Глава 15. За уксусной занавесью

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Фелония расставила руки по обе стороны чана и запрокинула голову назад, подставляя лицо влажному теплу. — Ах, как же это прекрасно, — протянула она с довольной улыбкой. — Поплескаться в тёплой водичке… И подумать только, как хорошо, что я всё-таки вытянула тебя из квартирной духоты. Микаэль казался таким счастливым, когда ты наконец согласилась отдохнуть со мной. — Угу… Медный чан был широким и глубоким, его округлые бока отливали тёплым красноватым блеском. Снизу, в каменной нише, тлел очаг — огонь лениво потрескивал, поддерживая воду на приятной, обволакивающей температуре. Чан стоял на деревянной возвышенности; доски под ним потемнели от времени и влаги, покрылись разводами и пятнами, впитали в себя годы пара и человеческих разговоров. Рядом аккуратно расставлены медные ковши и вёдра, плетёные корзины для белья, сложенные полотна льняных рубах. Одри сидела ровнее, по-военному собранная. Вода доходила ей до шеи, тонкая рубаха из хлопка плавала вокруг, прилипая к плечам. Между ними по поверхности воды медленно кружили мелкие травы: ромашка, мята, что-то терпкое и пряное. Они раскрывались в тепле, окрашивая пар лёгким, бодрящим ароматом. Над водой поднимался тонкий пар, смягчая очертания и делая всё вокруг похожим на сон. — Дело было не в загруженности, — спокойно сказала Одри. — Я отказалась из-за состояния. Уже второй день чувствую слабость. Парижанка тут же приподняла голову и повернулась к ней. — Слабость? — с тревогой переспросила. — Ты же ничего не говорила. Я бы не настаивала, если бы знала. — Не хотела тревожить, — пожала плечами шатенка. — Пустяки. Фел хмыкнула, но беспокойство не исчезло. Оттолкнулась локтями и медленно подплыла ближе, так что их плечи почти соприкоснулись. — Этот чан, между прочим, — сказала она, меняя тему. — Построил несколько лет назад один хороший знакомый отца. Он тогда только вернулся из Китая. Представляешь? Привёз оттуда половину идей и все свои привычки. Говорит, там так купаются испокон веков. — Значит, мы приобщаемся к заморской мудрости, — заметила Миллер, глядя, как пар стелется над водой. — Именно. И, между прочим, куда более разумной, чем твоя вечная спешка, — Ру усмехнулась. — Полежи, расслабься. Мужчины подождут. — Угу. Брюнетка фыркнула. — Ах да. Особенно твой… — осеклась и хитро улыбнулась. — Вернее, тот, с кем ты обязана появляться на публике. Лжемуж. Одри вздохнула, опуская подбородок ниже, так что вода коснулась губ. Фелония продолжила: — Просто мне обидно, что меня рядом не будет на параде. Жду, когда познакомишь меня с кучерявым подобием человека. Она пододвинулась ещё ближе, отбросила от себя прилипший лепесток ромашки. — А что насчёт Малека? Агент сделала вид, что рассматривает плавающие травы. — А что Малек? — Ничего. Просто интересно, как он переживёт праздник без тебя. Ты что-то притихла, не рассказываешь о ваших взбучках. Пар медленно поднимался, дрова под чаном потрескивали. Девушка медленно коснулась поверхности воды, задела пальцами веточку мяты. Та качнулась, и она подняла руку: кожа скукожилась, побелела от долгого тепла. — Я запуталась Фел… Я не знаю, как правильно поступить. Ру лениво улыбалась, пока не услышала следующую фразу. — Мы с Малеком… целовались на днях. Парижанка резко развернулась, вода плеснула о борта, та схватила зеленоглазую за плечи, так что рубаха натянулась, а травы закружились быстрее. — Что?! — Фел, не тряси меня, — поморщилась. — Меня и так тошнит. — Чего же ты молчала?! — возмущённо зашептала Фелония, но глаза у неё горели. — Где? Когда? Как это произошло? — В театре, — ответила устало и слабо. Брюнетка медленно отпустила подругу, отстранилась, затем вдруг широко улыбнулась. — Так вот куда ты уходила, — протянула та. — А говорила живот болит. Врушка. — Я не врала, — тут же начала оправдываться. Она попыталась наклониться к подруге, но накатившая слабость заставила её передумать. Девушка откинулась назад, коснувшись спиной тёплой стенки чана. — Живот действительно болел. Просто… на лестнице, когда я спускалась, к нам поднимался Малек, и… Фелония