Глава 16. Ирисы и пиявки

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Малек стоял рядом с кроватью, неловко держа руки по швам: не знал, куда их деть. Взор то и дело возвращался к лицу Одри, задерживался слишком долго, потом скользил к занавесям, к полу, к букету у её ног. — Вы… — начал тот и тут же замялся. — Вы выглядите худо. Миллер прищурилась: свет из высокого окна бил прямо в глаза, отражаясь от белёных стен. — Не лучший ваш комплимент, месье. — Я только приехал в город. Рафаил и Фелония такого наговорили, что я, не думая, метнулся сюда. Честное слово, по их словам вы были уже при смерти, а я, признаться, не готов к похоронам среди недели. Она с усилием приподнялась на одном локте, накрахмаленная простыня зашуршала. — Ох, Фелония… Мне льстит ваше внимание, — сказала с притворной важностью. — Но вы, должно быть, растеряны? Искали любовницу, а теперь смотрите на меня и… Брюнет всё же решился подойти ближе и сел на край кровати. — Что вы такое говорите? — искренне удивился Эйфель. — Я, конечно, человек занятой, но не настолько, чтобы терять вас по дороге. — Значит, зря я стараюсь выглядеть загадочной и смертельно больной? — тут же хмыкнула собственной шутке. — Не обращайте внимания. Болезнь делает язык дерзким, а мысли — мрачными. — Я заметил. Но дерзость вам к лицу. Даже сейчас. Я скучал по вашей колкости все дни. Он оглядел палату: занавеси, потемневшие от уксуса, железная кровать, кувшин с водой, запах лекарств. — Скажите лучше, как вы себя чувствуете? Что с вами произошло? — О, сущие пустяки. Решила, что горячая вода и травы сделают меня неуязвимой. Как видите, переоценила свои силы. — Значит, вас победила ванна? — приподнял он бровь. — Это самый коварный противник. В воде нашли какую-то палочку? Не понимаю, почему вас так подкосило. — Не смейтесь, — шатенка хмыкнула. — В следующий раз напишу об этом мемуары. «Как я проиграла чанy». Эйфель тихо рассмеялся. — Я рад, что вы шутите. Это добрый знак. Что говорят доктора? Сейчас девушка говорила хрипло, с надломом в каждом слове, но в её голосе слышалась неожиданная живость — куда большая, чем прежде, в разговоре с Давидом. Будто само присутствие Малека возвращало ей силы: расправляло плечи, наполняло дыхание смыслом, заставляло держаться чуть увереннее, чем позволяла слабость. — Заходил один молоденький лекарь… — агент перевела взгляд с потолка на него. — Всё твердил, что мне нужно больше пить. Восполнить… водный баланс. Сделала паузу, сглотнула. — Компрессы, грелки… Настойки опия. Уксус. Её губы дрогнули в слабой, почти ироничной улыбке: — И самое неприятное — это кровопускание. Слово повисло в воздухе, как напоминание о беспомощности тела и о том, как мало в этой комнате зависело от её воли. — Из всего сказанного… — Малек прищурился. — Вы выделили слово «молоденький»? Миллер слегка ухмыльнулась, как позволяли пересохшие губы и слабость — криво, но с характером. — Вы серьёзно? Будете придираться к больному человеку? Мужчина не удержался и тихо рассмеялся, потупив взгляд. — Вы сами сделали на нём акцент. Я лишь подумал… может, он вам понравился. — Ревнуете? — Не люблю делиться. И в этих словах прозвучало куда больше, чем он, возможно, собирался сказать вслух. Помолчал и добавил: — Вас изолировали… Это пугает. — Меня пугает только то, что все вокруг шепчутся. А ещё уксус. Если я выйду отсюда живой, буду ненавидеть его до конца дней. — Тогда я обещаю, — сказал с притворной серьёзностью. — Никогда не угощать вас салатами с уксусом. Она улыбнулась, и эта улыбка показалась ему важнее любых врачебных слов. Мужчина замолчал, глядя на её лицо, словно проверяя, не утомил ли разговором. — Вам не больно? — Терпимо. Просто нет сил. И вечно тошнит. Брюнет кивнул, принимая это как истину. — Может