки. — Пожалуйста, давайте не будем об этом. Отвела глаза и уставилась в распахнутые двери балкона: там возвышалась башня. Наставник аккуратно сложил газету пополам и положил на угол стола. — Мы с тобой вместе лажанули, — сказал спокойно. Миллер вздохнула, провела ладонью по лицу. — Но на вас… — она запнулась. — На вас же никак не подействовало. А я… чёрт. Не нужно было переться на ту встречу. Чем я вообще думала? Она взялась за виски и медленно потёрла их пальцами, надеялась стереть воспоминания. Микаэль, напротив, выглядел на удивление бодрым. Усмехнулся, взял нож и принялся разрезать тост с авокадо и яйцом пашот. — Ну… эффект не самый ужасный, — философски заметил он. — Тебя не разорвало, глаза не выпали, язык не отсох. Ты никого не убила. Одри подняла на него взгляд: резкий, колючий. — Ага. Только… — она запнулась и выдохнула сквозь зубы. — Изнасиловала мужчину. А так да, эффект просто чудесный. Микаэль приподнял брови, но настроение его это, кажется, не испортило. Откусил кусок тоста, прожевал и только потом, с напускной лёгкостью, сказал: — Ну вам двоим хоть понравилось? — МИКАЭЛЬ! Одри хлопнула ладонью по столу так, что чашки звякнули. Луиза, вероятно, услышала это на кухне, но благоразумно не показывалась. Блондин не торопясь отрезал ещё кусок, положил в рот, прожевал, и только затем стал серьёзнее. — Ладно. Мы оба рисковали, когда попробовали ту непонятную жидкость. Скорее всего, должна была наступить лёгкая реакция. Но ты выпила половину флакона, пусть и небольшого, так что… — Мне так стыдно давно не было, — перебила его Одри. Голос её стал тише. — Даже после самой сильной гулянки… Как мне теперь ему в глаза смотреть? Микаэль задумчиво посмотрел на неё поверх чашки кофе. — Он принёс тебя вчера. Встревоженный. Испуганный. Сначала хотел в больницу, но вспомнил, что я аптекарь, решил, что смогу помочь. Тебе, по сути, нужен был только крепкий сон. Одри опустила взгляд на тарелку. Тост, который Луиза приготовила с такой заботой, выглядел аппетитно, но есть она не могла. Желудок сжимался от одного вида еды. Сделала глоток сладкого чая с лимоном — только он хоть как-то сглаживал это утро. — Так что там насчёт газа? — спросила она, не поднимая головы. — Время поджимает, а у нас… ничего. Кроме этих чёртовых любовных отваров. И Кассиэля, который знает больше, чем я смогла из него вытянуть. Микаэль откинулся на спинку стула, сцепил пальцы. — До открытия выставки ещё есть время. Мы что-нибудь придумаем. Мужчина усмехнулся, а шатенка снова посмотрела на башню: её до сих пор брал стыд. Париж мог шептаться сколько угодно. Работа ещё не была закончена. Когда Гроссо доел, Луиза без лишних слов принялась убирать со стола. Посуда тихо позвякивала о поднос, серебряные приборы аккуратно складывались один к одному. Проходя мимо Одри, служанка бросила на неё короткий взгляд: гостья так и не притронулась к еде. Свечи в подсвечнике продолжали гореть, несмотря на ясный день. Их пламя дрожало от каждого движения воздуха, словно в комнате всё ещё витало что-то тревожное, не дающее утру стать по-настоящему спокойным. В этот момент раздался негромкий стук. Не настойчивый, скорее вежливый, осторожный. Луиза замерла с подносом в руках и подняла голову. — К нам… постучали? — переспросила она, не доверяя собственному слуху. — Я проверю, — отозвался Микаэль. Он поднялся, поправил пиджак привычным жестом и направился к входной двери. Одри напряглась. Если бы она действительно захотела скрыться, уйти в спальню и переждать визит, времени уже не оставалось: дверь выходила прямо в гостиную. Девушка всё же сделала несколько шагов в сторону комнаты, но остановилась, услышав голос Микаэля: — Бонжур, месье. Проходите. Мы