хлопнула ладонью по воде. Брызги разлетелись, зацепив край деревянной площадки и корзину с бельём. — Я так рада! — воскликнула девушка. — Друг детства и подруга нашли друг друга. Ты даже не представляешь, насколько мне подняла настроение. — Нет-нет, — Одри замахала руками, вода забурлила. — Мы не вместе. Просто… — Он тебе не нравится? — тут же спросила, прищурившись. — Дело не в этом. Я… не могу быть с ним. Он на что-то надеется, а я уеду. Не хочу разбивать никому сердце. Ни себе. Ни ему. Хозяйка парикмахерской на мгновение задумалась, скользнула взглядом в сторону — к женщине, что у очага подбрасывала полено, и огонь на секунду вспыхнул ярче, отразившись в меди чана. — Послушай, Малек Эйфель не из тех, кто долго страдает. Он… игрок. Ему кто-то понравился — и он идёт до последнего. А когда ты уедешь… — та пожала плечами. — Найдёт новую. Она посмотрела на Миллер прямо. — Это грубо, и, возможно, неприятно тебе слышать. Но это правда. Вниманием он никогда не был обделён. Так что… Девушка медленно кивнула. Пар стелился вокруг, делая лицо подруги мягче, размытым. — Мне не на что обижаться. Может… может, это и к лучшему. Ру улыбнулась уже не так широко, и легонько толкнула девушку плечом. — Всё равно приятно знать, что даже ты иногда теряешь голову. Вода снова успокоилась. Мята тихо покачивалась между ними, а огонь под чаном ровно потрескивал, соглашаясь оставить эту тайну при себе. — Ладно, — сказала шатенка, выдыхая. — Пора вылезать. Скоро кожа растворится в этих травах и из меня можно будет сварить отвар. Одри медленно поднялась, вода стекала с рубахи и ткань тянула вниз. Направилась к ступеням с внешней стороны чана. — В любом случае ты не проиграешь, — продолжала Фелония, откинувшись на бортик. — Если у вас и будет роман, то… Женщина у очага, подкидывавшая дрова, ухмыльнулась краешком губ, но тут же сделала вид, что ничего не слышит. Нагнулась за ещё одним поленом, и огонь вздохнул, принимая его. — Ты сможешь показать бывшему муженьку, кого он потерял, — Ру говорила с тем самым тоном, в котором шутка почти не отличалась от истины. — Ревность в таких случаях — дело полезное. И вообще… Одри закинула ногу на ступень и вдруг поскользнулась. Брюнетка рванулась вперёд, сердце ухнуло, но агент успела вцепиться в бортик чана. — Господи… — Фел схватилась за грудь. — Как же я испугалась. Ты в порядке? Одри не обернулась, стояла не шевелясь. Лицо побледнело, дыхание стало рваным. Живот сжало внезапно. — Меня сейчас вырвет. Вылетела так быстро, как только могла: спустилась, оступилась, схватила ближайшую корзину с чистым бельём, больно ударилась коленями о деревянный настил — и её вырвало. Травяной запах смешался с резкой, неприятной горечью. Парижанка поспешно выбралась из чана — выскочила, не разбирая, где ступени, и оказалась у края, со стороны Одри. — Господь божий… — женщина у очага закрыла рот ладонью. — Барышня, вы как? Миллер не ответила, её снова накрыло, и та лишь сильнее вцепилась пальцами в прутья корзины. — Может, перегрелась? — быстро предположила Ру присаживаясь рядом, не заботясь о том, как выглядит. — Ей-богу, — заговорила женщина за их спинами. — Такое я видала всего несколько раз. Вы дама хрупкая. Перегрелись, однозначно. Работница протянула полотенце, брюнетка схватила его, накинула на плечи подруге. — Позовите кого-нибудь из мужчин, — сказала Ру, не оборачиваясь. — Ах, какие мужчины! — всплеснула руками та. — Девица почти нагая, в облегающем одеянии. Негоже господам такое лицезреть. Фелония склонилась ближе, заговорила тише, почти шёпотом: — Одри… слышишь меня? Ты сможешь подняться? Та медленно покачала головой. Слабость накатила волной, в ушах зашумело. — У меня ноги ватные. — Послушай… — осторожно спросила и сжала её ладонь. — А ты… не можешь быть… беременна? Сколько времени прошло после вашего… Одри резко повернула голову, глаза вспыхнули. — Сплюнь! — хрипло сказала она. — Даже не думай. Фелония тут же подняла руки. — Всё-всё. Молчу. Прости. Я просто… испугалась, — аккуратно провела ладонью по спине подруги, чувствуя, как та дрожит. — Сейчас посидим, всё будет нормально. Дыши. Я с тобой.

