Глава 11. Апельсиновая кожура и чужие тайны

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Фелония, устроившись на пледе, протянула Одри бокал, стекло блестело на солнце, пузырьки лениво поднимались вверх. Агент приняла его, дождалась, пока остальные сделают первый глоток, и лишь затем пригубила сама. Шампань оказался лёгким, с фруктовой кислинкой. Слева сидел Рафаил вытянув ноги, опираясь ладонями о траву. Справа — Фелония, напряжённо красивая в своём спокойствии. Напротив — Эмма, слишком юная, слишком живая, с глазами, которые всё время искали подтверждения собственной значимости. Неловкость исчезла ещё час назад, где-то между второй бутылкой и первыми смешками. Теперь разговор тек свободно, перескакивая с темы на тему, как солнечные пятна, пробивавшиеся сквозь листву платанов. Тени ложились на головы, на плед, на открытую корзину с закусками, которые Луиза приготовила с таким видом, будто собирала их не на пикник, а на прощальный ужин. — Париж сегодня добр, — заметила Фелония, прищурившись. — Даже подозрительно. Погодка так и шепчет. После такого обычно идёт ливень. Рафаил хмыкнул, поднимая бокал, Эмма поймала его равнодушный тон и всё же не отвела взгляда. Вместо этого сделала глоток и, чуть наклонившись вперёд, спросила: — А вы сыграете для нас? — кивок в сторону футляра со скрипкой. — Или это просто… украшение? — Сыграю, — пожал плечами Рафаил. — Немного позже. — А сейчас чего нет? — слишком быстро уточнила Эмма. — Сейчас — пикник, — вмешалась Фелония, сжимая ткань платья у колена. — Музыка может подождать. Тон был мягким, но в нём звенела тонкая струна предупреждения. Одри уловила это и поспешила сменить направление беседы. — Луиза уверена, что такие встречи продлевают жизнь, — сказала она, доставая из корзины маленькие пироги. — Особенно если есть шампанское и приятная компания. — Луиза — мудрая женщина, — заметила Фелония. — Хоть и ворчит хуже, чем моя тётка. — Зато готовит лучше чем мы с тобой, — добавила Миллер с улыбкой. Юная Эмма рассмеялась, слишком громко для спокойного парка. Прохожие обернулись, но быстро потеряли интерес. Рафаил посмотрел на неё мельком и девушка это заметила. Фелония заметила тоже. — А ты, Одри, — произнесла Фелония, делая глоток. — Как себя чувствуешь в Париже? Боюсь спросить, когда возвращаешься в Лондон? — Я… плохо приживаюсь на одном месте. Думаю в течении месяца вернусь домой. — Вы понравились Фелонии, — тихо сказал Рафаил. — Мне кажется, она очень расстроится, когда вы покинете нас. Одри посмотрела на него внимательно, но промолчала. Эмма же, не выдержав паузы, всплеснула руками: — Какие же вы все серьёзные! Мы же на пикнике, в конце концов, — она подняла бокал. — За солнечный день. И за то, чтобы он не закончился слишком быстро. — За это стоит пить, — согласилась Фелония и чокнулась с ней. Тени качнулись, ветер прошёлся по траве, и Одри вдруг поймала себя на мысли, что именно такие мгновения и обманывают сильнее всего. И только кажется, будто всё просто. Эмма, покручивая бокал за ножку, собираясь с духом, вдруг произнесла с нарочитой лёгкостью: — Давно хотела спросить, мадмуазель Одри… вы носите кольцо. Вы помолвлены? Вопрос повис между ними, прозрачный, как пузырёк шампанского. Миллер машинально коснулась пальцами холодного металла и кивнула без улыбки, без объяснений, словно подтверждала очевидный факт. Рафаил взгляд не поднял, но кольцо узнал сразу. То самое. Подарок Малека, когда-то надетый на руку Фелонии — с другим смыслом. Мужчина сделал глоток, позволяя стеклу скрыть короткую усмешку. Комментарии были бы лишними. — Поздравляю, — сказала Эмма, чуть растянув гласные. — В наше время это… редкость. А кто он? — Мужчина, — ответила Одри. — Это логично. Эмма уже повернулась