как раз с мадмуазель Одри вас обсуждали. Миллер замерла на полушаге. Раздражение остро кольнуло под рёбрами, хотелось испепелить Микаэля взглядом, но было поздно. В гостиную вошёл Малек. Белая рубашка плотно облегала плечи; кожаные ремни на бицепсах смотрелись вызывающе. Тёмный жилет, идеально сидящие брюки, лакированные туфли — он выглядел собранным, уверенным, слишком спокойным для человека, чьё имя утром мелькало в скандальных заголовках. Головного убора на нём, как обычно, не было — Малек из тех мужчин, кто часто пренебрегал формальностями, будто имел на это полное право. Луиза, мгновенно осознав, кто стоит перед ней, решительно шагнула к столу поставила поднос и упёрла руки в бока. — И вам не стыдно, молодой человек? — выпалила она. — За вами слежки нет? Я не позволю, чтобы журналюги писали гадости о семье месье Гроссо! Микаэль резко обернулся, метнув на служанку недовольный взгляд — почти молнию. Эйфель же лишь легко улыбнулся, спокойно, без тени смущения. — Дурная слава не заразна, мадам, — мягко произнёс он. — Я вас уверяю… — Вы должны… — начала Луиза, но её голос перекрыл другой. — Луиза, прекрати! — резко оборвал её Микаэль. Женщина в чепчике замолчала, но всем своим видом показывала, что несогласна и отступать не намерена. Одри подняла взгляд: Малек уже смотрел прямо на неё. Их взгляды встретились и этого хватило, чтобы у неё внутри всё неприятно сжалось. Он кивнул ей, сдержанно, официально. — Могу ли я побеседовать с мадмуазель наедине? — спросил брюнет. — Мне нужно всего лишь немного времени. — Ещё чего удумали, — фыркнула Луиза. — Хотите говорить — мы все послушаем. — ЛУИЗА! — Микаэль повысил голос, и в нём прозвучало явное предупреждение. Служанка поджала губы, недовольно сопя, но отступила на шаг. Гроссо повернулся к Малеку: — Извините, господин Эйфель. Если Одри не против, вы можете поговорить в её спальне. Луиза ахнула театрально, в её глазах читалось искреннее возмущение: мужчина и женщина, одни, в комнате… да ещё после того, о чём трубят газеты! Девушка почувствовала, как к щекам приливает тепло, перевела взгляд с Микаэля на Малека, затем на Луизу. В голове вихрем проносились мысли от неловкости до глухого раздражения. — Хорошо, — наконец сказала она, чуть тише, чем собиралась. Малек кивнул, ожидая именно этого ответа. — Прошу, мадмуазель. Она сделала шаг в сторону спальни, Эйфель последовал за ней, чувствуя спиной тяжёлый, осуждающий взгляд Луизы и внимательный Микаэля. Дверь спальни закрылась за ними, отрезая гостиную, утренний свет и весь этот неловкий, напряжённый мир по ту сторону. Шторы с утра так и остались закрытыми, комната жила в давящем полумраке. Миллер, не оборачиваясь, прошла к окну и взялась за тяжёлую бархатную ткань. Пальцы скользнули по ворсу и полотно разошлось. Утренний свет ворвался внутрь без спроса, полосами лег на паркет, скользнул по краю кровати, зацепился за плечо девушки. В стекле отразилась башня. — Красивый вид, — раздалось за её спиной. Девушка обернулась через плечо, затем снова посмотрела в окно, туда, где конструкция тянулась в небо. — У вас не так? — спросила она. — Я думала, ваш отец позаботился, чтобы из особняка открывался лучший вид. Малек поправил жилет, движение выдало лёгкое раздражение, тут же спрятанное под спокойной маской. — Если бы такое видел ежедневно из спальни, давно бы рехнулся. Хвала всевышнему, окна выходят на сад и старое дерево. Оно, по крайней мере, не меняется. Слова прозвучали буднично, но пауза после них повисла тяжёлая. Одри чувствовала, как разговор неминуемо тянется к вчерашнему. Тянуть дальше не хотелось. — Месье… Эйфель, — произнесла она наконец, всё ещё не отходя от окна. — Я хотела бы извиниться. И