***

— Почему её перевели в отдельную палату? — спросил Давид выпрямляясь и отступил от двери. Секунду назад он заглядывал в узкое стеклянное окно, вставленное в дверное полотно. Стекло было мутным, с мелкими пузырьками, и всё, что удавалось разглядеть, — силуэт кровати да неподвижную фигуру под светлой простынёй. Ещё вчера Одри лежала в общей палате, среди таких же бледных, кашляющих и стонущих больных. Теперь же её изолировали. Молодой лекарь, с таким же кудрями как у Давида, сложил руки за спиной. — Другие пациенты сейчас крайне ослаблены, — начал осторожно. — Пока мы не поймём, чем болеет ваша… Доктор запнулся и взглянул на собеседника выжидающе, подбирая правильное обращение. — Невеста, — сухо ответил шатен. — …ваша невеста, — подхватил тот. — Мы сочли разумным ограничить контакт. В столице, знаете ли, нынче много всяких болячек. Перемешались — вода, люд, жара… И вы бы минимизировали контакты с ней. — Я сам разберусь, — недовольно перебил агент. — Мне можно к ней сейчас? Медик чуть приподнял брови, но кивнул. — Естественно. Только прошу: не утомляйте её. Никаких расспросов, никаких волнений. Мадмуазель сейчас лучше молчать и набираться сил. — Что вы думаете? Это серьёзно? Лекарь на мгновение задумался, выбирая слова. — Может быть острое кишечное расстройство. Вода в городе сейчас не везде чиста. Возможно, нервное истощение, перегрев… отравление. Некоторые симптомы напоминают тифозные начала, но говорить наверняка рано. Мы наблюдаем. Давид кивнул, сжав челюсть. — Она выкарабкается? — Мы сделаем всё возможное, — ответил мужчина в сероватом халате и отступил, указывая на дверь. — Прошу. Давид Беккер постучал и лишь затем переступил порог. Покои оказались в отдельном крыле больницы, подальше от главных палат. Здесь было тише, сами стены давно впитали кашель, не выпуская наружу. Вдоль стен тянулись тканевые занавеси, отделявшие часть палаты, её смачивали уксусом и раствором хлорной извести. Запах стоял резкий, щипал в носу и горле, смешиваясь с лекарственными настоями. Одри лежала на узкой кровати, под тонким одеялом. Лицо — бледное, почти прозрачное, тёмные ресницы резко выделялись над щеками. Волосы убраны небрежно, несколько прядей прилипли ко лбу. Рядом на табурете — кувшин с водой, чашка с остывшим отваром и сложенное полотенце, принесённое Фелонией. Давид остановился у входа, боясь нарушить хрупкое равновесие комнаты. Потом сделал шаг, ещё один, и сел на край стула, не касаясь кровати. — Одри… — тихо шепнул он. Она чуть шевельнулась, приоткрыла глаза. Взгляд был мутным, но узнала. — Я могу подумать, что ты переживаешь за меня. Так часто наведаешься, — прошептала хрипящим голосом. — Конечно, — ответил тот, стараясь звучать ровно. — Я здесь. Он смотрел на неё и почувствовал тревогу не как раздражение или досаду, а как холодную, тянущую пустоту внутри. За уксусной занавесью, в этой временной изоляции, Миллер казалась особенно далёкой — словно её уже отодвинули от мира, в котором он привык держать всё под контролем. Девушка попыталась приподняться выше на подушках. Железная кровать негромко скрипнула, возражая каждому движению. Давид тут же подался вперёд, подложил ладонь ей под спину, помог устроиться удобнее. Его взгляд задержался на нескольких белых перьях, выбившихся из ткани подушки. Ослабленная подняла голову. — Ты слишком часто приходишь, — сказала хрипло. — Лучше займись расследованием. Давид улыбнулся, но так и не решился посмотреть ей прямо в глаза. — Подождёт, — ответил мягко. — Доктор сказал, тебе нужно меньше говорить. Побереги связки… и здоровье. Больная сложила руки в замок, затем разомкнула пальцы, с усилием разлепила пересохшие губы. — Ко мне так редко заходят, — произнесла она тише. — Они меня боятся. Мужчина нахмурился, но промолчал. — Я изучала, как в это время относились к пациентам. Персонал боялся, избегал… любой связи с больными. Железо снова скрипнуло, когда