к Рафаилу, не дав разговору углубиться. — А вы видели недавнюю скандальную статью о вашем брате? — голос понизился, стал заговорщическим. — Его снова застукали за… пикантными моментами. Одри сглотнула, об этом она уже говорила Фелонии: коротко, без подробностей. Рафаил же поставил бокал на плед чуть резче, чем собирался. — Похождения моего брата, мадмуазель, — произнёс он холодно. — Это последнее, что хотелось бы обсуждать на пикнике. Неловкость мелькнула и тут же исчезла. Фелония, вдруг повернулась к нему с лукавой улыбкой: — А помнишь, как я подвернула ногу у вас в саду? Когда убегала от вас с Малеком. Рафаил вскинул брови, и напряжение растворилось. — Как же не помнить. Ты тогда орала так, будто тебя действительно похищают. Или режут как хряка. — Потому что вы смеялись! — фыркнула Фелония, беря из корзины дольку апельсина. — А я, между прочим, думала, что ногу сломала. — Зато как героически я тебя нёс, — усмехнулся он. — До дома, через весь сад. А потом криво и косо забинтовал, потому что понятия не имел, что делаю. — Да ты просто перемотал всё подряд, — засмеялась она. — И сказал: «Ну… вроде держится». — Мне тогда было лет пятнадцать, — развёл руками Рафаил. — Я считал это медицинским подвигом. Они говорили всё быстрее, перебивая друг друга, вспоминая, как прятались от взрослых, как однажды свалились в фонтан, как Малек стащил у отца бутылку вина, а Фелония потом неделю клялась, что больше никогда не будет с ним связываться. — Мы тогда были… легче, — заметил Рафаил, чуть тише. — Без этих вечных расчётов, проблем, разговоров о доходах. Фелония поставила бокал — тот оказался пуст и, качнувшись, упал на бок. Брюнетка лишь рассмеялась, поднялась и неожиданно положила ладонь ему на плечо. — Ты водишь. И, подхватив полы платья, ринулась прочь между деревьями. — Ах ты… Фелония! — крикнул Рафаил уже смеясь, допил остатки шампанского залпом и бросился за ней. — Так нечестно! Их смех растворился в листве, шаги удалялись, оставляя на пледе тишину и двоих. Эмма смотрела им вслед без прежней мягкости. Лицо изменилось, словно маску сняли. — Пфф. Детские игры. Чего уж им переживать о деньгах? Им всё дадут родители. Фраза прозвучала резче, чем, вероятно, планировалось. Агент медленно повернулась к ней. — Вы тоже не из бедной семьи, — заметила девушка. — Вас обделяют? Эмма вспыхнула. — Обделяют? Наоборот. Меня заваливают подарками и вниманием, — резко села свободнее, позволив себе расслабиться. — Но я не такая. Я всего добьюсь сама. Шатенка посмотрела на неё внимательно, без осуждения, без насмешки. — Тогда вам придётся быть готовой. Самостоятельность редко даётся легко. Сквозь листву донёсся смех Фелонии. — Я и так готова, — сказала собеседница с неожиданной твёрдостью. — Я зарабатываю сама. И у отца денег не прошу. Фраза прозвучала не как оправдание, а заявление. В этот момент по аллее прошёлся ветер: не резкий, а тёплый, весенний, с запахом травы и пыли. Лёгкое платье Одри на тонких бретелях вздрогнуло, ткань мягко разошлась по бёдрам. Подол на миг приподнялся и тут же опал. Волосы легко откинуло назад, открывая шею. У Эммы всё вышло иначе. Порыв ветра бросил пряди прямо на лицо, закрыл глаза, щёку, губы. Пришлось раздражённо отбрасывать их рукой, заправлять за ухо, снова и снова, словно сама стихия упрямо не принимала её собранность. — Это похвально, — спокойно ответила Одри. — Не многие в вашем положении выбирают такой путь. Аллея жила своей жизнью. Чуть поодаль, между рядами каштанов, снова развернулась небольшая выставка картин: мольберты стояли прямо на гравии, холсты ловили солнечные пятна. Пейзажи Сены, мосты, лодки, портреты дам в шляпках — кое-где ещё влажные мазки блестели, не успев высохнуть. Шатенка скользнула взглядом