Глава 13. Под хрусталём и взглядами

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

— Будет два антракта, — сказала Ру с тем особым знанием дела, какое появляется у людей, выросших за кулисами. — Зрителям же нужно перемыть друг другу косточки. Иначе зачем вообще выходить в свет? Мимо прошли три молодых господина в безупречных сюртуках. Брюнетка, не прекращая тараторить, ответила им лёгким, незаметным поклоном — без улыбки, без слов, ровно настолько, сколько позволял этикет. Те кивнули в ответ и растворились в потоке публики. Вестибюль театра поражал размахом. Мраморные полы отражали свет — были отполированы до зеркального блеска; позолоченные рамы обрамляли высокие зеркала, в которых дамы украдкой проверяли причёски, а кавалеры — осанку. Широкая лестница поднималась вверх плавной дугой, и публика, ступая по ней, участвовала в собственном спектакле: каждый шаг — поза, каждый взгляд — реплика без слов. В воздухе смешивались ароматы духов — тяжёлые, сладкие, терпкие, и лёгкий дым газового освещения. Здесь пах каждый: тканями, кожей, пудрой, табаком, нетерпением. Агент невольно втянула воздух, пытаясь разобрать этот сложный букет. Руки сложились за спиной, локти согнулись — и пальцы, почти машинально, начали чесать бок. Не от волнения… от перьев. Белые, роскошные, они выглядели восхитительно и были сущим наказанием. Фелония шагнула вперёд и коротко шлёпнула по запястьям: — Хватит чесаться. Люди подумают, что у тебя чесотка. — Лучше бы чесотка, — прошептала Одри сквозь зубы и тут же переместила пытку выше, к плечу, под бретель, усеянную теми самыми перьями. Платье было великолепным, но безжалостно колючим. Париж умел требовать жертв. Мимо проскользнул молодой блондин с аккуратной стопкой брошюр, разносил их прекрасно понимая бессмысленность своей миссии. Все и так знали, что сегодня дают. Никто не брал. Кроме Одри. Пальцы перехватили тонкий лист. Взгляд пробежал по строчкам: название спектакля, время начала, два обозначенных антракта, финал. Ниже — список актёров, напитков и закусок в буфете, словно приглашение к будущим разговорам и оценкам. — Видишь, — заметила Фелония заглядывая в брошюру. — Даже меню расписали. Чтобы никто не терялся. Шатенка кивнула, но внимание уже ушло дальше. В центре вестибюля висела огромная хрустальная люстра. Та словно парила, собирая в себе весь свет зала, дробя его на сотни бликов. Каждый шаг, каждое вздрагивание заставляло хрусталь тихо звенеть, и этот едва слышный звук завораживал. Девушка остановилась, подняв голову. В отражениях стекла мелькали фигуры, перья, цилиндры, украшения — целый мир, заключённый под потолком. На мгновение показалось, что если смотреть достаточно долго, можно увидеть не только сегодняшний вечер, но и все те, что были до, и те, что ещё будут. — Не застывай, — тихо сказала Фелония. — Занавес ждать не станет. И Миллер, оторвав взгляд от хрусталя, сделала шаг вперёд. Из вестибюля поток публики медленно втягивался в общий зал. Двери распахивались одна за другой, и за ними раскрывалось сердце театра — глубокое, бархатное, наполненное приглушёнными голосами актёров и других гостей. Партер уже был почти полон: ряды кресел утопали в приглушенном свете, дамы поправляли перчатки и веера, кавалеры снимали цилиндры, склоняясь, чтобы сказать что-то на ухо своим спутницам. Зеленоглазая мадмуазель шагнула внутрь и на мгновение