вы беременны? — Да, очень смешно. — Плохая шутка, да? — Очень плохая! И… Знаете, мне кажется, мы уже можем перейти на «ты». Малек повернул голову в сторону, обдумывая предложение. — Похоже на то, — согласился. И именно в этот момент больная заметила странное пятно у него на шее — небольшое, красноватое, прячущееся под воротом рубашки. Он поймал её взгляд и тут же машинально поправил воротник, словно это было делом чести. Одри ничего не сказала. Дверь палаты снова отворилась — на этот раз без стука. Вошла пожилая женщина в выцветшем, но безукоризненно чистом чепце. Лицо её было морщинистым, строгим, с выражением спокойной неотвратимости, какое бывает у людей, ежедневно имеющих дело с телом и смертью. За ней следовал мужчина не моложе пятидесяти: сутулый, с коротко остриженной бородой, в тёмном сюртуке, пропахшем лекарственными травами и чем-то болотным. Оба несли подносы. Малек тут же поднялся. То ли из вежливости, то ли потому, что палата внезапно стала слишком тесной. Отошёл к окну, приоткрыл створку шире, впуская воздух. Женщина аккуратно поставила свой поднос на подоконник. На нём — новый графин с водой, прозрачной, как стекло, рядом стакан с мутноватым рисовым отваром. Несколько пузырьков из зелёного стекла, закупоренных пробками, внутри — коричневая жидкость, густая, маслянистая. Мужчина тем временем опустил свой поднос на прикроватную тумбу. Миллер повернула голову и тут же дёрнулась всем телом. В нескольких крупных стеклянных банках, прикрытых марлей, плескалась чистая вода. А в ней — пиявки. Толстые, тёмные, они медленно изгибались, цепляясь друг за друга, будто лениво танцевали в прозрачной ловушке. К горлу подкатило, тело покрыло мурашки. — Что… что это? — голос больной вдруг стал заметно живее, чем минуту назад. Та где-то нашла силы и подтянула ноги под себя, скукожилась на постели, пыталась стать меньше, незаметнее. От вида извивающихся тел её замутило уже не от болезни, а от чистого, животного отвращения. Малек тоже скривился, мгновенно пожалел, что решил вернуться взглядом к кровати именно сейчас. — Это всего лишь пиявки, — ровно произнёс мужчина-медик, будто говорил о ложках или бинтах. — Успокойтесь, мадмуазель. Вам необходимо кровопускание, дабы очистить организм. — Очистить… — эхом повторила Одри, бледнея ещё сильнее. Женщина тем временем взяла один из пузырьков и поставила его на тумбу рядом с банками. — А это, — добавила деловито. — Настойка опиума. От поноса и спазмов. Принимать строго по каплям. Одри вспыхнула. «Господи, да что за день такой… Пиявки, опиум, уксус, разговоры о содержимом моего желудка и кишечника — и всё это при Малеке и Давиде. Я опозорена.» — Простите, — прохрипела агент, стараясь сохранить хоть каплю достоинства. — А нельзя… обойтись без этих… существ? Лекарь покачал головой. — Кровь дурная, — сказал уверенно. — Лихорадка, слабость, расстройство. Пиявки вытянут лишнее. Высокий брюнет шагнул от окна на полшага вперёд. — Прошу прощения, господа, — сказал вежливо, но с заметным напряжением. — А это действительно необходимо? Мадмуазель и без того ослаблена. Медик взглянул на него поверх очков. — Вы родственник? — Друг, — ответил Малек после короткой паузы. — Тогда доверьтесь тем, кто учился этому ремеслу, — отрезал мужчина. Женщина-медработник уже брала банку, осторожно снимая марлю. Пиявки внутри зашевелились активнее, словно почувствовали близость кожи. Одри зажмурилась. — Я… — агент сглотнула. — Я лучше ещё потерплю слабость. — Мадмуазель, — она поправила чепчик и мягче сказала. — Не бойтесь. Это быстро. Малек отвернулся к окну, сжал пальцы в кулак. Он вдруг остро пожалел, что не может ничего сделать: ни остановить это, ни забрать её отсюда. — Хорошо, мадмуазель. Начнём с одной. Не дергайтесь. Больная