по картинам вдалеке и невольно улыбнулась собственным мыслям. В памяти всплыло, как Рафаил, с самым серьёзным лицом, рассказывал о «методе нанесения краски» Малеком на полотна. Смешок вышек тихим. — Вы смеётесь? — заметила Эмма, прищурившись. — Нет. Просто вспомнила одну… очень убедительную неправду. Извините. Ветер снова прошёлся по аллее, листья зашептались, картины едва заметно качнулись на мольбертах. Агент взяла дольку апельсина, откусила аккуратно, без спешки, и сложила кожуру рядом с собой на траве. Привычка к чистоте — рефлекс, выработанный годами. В её времени мусор сортировали, утилизировали, фасовали по контейнерам с подписями и цветами. Здесь же многие бросали всё куда придётся: под скамьи, в кусты, под ноги прохожим. Девушку это всякий раз неприятно царапало, не брезгливостью, а ощущением небрежности к миру вокруг. — А куда вы устроились, мадмуазель? — спросила Одри, стряхивая с пальцев каплю сока. Эмма зеркально потянулась за апельсином. Съела быстрее, чем Одри, и что та отметила с лёгким одобрением, вернула кожицу обратно в корзину. Затем, не торопясь, потянулась к пирогу Луизы. — В парфюмерной, — ответила юная девушка и отломила кусочек теста. Одри едва не поперхнулась. Кусок апельсина встал поперёк горла, пришлось приложить ладонь к груди и сглотнуть, прежде чем вдохнуть глубже. — В парфюмерной?.. Я знаю здесь не так много заведений подобного рода. Вот… — пальцы невольно сжали край пледа, пока память быстро перебирала недавние дни. — Вот, была недавно в «Цветах полуночи». Прелестные экземпляры там есть. Эмма заметно оживилась. Глаза загорелись, плечи расправились — лавка была ей явно знакома. — Да, я там работаю, — сказала с гордостью. — Заходите как-нибудь ещё. Я вам расскажу об ароматах, подберём подходящий. Ваш будущий муж оценит. Миллер кивнула, сделав вид, что это естественный поворот разговора. — Обязательно. Я… знаю вашего напарника. — Кассиэля? — уточнила Эмма, наклоняя голову. — Да. Хороший он. Суровый с виду, но всегда любезный. Готов помочь, если нужно. — Он меня пугает. Мы почти не пересекаемся, работаем в разные смены. Она помолчала, а потом, словно вспомнив о своей роли хозяйки разговора, спросила: — А скажите, какие нотки нравятся вашему мужу? — Мужу?.. — Одри едва заметно замялась. — Эм… понятия не имею. Я… — пауза получилась слишком длинной. — Я приведу его к вам на днях. Пусть он сам выберет. Эмма приподнялась на коленях, опершись ладонями о плед. — Он здесь? Приехал за вами? Ответ дался с усилием, но улыбка всё-таки появилась. — Да. Он здесь. — С нетерпением хочу с ним познакомиться. В тот самый день, когда Давид переместился во Францию, Микаэль без лишних обсуждений придумал легенду: жених из Лондона. Иначе вопросов было бы слишком много. Одри протестовала, но Гроссо настоял. Шатена поселили в ещё одной гостевой комнате, выдали подходящую историю и несколько правд вперемешку с вымыслом. Париж принял его без лишнего шума, как принимал всех, кто умел держаться уверенно. К ним подбежал запыхавшийся Рафаил, с живым блеском в глазах, перекинув Фелонию через плечо, словно трофей. Та колотила его по спине кулаками, не больно, больше для вида, и заливалась смехом. — Отпусти, придурок! — смеялась она. — Отпусти сейчас же! Мне в живот твоё плечо давит! — Тише-тише, — примирительно отозвался он, уже замедляя шаг. — Вот, ставлю. Он опустил её на траву, придерживая за талию, чтобы та не оступилась. Ру тут же расправила платье, всё ещё смеясь, а Одри поймала себя на довольной улыбке. Она не видела Фелонию такой, без привычной колкости и напряжения. Им действительно это было нужно. Обоим. Эмма тем временем поднялась, пригладила ткань платья на бёдрах и, продолжая начатый разговор, сказала с невинной