забыть случившееся. Тишина. Потом улыбка мужчины. — Забыть? После такого вступления становится любопытно. Она выдохнула. — Я была не в себе. По… уважительным причинам. — Можно уточнить эту причину? — спросили мягко, почти насмешливо. Отрицательное движение головы вышло резким. — Нет. Я согласилась на встречу лишь затем, чтобы обсудить поцелуй. Тот, которого не должно было быть. Всё. От двери шагнули вперёд, и брюнет остановился у кровати. Расстояние между ними всё ещё сохранялось, но воздух стал плотнее. — А мне показалось, — произнесли с лёгкой самодовольной ноткой. — Что это моя харизма так подействовала. Признаюсь, ещё никто не был настолько… рад меня видеть. Уголок губ дёрнулся. Хотелось ответить язвительно, колко, как обычно. В голове уже давно были заготовлены реплики отточенные, злые, меткие. Но язык не повернулся. — Вы неисправимы, — вместо этого сказала Одри. — Самовлюблённость у вас не лечится? — Я бы назвал это уверенностью, — ответили спокойно. — Хотя, признаюсь, вчерашнее меня… встревожило. Она резко повернулась. — Встревожило? Вы это называете встревожило? — Именно, — последовал шаг ближе. — Вы не похожи на женщину, которая теряет контроль просто так. — Поверьте, вам это на руку. Вы же этого хотели? Вы добились не прилаживая усилий. — Возможно и хотел. Но я не привык, чтобы со мной происходило нечто, чему нет объяснения. — Так найдите его где-нибудь ещё, — бросила Одри. — Я не объект для ваших размышлений. — А вчера? — он мягко напомнил. — Вчера было ошибкой, — резко отрезала она. — И если вы пришли за продолжением, то зря. Между ними осталась всего пара шагов. Взгляд напротив стал внимательнее, лишился привычной иронии. — Я пришёл убедиться, что с вами всё в порядке, — сказали тише. — И услышать это лично. — Услышали, — ответила Одри. — Теперь можете идти. Несколько секунд никто не двигался. Свет из окна ложился между ними, проводя границу. Самовлюблённость ещё держалась на лице гостя, но под ней угадывалось беспокойство, тщательно скрытое, но настоящее. — Как скажете, мадмуазель Миллер. Но если вы снова решите что-то забыть… я забывать не стану. После этих слов мужчина отступил, направился к выходу. — Постойте, — сказала Одри. Шаги у двери оборвались, Эйфель развернулся всем телом, не спеша, давая ей время передумать. Только теперь взгляд прошёлся по комнате, не по ней самой, а вокруг. Широкая кровать с аккуратно заправленным покрывалом, две одинаковые тумбы, ширма, за которой скрывалась чужая одежда. Небольшой диванчик, книжная полка с томами, явно подобранными не хозяйкой комнаты. Это была не её спальня и он это знал . — Я хотела… — Одри сделала шаг вперёд и тут же остановилась. — Сказать спасибо. Вы вернули меня домой. И ещё… в прессе про меня ни слова. Думаю, вы постарались скрыть информацию обо мне. — Не стоит благодарности, — ответили спокойно. — Было бы дурным тоном упоминать вас. Хотя, признаться, я не знаю кто вообще читает эту газетёнку. Руки сложились на груди — жест закрытый, оборонительный. Агент нахмурилась. — Все, — возразила она. — Её читают все. Малек приподнял бровь, но промолчал. — Я бы хотела, — продолжила девушка. — Если это возможно… чтобы мы остались друзьями. Руки резко опустились по швам. — Мы? Следующие шаги были слишком быстрыми. Она не успела ни отступить, ни возразить. Воздух между ними сократился до неприличного минимума. — Друзьями? — голос стал ниже. — Мадмуазель Миллер, мы никогда не будем друзьями. После случившегося это невозможно. — Ну и парой мы тоже не станем, — не уступила Одри. — Тогда кем? Врагами? Теми, кто ненавидит друг друга? Смех короткий и хриплый вырвался неожиданно. Брюнет стоял так близко, что ей некуда было деваться: ягодицы