замерла. Людей было много: больше, чем она ожидала. Платья переливались шелком и атласом, перья колыхались при каждом повороте головы, бриллианты и стеклянные камни ловили свет редких люстр. Мужчины — в тёмных фраках, с завязанными галстуками и бабочками, кто-то с тростью, кто-то с программкой, сложенной вдвое. Настроение витало праздничное, нетерпеливое: здесь не просто ждали спектакль — здесь ждали друг друга, чужие взгляды, шёпот, возможность быть увиденными. — Нам выше, — тихо напомнила Фелония, тронув локтём. Ложа на третьем ярусе требовала подъёма: сначала вдоль партера, затем по боковой лестнице, где ступени уже были истёрты тысячами ног. Когда они вошли через главный вход в партер, чей-то голос окликнул их сквозь шум: — Фел! Рафаил. Он стоял чуть в стороне, у колонны, чтобы не мешать идущим. В строгом сюртуке, волосы завязаны позади кожаной лентой — сегодня особенно собранный. Девушки подошли к нему, пропуская поток зрителей. — Шикарно выглядите, барышни. Вы прекрасны. — Благодарю, — ответила Одри. — Мерси, — кивнула вторая. — Я уж думал, вы проскочите мимо, — улыбнулся он. — Не хотелось кричать на весь зал. — А зря, — усмехнулась Фелония. — Было бы эффектно. — Мы на балконе, — продолжил он, понизив голос. — Второй ярус. Рафаил указал пальцем вверх и вправо, где над партером тянулась линия балконов, уже усеянная фигурами. — Отлично, — отозвалась Фелония и прищурилась. — Тогда, будь добр, помаши нам, когда начнётся спектакль. Хочу убедиться, что ты на месте. Мы в центральном ложе. — Обязательно, — кивнул мужчина. — Иначе ты решишь, что я снова оскорбил тебя своим бездействием. Миллер молчала. Спрашивать, кто будет вторым не требовалось. Ответ сам собой всплыл догадкой. От этой мысли в груди что-то едва заметно сжалось. — Увидимся в антракте, — сказала Фелония. — В первый или второй? — Первый, — ответил Рафаил. — Во втором там будет не протолкнуться. Они обменялись кивками, и мужчина растворился в толпе, а девушки повернули к лестнице ведущей выше. Шум партера остался внизу, сменяясь более приглушённым гулом ярусов. С каждым пролётом становилось тише, интимнее, будто сам театр отсеивал лишние звуки. Когда они уже поднимались к своей ложе, Одри, глядя на спину подруги, вдруг сказала: — Знаешь… между вами что-то изменилось? Вы словно растопили лёд. Фелония обернулась через плечо, удивлённо приподняв бровь. — Ты так думаешь? — Да, — Миллер поёжилась, сама не понимая, почему это слово отозвалось холодком. Лёд. Давид говорил так же, и воспоминание неприятно кольнуло. — Раньше вы держались иначе. Ру чуть замедлила шаг. — Я была бы рада этому, — сказала после короткой паузы. — Иногда нужно время, чтобы перестать злиться… и начать слышать себя. — И ты начала? — Кто знает. Девушки дошли до своих мест. Бархатные сиденья, резная перегородка, вид на зал сверху: всё было готово к началу. Внизу зашевелился оркестр в яме, зрители рассаживались приглушая голоса. Шатенка опустилась на место и, прежде чем занавес дрогнул, позволила себе последний взгляд вниз — туда, где, на втором ярусе, должен был сидеть Рафаил. И где-то рядом с ним — тот, о ком она старалась не думать. Но его к счастью не оказалось. Фелония, устроившись у перил, тут же наклонилась вперёд и замахала рукой — широко, без стеснения. Внизу, Рафаил заметил жест сразу, улыбнулся и ответил тем же, подняв руку над головами сидящих