девушка потянулась к кувшину с водой. Шатен опередил её, налил воду и протянул гранёный стакан. Руки девушки заметно дрожали. Он осторожно придержал стакан снизу, помогая ей сделать несколько глотков. — Не спеши, — сказал негромко. Когда стакан опустел, Давид поставил его на тумбочку и сел на стул рядом с кроватью. Некоторое время он молчал, прислушиваясь к дыханию комнаты: к далёким шагам в коридоре, к редкому покашливанию, к едкому запаху уксуса, въевшемуся в воздух. — Может, открыть окно? — предложил он. — Эту уксусную вонь стоило бы проветрить. Она кивнула. — Что там… Микаэль? Агент встал, приоткрыл высокую створку окна. С улицы донёсся шум города: колёса экипажей, голоса, далёкий колокольный звон. — Он отписался Сомнусу о тебе, — ответил, возвращаясь на место. — А вчера уехал. Если честно, я так и не понял куда. Потом переспросил у Луизы… стало менее понятно. Неделю точно будет отсутствовать наш начальничек. Шатенка прикрыла глаза. — Может, ты отдохнёшь, Давид? Ты сидишь со мной днём и ночью. Не стоит… правда. Со мной ничего не случится. Мужчина усмехнулся, чуть склонив голову набок. — А кто же тебя развлекать будет, ведьмочка? Мне нужно поддерживать твоё желание придушить меня. Иначе ты совсем сдашься. Она впервые за сегодня улыбнулась. Улыбка вышла слабой, болезненной. Нижняя губа неприятно треснула, и на ней выступила тонкая алая капля, так и оставшаяся на коже. Он это заметил, подался ближе, осторожно коснулся её руки. За окном шумела жизнь, а здесь, в палате, время тянулось медленно, пропитанное уксусом, слабостью и редким, хрупким теплом человеческого присутствия. — Были бы мы дома, — с досадой сказал шатен, глядя на бывшую жену. — Провели бы обследование. И анализы взяли. Не гадали бы на запахах и настоях. Не успел договорить, как по щелчку пальцев дверь палаты приоткрылась, и внутрь вошла медсестра. На лице у неё была самодельная маска из плотного хлопка — неровно подшитая, с широкими завязками, явно пришитыми вручную. Ткань потемнела от частых стирок и уксуса. Женщина двигалась уверенно, без суеты, эти стены давно научили её не спешить. — Ну наконец-то, — не удержался Давид. — Девушка поступила вчера, а у неё до сих пор никто ни одного анализа не взял. Зато травите уксусом так, что глаза режет. Медсестра поставила небольшой металлический поднос на прикроватную тумбу. Тот тихо звякнул, соприкоснувшись с деревом. На подносе лежали стеклянная трубка, игла, сверкающая в тусклом свете, резиновый жгут, флакон и свернутые кусочки марли. — Уксус, мсье, — ответила женщина в халате, не глядя на недовольного. — Сдерживает миазмы и очищает воздух. В таких палатах это необходимость. Женщина мельком взглянула на девушку. — А анализы вчера брали. Кал и мочу. Одри зажмурилась, будто от внезапной боли. Хотелось провалиться сквозь матрас. Была уверена, что Давид смутится, отвернётся, сменит тему, но он лишь кивнул, принимая информацию, как сухой отчёт. — Хорошо, — сказал он. — И что показало? — Пока ничего окончательного. Сегодня возьмём кровь. Медработник подошла ближе, приложила ладонь ко лбу пациентки. — Горячая, — констатировала. — Лихорадка держится. Агент прикрыла глаза. Медсестра уже тянулась к подносу, взяла резиновый жгут и ловко перетянула руку выше локтя. Вена на сгибе проступила выпуклой линией. — Расслабьтесь, мадмуазель, — сказала без лишней мягкости, но и без грубости. Протёрла кожу марлей, смоченной спиртом, затем взяла тонкую стеклянную трубку с металлической иглой — примитивный, но аккуратный инструмент. Давид наклонился ближе. — Вы уверены, что это безопасно? Стерилизация? Инструменты кипятили? Медсестра бросила на него быстрый взгляд. — Кипятили. И в спирте держали. Она ввела иглу точно в вену, Миллер втянула воздух через ноздри. Тонкая струйка тёмной крови медленно заполнила стеклянную трубку. — Сколько возьмёте? — не унимался Давид. — И когда будут результаты? — Столько, сколько