радостью: — А вы знаете, что муж Одри приехал во Францию? Фелония мгновенно нахмурилась. — Какой ещё муж? — голос стал резче, чем она, вероятно, хотела. Одри тоже поднялась, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Будущий, — поправила она быстро. — Ты же с… — Фелония осеклась, бросив взгляд в сторону Рафаила и Эммы. — Ты не говорила. — Он… — Миллер запнулась, подбирая слова. — Он не собирался приезжать. Решил устроить мне сюрприз. — Ну разве не замечательно? — оживилась Эмма. — Такой романтичный поступок. Франции такие мужчины нужны. — Попридержите коней, мадмуазель, — сказал Рафаил. — Одри может быть неприятно, что вы так рассуждаете о её возлюбленном. Слово прозвучало тяжело. Агент почувствовала, как внутри поднимается несвоевременное раздражение. — Да не муж мне он! — вырвалось у неё. Трое одновременно посмотрели на неё. Взгляды удивлённые, вопросительные, настороженные, сошлись, как лучи. Вспылившая прокашлялась, пытаясь вернуть самообладание. — Я имею в виду… пока не муж. Свадьба не скоро, так что… — «Пока», — тихо повторила Фелония, прищурившись. — Интересная формулировка. Ты сейчас выглядишь так, будто оправдываешься. — Я и не оправдываюсь. Просто не люблю, когда за меня всё решают и называют вещи раньше времени. Эмма пожала плечами, чуть отступив. — Я не хотела вас задеть. Просто… — она улыбнулась. — Влюблённые истории всегда кажутся красивыми со стороны. — Со стороны — да, — холодно сказала Фелония. — А изнутри они чаще всего куда сложнее, да, мадмуазель Одри? Брюнетка испытующе посмотрела на подругу. Фел знала про случившееся на пароходе и в её глазах уже читался немой вопрос: сколько в этой «помолвке» правды и сколько бегства? — Давайте просто выпьем, — предложил Рафаил, поднимая бутылку. — Пока мы окончательно не испортили такой хороший день. Внутри уже завязывался узел из слов, недосказанностей и чужих ожиданий. Этот разговор ещё обязательно продолжится. Не здесь, не сейчас. Но скоро.

***

Раздался стук в дверь, послышался мужской голос со стороны гостиной: — Тук-тук. Ответа не последовало, и дверь открылась сама. В комнату вошёл Давид, не дожидаясь разрешения, Одри уже была в ночном одеянии — свободных панталонах и тонкой рубахе без рукавов. Она лежала спиной ко входу, но, услышав шаги, перевернулась и тут же уткнулась лицом в подушку, надеялась раствориться в перине. Из-под ткани вырвалось что-то нечленораздельное, больше похожее на ворчание, чем на слова. Дверь за спиной гостя тихо прикрылась. — Думаю, это было приглашение войти, — спокойно заметил шатен. Париж принимал его всего несколько дней, и каждый из них был похож на упражнение в терпении: иная эпоха, иные стандарты, другие жесты и полутонкие правила, которые приходилось угадывать на ходу из-за неопытности. Девушка всё же повернула к нему лицо. — Ты должен был дождаться, пока я дам добро. А не вламываться. И снова отвернулась, уткнувшись щекой в подушку. Шатен сел на край кровати, пружины тихо скрипнули. — Я знал, что ты не будешь мне рада. Постучал только из приличий. Мог и просто войти. Она резко перевернулась и приподнялась на локтях. — А потом так же просто выйти. Чего ты хотел? — Микаэль сказал, что нам нужно растопить лёд перед событием. Замерла. — Каким ещё событием? — Скоро день святого Барха. Днём парад — вечером народные гуляния, — Давид говорил ровно, словно читал объявление. — Мы пойдём как пара. Там будет Мор. Гроссо сделал так, чтобы тот наверняка решил посетить празднование. Одеяло слетело на пол, агент вскочила с кровати так резко, что воздух вздрогнул, шагнула к креслу, где был брошен халат. — Как пара? — повторила, уже натягивая ткань на плечи. — Именно так. Давид тоже поднялся. Взгляд скользнул по ней без стеснения, но