рядом. За его плечом показался ещё один силуэт — высокий, тёмный, с узнаваемой линией плеч. Малек наклонился к брату, что-то сказал. Рафаил коротко кивнул и, не оборачиваясь, указал вверх — прямо на места. В тот же миг взгляд Эйфеля поднялся. Одри инстинктивно откинулась на спинку стула, надеясь раствориться в бархате и тени. Подбородок чуть ниже, плечи назад, взгляд в сторону — бесполезно. Брюнетка обернулась, проследив за линией взгляда, и тихо фыркнула: — Малек присоединился. Машет нам. Пауза. — Ты чего такая, Одри? Вопрос повис между ними. В ложе как раз вошли ещё трое. Места были рассчитаны на пятерых, и теперь пространство заполнилось шелестом тканей, приглушёнными приветствиями, лёгким ароматом духов. Все трое оказались знакомыми: обменялись с девушками поклонами, улыбками, тут же достали театральные бинокли, в перламутровых и кожаных футлярах. Одна из них, сухощавая, с идеально уложенными волосами, прищурилась и улыбнулась Фелонии: — Так это вы — дочь самого Роджера Ру? Я узнала вас. Какая честь, — наклонилась ближе, будто делясь тайной. — Придётся сегодня быть снисходительнее к актёрам. Не хочется, чтобы вы унесли домой слишком строгие впечатления. — Постараюсь скрыть ваши негодования от отца, — с иронией ответила Фелония. Внизу тем временем зашевелился зал. Гул разговоров начал стихать, словно кто-то медленно закрывал крышку над огромным сосудом. Музыканты в оркестровой яме заняли места, послышались первые пробные ноты — осторожные, как шаги перед выходом на лёд. Освещение приглушили — электричество в театре было роскошью. Занавес дрогнул едва заметно. Тяжёлая ткань медленно поползла в стороны, открывая сцену. Декорации проступали из полумрака: колонны, расписанные под мрамор. Оркестр взял вступление, и звук наполнил пространство, поднялся к ярусам, коснулся ложи. Фелония наклонилась к Одри и прошептала, прикрывая рот ладонью: — Если уснёшь — пихну. — Я не усну. Колючие перья не дают расслабиться. — Зато выглядишь так, что актёры могут растеряться, — усмехнулась подруга. — Особенно если кто-то будет смотреть вверх. Агент фыркнула, не отрывая взгляда от разворачивающегося действия: — Пусть смотрят куда хотят. Я здесь ради спектакля. — Конечно, — протянула Фелония. — А я — ради антрактов. И бокальчика брюта. Они обменялись быстрыми взглядами и снова повернулись к сцене. Внизу актёры сделали первые шаги, слова полились, как отрепетированная музыка.

***

Прошло немало времени, а отец Фелонии так и не появился на сцене. Миллер поймала себя на мысли, что это даже ожидаемо: звёзд большого театра всегда оставляют на десерт. Их выход — как последняя нота, которую помнят дольше всего. Её это ничуть не расстраивало. Музыка медленно расправлялась в груди, каждый звук отзывался внутри собственным, телесным ударом. Скрипки тянули нитью, тонкой, но прочной, и Одри вдруг ясно поняла, что улыбается. Театр здесь был живым. Не в переносном смысле — буквально. Он дышал, шумел, вздыхал вместе с залом. Совсем не так, как в её мире. В 2197 году театры были стерильными. Там не было фальши, и потому не было риска. Вместо актёров на сцене возникали голограммы: выверенные до микродвижения, с наложенными эмоциональными фильтрами. Можно было выбрать интенсивность переживания: «драма 70%», «трагедия без слёз», «комедия с мягким юмором». Зрительный зал был тих, неподвижен. Никакого кашля, никакого