нужно, — сухо ответила ему. — А результаты — когда Господь и лаборатория позволят. Шатенка дёрнула его за палец. Слабо, но настойчиво. — Давид, — прошептала. — Прекрати. Он повернулся к ней, нахмурившись. — А что? — возмутился вполголоса. — Они ничего делать не хотят. Ты тут… а они… Медсестра лишь закатила глаза, аккуратно вынула иглу, прижала марлю к месту укола. — Давить не нужно. Просто держите. А вы, господин посетитель, меньше контактируйте с зараженной. — Если бы это было заразно, я бы уже слёг. Забрала поднос, и, не попрощавшись, вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Давид дёрнул губами, словно шевелил невидимыми усами, и выдохнул сквозь зубы. — Было бы тебе лучше, телепортировалась бы обратно. Чёрт! Ну как так? Он запустил руки в волосы, взъерошивая кудри, и на секунду позволил себе выглядеть растерянным, без масок и иронии. — Видел твою подругу мельком, — сказал Беккер, не поднимая голоса. — Не стал здороваться. Вчера как раз поднимался к тебе, а она выходила из палаты. Милая мадам. Больная едва заметно поморщилась, поправила сипло. — Правильно говорить мадмуазель. Фелония молода и не замужем. Мадам — скорее для замужних или уже взрослых женщин. Да и хорошо, что не поздоровался. Она неплохо умеет сравнивать с грязью. Тот хмыкнул, отметил про себя правило. — Значит уже рассказала обо мне. Ясно. Тогда… как называть тебя? Ты молода, но, как я понимаю, скоро снова будешь моей женой. Миллер отвернулась к стене. Свет из окна ложился на подушки косо, подчеркивая усталость в чертах. — Не по-настоящему. Сероглазый мужчина обошёл кровать, встал у ног и упёрся руками в холодные железные прутья. Скрипнул металл. Он опустил голову, кудри коснулись лба, затем резко выпрямился, словно решился. — Одри, ты должна… Стук. Короткий. Затем дверь отворилась. Давид обернулся через плечо, больная не видела вошедшего: фигура бывшего мужа закрывала обзор. — Здесь палата Одри Миллер? — раздался мужской голос. — Здесь, — ответил Давид. В палату вошёл Малек, шагнул глубже, не поморщившись от резкого запаха. На нём была лишь рубашка — без пиджака, без жилета, будто он спешил так, что не задумался о приличиях. В руках — охапка ирисов, перевязанных простой бечёвкой. Картина, открывшаяся его взгляду, была печальной: бледное лицо, спутанные волосы, железная кровать. Он тут же подошёл ближе. — Добрый день, мадмуазель Одри. — Добрый, — прохрипела она. Голос был таким слабым, что, закрой он глаза, едва ли узнал бы её. Эйфель замер на мгновение, затем осторожно положил букет на матрас у её ног, боясь причинить лишнее беспокойство. Давид всё ещё держался за изножье кровати, плечи были напряжены. Вошедший лишь теперь заметил его присутствие. — Бонжур. Шатен кивнул в ответ, не произнеся ни слова. Малек нахмурился едва заметно. — С кем имею честь? — Давид Беккер, — ответил тот после короткой паузы. Малек выпрямился и, как того требовал этикет, слегка склонил голову. — Малек Эйфель, — представился брюнет. Одри показалось, что Давид на миг задержал дыхание, будто собирался присвистнуть, услышав фамилию, но сдержался. — А вы кем приходитесь мадмуазель Одри? — спросил парижанин спокойно, хотя в серых глазах мелькнуло что-то настороженное. Мужчина уже открыл рот, чтобы ответить, но больная опередила его: — Давид как раз собирался уходить. Оба мужчины одновременно обернулись к ней. — Как скажешь, — тихо произнёс агент. Кивнул ей, задержав взгляд, и покинул палату. Его шаги по коридору быстро растворились в больничном гуле. Эйфель проводил того глазами. Что-то в этой сцене ему однозначно не понравилось: ни то, как мужчина позволял себе обращаться к ней на «ты», ни его внезапное, слишком покорное отступление. Задумался: «Неужели они так близки? Я никогда не видел этого мужчину. И фамилия… не французская.» Ирисы лежали на белой простыне, словно пятно живого цвета в стерильной, выцветшей реальности.