почти упёрлись в подоконник, холод от стекла ощутился даже сквозь ткань. — Вы мыслите слишком прямолинейно, — произнёс Малек, наклоняясь чуть ближе. — В мире есть куда больше состояний между любовью и ненавистью. — Например? — бросила она, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Например, — он задержал взгляд на её губах. — Взаимное притяжение, которое оба предпочитают отрицать. Хотя нет, не оба, а одна утонченная фигура. — Снова приписываете мне чувства, которых у нет. — Тогда почему вы не отойдёте? — мягко спросили. Она замерла. Секунда. Другая. — Потому что вы загнали меня в угол, — ответила наконец. — Нет, — покачал головой Малек. — Потому что вам не хочется. Он не касался её, это раздражало сильнее всего. — Вы путаете влечение с обстоятельствами, — сказала она, упрямо вздёрнув подбородок. — Вчерашнее не должно повториться. — Но отрицать, что между нами что-то есть — значит лгать себе. — А вы, значит, всегда честны с собой? — Когда это касается вас — да, — ответ прозвучал слишком быстро, чтобы быть обдуманным. Одри сглотнула. — Тогда будьте честны до конца, месье Эйфель. Чего вы хотите? Он выпрямился, давая ей вдохнуть, но не отступая. — Я хочу, — произнёс он медленно. — Чтобы вы перестали искать для нас удобное определение. Мы не друзья. Не враги. И уж точно не случайные знакомые. — А кто же тогда? — тихо спросила она. Уголок его губ дрогнул. — Это, мадмуазель Миллер, мы ещё выясним. Он всё-таки решился, пальцы коснулись её руки сначала осторожно, невесомо, проверяя, не отдёрнет ли. Затем скользнули выше: от запястья к предплечью, по внутренней стороне, где кожа тоньше и теплее. Одри вздрогнула раньше, чем успела это осознать. Движение продолжилось к плечу, а оттуда к шее. Большим пальцем Малек аккуратно отвёл прядь волос, оголяя линию, где пульс бился слишком заметно. Кожа покрылась мурашками, он видел это отчётливо. — И вы говорите, мадмуазель, что у вас ко мне нет чувств? Ваше тело отзывается быстрее, чем вы успеваете солгать. — Это потому что мне щекотно, — парировала она, но голос предательски дрогнул. — Вы боитесь щекотки? — в тоне мелькнуло лукавство. Пальцы снова коснулись шеи, на этот раз чуть дольше. Шатенка сжалась, плечи поднялись защищаясь, но губы дрогнули. — Прекратите… — сказала она, уже улыбаясь, хотя и злилась на себя за это. — Во-о-от, — удовлетворённо протянул Малек. — Наконец-то я увидел вашу улыбку. Он наклонился и поцеловал её. Без напора и поспешности. Поцелуй был удивительно спокойным, не требующим, не захватывающим. Одри не оттолкнула, только выдохнула прямо ему в губы. — Вы всегда так уверены в себе? — пробормотала она между поцелуями. — Я никогда к этому не привыкну. — Только рядом с вами, — ответил он так же тихо. — Со всеми остальными это не имеет смысла. Усадил её на подоконник, ладонями поддерживая за талию. Париж за стеклом жил своей жизнью, башня молчаливо наблюдала, как если бы видела подобные сцены сотни раз. — Малек… — сказала Одри, коснувшись его плеча, но не отстраняясь. — Признайтесь, вам нравится спорить со мной, — ответил он, снова касаясь её губ. — Мне нравится выигрывать, — фыркнула она. — Тогда у нас общие интересы. Поцелуй стал глубже, но по-прежнему сдержанным. И всё же что-то в её взгляде смягчилось, острые края на мгновение притупились. И именно в этот момент из гостиной донёсся громкий, недовольный голос Луизы: — Поторапливайтесь! Хватит разговоров! Одри резко отстранилась, прикрывая улыбку ладонью. — Эх, — усмехнулся Малек. — Меня уже ненавидят здесь. — Это она вас ещё щадит, — сухо ответила девушка. — Предлагаю встречаться на более спокойной территории. — Мы не будем встречаться с вами ни на каких территориях, — тут