шороха юбок, никакого неловкого смеха не в том месте. Всё — чисто, ровно, безопасно. И абсолютно мёртво. Здесь же каждая ошибка была частью волшебства. Каждый живой вдох, каждый дрогнувший голос делал происходящее настоящим. Фелония незаметно пододвинула стул ближе к перилам ложи. Одри, не раздумывая, повторила за ней. У них не было театральных биноклей, и потому каждый сантиметр приближения к сцене казался спасением, маленькой победой над расстоянием. — Я же спрашивала… что нужно с собой… — шепнула Одри минут тридцать назад. — Почему ты не предложила взять бинокли? Ру даже не повернула головы: — Не понимаю их, — так же тихо ответила она. — Зачем выхватывать одну точку, когда можно видеть всё сразу? Агент тогда ничего не сказала. Сейчас она лишь кивнула самой себе, соглашаясь. На сцене девушка, словно лебедь, плыла по дощатому полу. Платье было разодрано — не вульгарно, а трагично: ткань спадала складками, оголяя линии, подчёркивая уязвимость. Музыка стала минорной, тянущей, печальной. Зал притих. Агент на секунду… всего на секунду, позволила себе отвлечься. Глаза сами, без всякого усилия нашли Малека. Тут же вернула взор обратно на сцену, словно обожглась. Но когда поняла, что он не смотрит в её сторону, позволила себе снова повернуть голову. Смокинг сидел идеально: чёрный, строгий, с белоснежной рубашкой и аккуратной бабочкой. Волосы уложены назад — слишком гладко, непривычно. Она привыкла видеть его другим: взъерошенным, будто он только что вышел из ветра. Или он сам и есть ветер. Рассматривала его полупрофиль бесстыдно и спокойно, расстояние делало это безопасным. Он был далеко и потому позволителен. Тот не обернулся и это почему-то задело сильнее, чем если бы поймал её взгляд. Насмотревшись вдоволь, снова вернулась к сцене. Там настроение уже изменилось. Печаль сменилась грубоватым весельем: трое мужчин с деревянными кружками изображали местных пьяниц, шатались, спорили, перебивали друг друга. Пышная женщина в фартуке вылетела к ним с метлой и принялась гонять по сцене, не щадя ни подолов, ни самолюбия. Те падали, кувыркались, притворялись мёртвыми, и тут же оживали. Зал взорвался хохотом. Фелония прикрыла рот ладонью, плечи её дрожали от смеха. Смеялась тише, Одри искренне чувствовала, как напряжение наконец отпускает. Занавес опустился под дружный гул аплодисментов, музыка оборвалась, но эхо ещё долго жило под куполом театра. Лампы вспыхнули ярче, прогоняя интимный полумрак зала, и публика зашевелилась, оживая, как улей, потревоженный неосторожной рукой. — Пойдём в буфет, — легко сказала брюнетка, поднимаясь со своего места. — Там сегодня обещали лимонад и миндальное печенье. Люблю здешний лимонад. — Ты же говорила, что хочешь шампанское. — Это я так… для отвода глаз. Спустившись, девушки встретились с младшим Эйфелем внизу. — И, если позволите, мадемуазель Миллер, я буду рад вашему обществу, — Рафаил вежливо поклонился, спрятав руку за спиной. Та мягко улыбнулась и покачала головой. — Благодарю вас, но я, пожалуй, останусь здесь. Фелония прищурилась, внимательно глядя на подругу. — Ты уверена? — Вполне. Мне не будет скучно, обещаю. Идите. И принесите миндальное печенье. Рафаил наклонил голову, принимая ответ, как истинный джентльмен. — Тогда встретимся у большого зеркала у лестницы. Так будет проще отыскать друг друга. — Прекрасно. Фелония и Рафаил удалились, легко лавируя