и без вызова. — Милое бельишко, — заметил хмыкнув. Миллер запахнула халат и, не глядя, вышла из комнаты. Шаги были быстрыми, решительными, мужчина последовал за ней. В гостиной царила тьма, Одри остановилась, взяла с комода тройной подсвечник и зажгла фитили. Пламя вспыхнуло, наполнив пространство тёплым светом. Босая, она топала в ванную. Луиза, как всегда, легла рано и оставила на раковине таз с тёплой водой — заботливо, по-домашнему. Подсвечник встал у зеркала, девушка скрутила волосы, открывая шею, и наклонилась, умываясь. Вода тихо плеснула, стекая по пальцам. В дверном проёме, оперевшись плечом о косяк, стоял преследователь. Огонь свечей отражался в его глазах. — Будешь игнорировать меня, Одри? Выпрямилась, вытерла лицо полотенцем и посмотрела в зеркало, а не на него. — Я пытаюсь понять, — сказала наконец. — С каких пор ты стал частью моих обязанностей. — С тех пор, как меня сюда отправили, — усмехнулся. — Или ты думаешь, мне это в радость? — Тогда откажись. — Ты же знаешь, я не могу. Она повернулась к нему, свет подчеркнул раздражение в её взгляде. — Давид, — медленно произнесла она. — Мы больше не пара. Мы даже не союзники. Мы… Он усмехнулся, но без злости, а та продолжила: — Я не собираюсь изображать счастье на потеху толпе. Даже если это моё задание. Сомнус не мог послать тебя. Моё отношение к тебе он знает и рисковать миссией не решился бы. — И не нужно изображать, — ответил тише. — Достаточно просто не ненавидеть меня публично. — Уходи, — сказала она наконец. — Мне нужно поспать. Давид кивнул, не отступая. — Здесь? В ванной? — Отойди, — несильно толкнув назойливую муху, пыталась пробраться. Но у неё не вышло. — А лёд… — он задержался у двери. — Лёд иногда тает сам. Она вернулась, оперлась ладонями о холодный край раковины и закрыла глаза, чувствуя, как внутри всё начинает гореть. Пламя свечей колыхалось, отражаясь в зеркале. — Ты… не понимаешь, что я испытала, — сказала Одри, не меняя позы, глядя лишь на собственное отражение. Голос был ровным лишь на первый взгляд. — Я думала, захлебнусь собственными слезами. Иногда так хотелось, чтобы просто… больше не дышать. Она повернула голову. — Ты нанёс неисправимый урон. Сбоку раздался тихий голос. — Прошло столько времени. Я думал… Одри резко выпрямилась и шагнула к нему. Палец упёрся в грудь, точно в центр старой зияющей собственной раны. — У боли нет времени! — сорвалось с губ. — Именно поэтому мы разошлись, ты не понимал и никогда не поймёшь. Девушка протиснулась в узкую щель между его боком и косяком, стремясь выйти в темноту гостиной. В этот миг пальцы сомкнулись на её запястье. Подсвечник остался в ванной, и тьма тут же сомкнулась вокруг. — Одри… Ты никогда не рассказывала, что тебе было настолько… больно. Та остановилась не оборачиваясь. — Ты просто не хотел слышать. Хватка ослабла, но не исчезла. — Я был глуп. Но если бы я знал… — Знал… что? — она резко выдернула руку. — Нашёл бы другие слова? Другие оправдания? Не изменил бы? У меня теперь своя жизнь и тебе нет в ней места. Тот шагнул ближе, голос стал ниже. — Я не прошу вернуться. Я прошу… дать мне шанс быть рядом. Хотя бы сейчас. Просто общаться. Миллер повернулась: в темноте различались лишь контуры, но этого было достаточно. — Твоё присутствие, — произнесла она медленно, подчёркивая каждое слово. — Только загоняет кол глубже. Минимизируй наше общение, так ты сделаешь хоть что-нибудь хорошее для меня. Молчание растянулось, где-то вдалеке скрипнула балка, за окном прошуршали колёса последнего ночного экипажа. — Одри… — Твоя комната в другом конце гостиной. В мою… больше никогда не входи. Одри прошла дальше, не оглядываясь. Тьма приняла её шаги, а свечи в ванной продолжали гореть, отражая в зеркале пустоту.