же отрезала она. — И я всё ещё настаиваю, чтобы вы оставили меня. — Это вряд ли, — прозвучало слишком уверенно. Он помог ей спуститься с подоконника. Девушка поправила платье, разгладила складки, Малек тем временем подтянул жилет и, развернувшись спиной, сделал вид, будто сосредоточен на пуговицах, пытаясь скрыть натянутую ткань в области паха. Слишком поздно — она всё поняла и тихо хихикнула. — И всё же… — отозвался он, оборачиваясь. — Я не оставлю попыток добиться вас. Кто знает… может, в следующий раз вы наброситесь на меня в более подходящем месте. В ответ в него полетела подушка. Малек увернулся, рассмеялся и исчез за дверью. Одри подбежала следом, прижалась ухом к дереву. — Чтобы я вас тут больше не видела! — бушевала Луиза. — Нашёлся тоже… женишок! Наша Одри в Лондоне найдёт себе другого! Путёвого! Агент фыркнула, обнажая зубы в улыбке. Луиза знала, что Одри не из Лондона, но иногда ложь служит прикрытием лучше правды. Когда дверь за мужчиной закрылась, в квартире воцарилась гармония, наполненная шорохами соседей вверху, которые уже проснулись. Девушка вышла из спальни в гостиную, свечи на столе всё ещё дрожали. Луиза оказалась рядом почти сразу: явно караулила. — Всё нормально? — спросила она негромко, всматриваясь в лицо гостьи. — Вас не обижали? Ответ прозвучал слишком легко: — Нет, всё хорошо. Месье вёл себя… благородно. Служанка сузила глаза. Этот взгляд был куда проницательнее, чем любой допрос. — Он вам нравится. Это не было вопросом. — Что? Нет! — Одри ответила слишком быстро. — Да у вас улыбка с лица не сходит, — продолжила Луиза, скрестив руки на груди. — Вы светитесь, как звезда на выставке. Думаете, я не вижу? Пальцы сами потянулись к губам. Только сейчас Одри осознала: она действительно улыбалась. Спешно стерла выражение лица, надела привычную маску равнодушия, как плотный плащ. Женщина вздохнула, и в этом вздохе было больше усталости, чем упрёка. — У вас задание, агент Миллер. Рано или поздно вам придётся вернуться домой. Не устанавливайте связи здесь. Потом будет слишком больно прощаться… Я как вспомню страдания Микаэля… у меня до сих пор перед глазами всё плывёт. Слова ударили точно в цель. Лицо Одри мгновенно изменилось: лёгкость исчезла, уступив место сосредоточенности. Служанка была права. Но вместе с этим в голове вспыхнула другая мысль — резкая, как щелчок. — Луиза… — агент резко подняла голову. — Как же мне сразу это не показалось странным. — Что именно? — та удивлённо посмотрела на неё. Одри шагнула ближе, схватила женщину за плечи. — Где всё произошло с Линдой? Где была та драка? — На улочке, возле оранжереи, — ответила Луиза после короткой паузы. — Там летом всегда красиво. Мадам Линда любила там бывать… вдохновлялась. Сидела, рисовала. — Она была художницей? — быстро уточнила Одри. — Самоучка. Не хотела, чтобы её картины покупали. Писала для себя. Для Микаэля. И для меня, — в голосе служанки прозвучала тёплая грусть. Мгновение и следующий вопрос сорвался шёпотом: — Как думаете… господин Малек Эйфель мог быть с ней знаком? Луиза задумалась, глядя куда-то мимо. — Вполне возможно. Париж тесен, особенно для таких людей. А что? — Мне нужно снова поговорить с ним. В этот момент входная дверь открылась, в гостиную вошли двое. Первым — хозяин квартиры, Микаэль выглядел собранным, торжественным, словно приводил с собой не просто гостя, а весть. Он указал рукой на стоящих в центре дам: — Это Луиза. Можно сказать, член нашей семьи. Второй шагнул вперёд, и сердце Одри пропустило удар. Тёмные кучерявые волосы, знакомая осанка, взгляд, в котором читалась что-то болезненно узнаваемое. Шатен улыбнулся. — Ну здравствуй, Одри. Воздух в комнате будто сгустился. — … Давид?