в толпе, — она, весёлая и живая, держала его под руку, брюнет же склонился к ней, что-то говоря. Агент проводила их взглядом и осталась одна. Но скуки не было, медленно прошлась вдоль фойе. Рассматривала гостей, вступала в короткие, ничего не значащие беседы, осторожно задавая вопросы, будто между прочим: — … простите, мадам, вы не слыхали о новой парфюмерной лавке «цветы полуночи»? Женщина удивлённо приподнимала брови: — Нет, сударыня, боюсь, что нет. — А вы, месье? — обращалась Одри к другому. — Не попадались ли вам особые масла… скажем так, редкого назначения? — Впервые слышу, мадемуазель. Каждый подобный ответ вызывал у Одри едва заметное, но искреннее удовлетворение. Значит, лавка всё ещё оставалась в тени. У большого зеркала, возвышавшегося у лестницы, она остановилась. В отражении — её строгий силуэт, спокойное лицо, внимательные глаза. — Не скучала? Фелония подошла первой, щеки слегка порозовели, глаза блестели. Рафаил стоял рядом: Ру всё ещё держала того под руку. — Ни в коем случае. Ты же знаешь, я не такая социальная, как вы. Мне в радость побыть одной. Фелония фыркнула, заправив прядь за ухо. — Сомнительное удовольствие. Рафаил улыбнулся. — Но вас окружают сотни голов. Разве это одиночество? — А почему нет? Именно толпа позволяет остаться наедине с собой. Рафаил хотел что-то добавить, но заметив знакомую фигуру вдруг поднял руку, окликнул: — Отец! К ним приближался Гюстав Эйфель — статный, с аккуратной бородой. Его сопровождали Малек и ещё один седовласый господин, очевидно знакомый семьи. — Фелония, девочка моя, — тепло произнёс архитектор. — Ты расцвела. Года тебе к лицу. — Благодарю, месье Эйфель, — улыбнулась. — Это заслуга хорошей компании. Взгляд мужчины скользнул к Одри — оценивающий, но без нажима. — Это Одри Миллер, — представил её Рафаил. — Подруга Фелонии и родственница месье Гроссо. — Очень приятно, мадемуазель, — Гюстав кивнул, улыбаясь сдержанно и учтиво. — Взаимно, месье Эйфель. Он мельком оглядел компанию и, заметив, что младший сын стоит под руку с Фелонией, чуть приподнял брови. — Рад видеть, что вы снова нашли общий язык. Быть может, и с другим моим отпрыском возобновишь отношения? Фелония рассмеялась. — Мы и не разрывали связи, месье. Просто каждый идёт своей дорогой. — Это мудро, — одобрил Гюстав. — Нужно быть на шаг впереди. Неизвестно, что ждёт нас дальше, а хорошие связи могут пригодиться. Разговор потёк дальше: о спектакле, о грядущих премьерах, о музыке. Рафаил с воодушевлением делился впечатлениями, Фелония вставляла язвительные, но тёплые замечания. Гюстав слушал, кивая, иногда задавая вопросы. Одри почти не участвовала, лишь на мгновение скользнула взглядом к Малеку. Его взор был рассеянным, устремлённым куда-то сквозь говорящих, вглубь толпы, якобы происходящее здесь его мало касалось. Ни жеста, ни намёка. Это удивило сильнее, чем если бы он смотрел слишком пристально. «Почему он не смотрит? При отце он не такой смелый? Или дело в другом?» Мысль мелькнула и тут же застряла, не давая покоя. — Мадемуазель Миллер, — вдруг обратился к ней Гюстав. — Скажите, вы часто бываете в театре? Девушка вздрогнула, вынырнув из раздумий. — Не так часто, как хотелось бы. Но каждый раз это… особое переживание. — Рад это слышать, — кивнул. — Театр формирует вкус и характер. — Отец, Одри приезжая. Думаю, в Лондоне всё по-другому. Малек всё ещё не смотрел. Толпа в вестибюле ещё не спешила расходиться: антракт тянулся как тонкая пауза между сердцебиением. Дамы поправляли перчатки, господа сверялись с карманными часами, слуги с подносами лавировали между гостями. Уже звенел колокольчик, предупреждая о скором продолжении спектакля. Архитектор, стоявший напротив агента, чуть склонил голову, разглядывая её как инженер смотрящий на сложный чертёж. — Скажите, мадемуазель Миллер. Как вам Париж в этом году? Он меняется на глазах. Особенно теперь… с башней. — Она производит сильное впечатление, месье, — ответила она. — Не только высотой, но и самим замыслом. — Замыслом? — живо отозвался Гюстав. — Продолжайте. — Многие видят в ней лишь металл и болты, — подбирала слова так, словно рассуждала впервые. — Но на самом деле это игра с пространством и воздухом. Решётчатая структура делает её лёгкой, почти прозрачной. Она не давит на город, а… отзывается ему. Рафаил невольно выпрямился, Фелония перестала улыбаться, слушала. — Вы подметили главное, — медленно произнёс Эйфель. — Большинство обвиняет башню в грубости и тяжеловесности. — Это потому, что они смотрят на неё как на статую. А она — не статуя. Она инженерная симфония. Каждая заклёпка там на своём месте не ради красоты, а ради равновесия. Даже форма изгиба опор рассчитана так, чтобы ветер не был врагом, а становился частью конструкции. Вокруг них будто стало тише. Седовласый господин, сопровождавший Гюстава, прищурился: — Позвольте, мадемуазель… вы говорите так, будто сами держали чертежи в руках. — Я лишь наблюдатель, месье. Но хороший проект невозможно не почувствовать. Гюстав улыбнулся: широко, искренне. Коснулся бабочки, обдумывая как выразить девушке свое восхищение, а затем притронулся подушечками пальцев к бородке. — Вы удивляете меня, мадемуазель Миллер. Признаться, редко встречаю столь точное понимание архитектуры… особенно у столь молодой особы. — И столь красивой, — добавил седовласый мужчина. — Умна, молода и красива. Наши парижанки, боюсь, не желают быть такими умными, как вы. Фелония усмехнулась. — О, месье, не обобщайте. Просто не всем дают возможность говорить. Рафаил кивнул. Архитектор бросил на младшего сына одобрительный взгляд, затем повернулся к старшему. — Малек, — произнёс он. — Ты необычайно молчалив сегодня. Малек, до этого стоявший чуть поодаль, в стороне от разговора, лениво перевёл взгляд на отца. — Сегодня я увлечён спектаклем, а не беседами. Прошу простить. Гюстав положил ладонь себе на грудь, обращаясь к Одри: — Дорогуша, прошу извинить его. Манер бы ему набраться — у жизни или у вас. — Я не обижена. Внимательный зритель — редкость и ценность. Лучше пусть ваш сын увлекается игрой актёров, чем тем, что ему не по душе. — Хорошо подмечено, — довольно буркнул Рафаил. Малек едва заметно усмехнулся, но ничего не сказал. К нему подошли молодая мадмуазель и господин в светлом смокинге. Они обменялись парой слов, после чего Малек кивнул, повернулся к отцу. — Отец, Луи, мадемуазели, — произнёс он с театральным поклоном. — Желаю вам приятного вечера. Художник похлопал знакомого по плечу и, не оглянувшись, направился с ним и его парой в сторону буфета. Колокольчик прозвенел громче. Толпа начала движение обратно в зал — стук каблуков, приглушённые голоса. Фойе медленно пустело, волна уносила людей обратно на их места. — Пойдём, — сказала брюнетка, беря подругу под руку.

***

Занавес поднялся плавно, без спешки, давая публике время затаить дыхание. Оркестр снова взял первые аккорды — глубже, насыщеннее, чем в первом акте. Свет над сценой приглушён, ложился на декорации мягкими пятнами, подчёркивая объём и глубину. И тогда появился Роджер Ру. Актёр вышел не сразу в центр, а сбоку, как человек, уверенный, что его заметят и без эффектных жестов. Костюм сидел на нём идеально — тёмный камзол, подчёркивающий осанку, застёгнутый на все пуговицы, белая рубашка с высоким воротом. Лицо выразительное, с глубокими морщинами у глаз — следами не возраста, а пережитых ролей. Тот остановился под светом и, прежде чем произнести слово, позволил мгновению задержаться. В зале стало так тихо, что можно было услышать, как кто-то на балконе осторожно кашлянул. Когда Роджер заговорил, голос его был бархатным, с лёгкой хрипотцой. Он не играл — он жил. Каждый жест точен, каждая пауза — наполнена смыслом. Говорил о долге, о чести, о выборе, и казалось, что слова его обращены не к партнёрам по сцене, а к каждому, кто сидел в зале. Фелония невольно подалась вперёд, пальцы сжались на подлокотнике. — Каким бы не был мой отец — он великолепен, — прошептала парижанка, не отрывая взгляда от сцены. — Он… — Пока была жива мать, всегда называла его богом театра. Я злилась на неё и до сих пор отрицаю его характер. Наверное, зря. — Конечно зря. Он старается не только для себя — это видно, — Миллер заёрзала на стуле, поправляя колючую ткань. — Ты права. Он никогда не заставлял чувствовать себя лишней, — Ру откинулась на спинку. Зал захлопал, а трое соседей принялись шептаться . — А почему ты не стала актрисой? Мне кажется, ты была бы на высоте. — Я же говорю, с детства не переношу все эти… театральные штучки. Пока действие разворачивалось, Одри то и дело поправляла платье. Одеяние шло по фигуре, подчёркивало талию, ткань плотно облегала бока, а тонкие бретели, обшитые белыми перьями, кололи кожу, напоминая о себе при каждом движении. Она осторожно провела пальцами по плечу, пытаясь устроить их удобнее, но перья упрямо возвращались на место. Её взгляд невольно скользнул вниз, в партер. Со спины различить кого-то было сложно, лишь макушки да аккуратно уложенные причёски. Живое море голов, слегка покачивающееся в такт музыке. Подняла глаза выше: на одном из балконов, в противоположной стороне от балкона Эйфелей, сидел Филлип Мор и его помощник Кассиэль. Его невозможно было спутать: прямая посадка, напряжённая фигура, внимательный, неприятный взгляд. Учёный машинально поднял руку, почесал затылок… и тогда Одри увидела перебинтованную ладонь. Белая ткань резко выделялась на фоне тёмного наряда. В горле пересохло. «Значит, он здесь. Значит, не залёг на дно. Значит, ему не так больно, как следовало бы. Исправим.» Мысли закружились, цепляясь одна за другую. «Если Мор в театре, его лаборатория пуста? Или, наоборот, там сейчас что-то происходит? Следующий антракт будет длиннее … но времени может хватить если я захочу… А если я упускаю шанс, который больше не повторится?» Одри сжала пальцы, чувствуя, как перья снова впиваются в кожу. Сердце билось ровно: привычка агента. Наклонилась к Фелонии: — Я… у меня живот разболелся. Мне нужно ненадолго отлучиться. Фелония тут же пододвинулась ближе, обеспокоенно вглядываясь в её лицо. — Всё в порядке? Ты побледнела. Может, тебя проводить? — Нет, — та поспешно ответила. — Это пустяки. Я скоро вернусь. Если что — я сообщу тебе. А потом… ты проводишь меня до дома. Ру колебалась, но кивнула. — Хорошо. Только не пропадай. — Не пропаду. Поднялась, осторожно прошла мимо сидящих и покинула ложе. Коридор встретил её прохладой и приглушёнными звуками спектакля. Спускалась по ступеням, придерживая подол платья с небольшим шлейфом. И вдруг остановилась: навстречу поднимался мужчина. Тот тоже замер, подняв ногу на следующую ступень, словно она застала их врасплох. Настенная газовая лампа очертила его лицо резче, чем в вестибюле. Тень легла на скулы, глаза блеснули. — Что вы здесь делаете? — спросила Одри жёстко. Она не собиралась грубить, только очень спешила. Малек приподнял бровь. — Странно будет, если я скажу, что поднимался к вам?