сжала простыню пальцами, сердце билось где-то в горле. Морщинистая дама наклонилась и приложила пиявку к внутренней стороне голени — туда, где кожа была тонкой и особенно чувствительной. Первое прикосновение оказалось холодным и скользким, будто на неё капнули водой. Затем — странное, тянущее давление. Не боль, нет… скорее мерзкое осознание того, что это. — Господи… — выдохнула Миллер, и тут же прикусила язык. Пиявка нашла место, присосалась. Кожа будто онемела, а потом появилось тупое, вязкое ощущение, словно кто-то осторожно тянул из неё силы тонкой нитью. Медработница уже тянулась за второй. — Нет… — прошептала Одри, но было поздно. Вторая пиявка легла чуть выше, третья — на другую ногу. Ещё одна на руку. Каждая находила своё место уверенно, без суеты, будто знала, зачем пришла. Малек, стоявший у окна, обернулся. Лицо его заметно побледнело. — Я… могу сесть рядом? — Садитесь, господин Эйфель, — кивнула, не отрываясь от работы. Брюнет усмехнулся одним уголком рта, опускаясь на край кровати. — Меня и здесь знают? — Все знают вашу семью, — ответила та, аккуратно поправляя одну из пиявок. — Мой муж, к примеру, благодаря вашему отцу имеет стабильный доход. Он тоже архитектор. Лекарь в очках хмыкнул, ставя банку ближе к тумбе. — А я, между прочим, не в восторге от этой железяки. Выставка ещё не прошла, а туристы так и прут. — Карл! — возмущённо повернулась к нему женщина. — Я и не знала, что ты такого мнения. В этот момент одна из пиявок, насытившись, отлепилась и с тихим шлепком упала на пол. — А-а! — девушка дёрнулась. — Сколько мне с ними сидеть?! — Полчаса, — седовласая подняла беглянку пинцетом. — Иногда сорок минут. — Сколько?! Карл и пышная мадам подняли подносы. Перед уходом та повернулась к Малеку: — Проследите, чтобы мадмуазель выпила отвары и настойки. И воды — как можно больше, — кивнула на соседнюю койку. — Укройте её пледом. Ей необходимо тепло. — А вы… вы куда? — прошептала шатенка, боясь пошевелиться даже на вдохе. — Скоро вернёмся, — сказал Карл. — Лежите спокойно. Дверь закрылась. В палате остались только они, и мерзкое, тянущее чувство на коже. — Если я сейчас упаду в обморок, не смейтесь. — Мы же договорились перейти на ты. Агент посмотрела на него снизу вверх — бледная, взъерошенная, со страхом в глазах, который упорно не желал исчезать.

***

Через несколько дней ей стало заметно легче. Хворь отступала так же внезапно, как и началась, будто кто-то по ошибке распахнул дверь, впустил беду, а затем поспешно захлопнул обратно. Лекари, наконец, назвали имя болезни: холера. Слово прозвучало буднично, как если бы речь шла о простуде, а не о напасти, от которой дрожала вся столица. Кровопускание, строгий покой, отвары из риса, мяты и коры, бесконечная кипячёная вода — всё это поставило агента на ноги быстрее, чем ожидали. Слабость ещё накатывала волнами: стоило встать слишком резко или задуматься слишком глубоко, как мир начинал плыть. Но боль в животе ушла, лихорадка спала, и даже запах уксуса больше не вызывал у неё желания зажать нос. В городе тем временем говорили о вспышке. Резкой, пугающей. Колодцы закрывали один за другим, уличные водоносы исчезли. Врачи твердили одно и то же: кипятить воду, брать её лишь из проверенных источников, не доверять Сене и старым трубам. Потому случай Одри сочли частью общей беды — не личной трагедией, а статистикой. Сегодня у неё было непривычно людно. Сначала пришла Фелония, с глазами, в которых плескалась радость, будто она сама победила болезнь, хотя та, слава богу, не заразилась. Под руку с ней был Рафаил: тихий, внимательный, с тем самым мягким выражением лица, которое действовало лучше любых лекарств. Они долго сидели, говорили вполголоса, смеялись осторожно. Потом заглянул Малек. Ненадолго, но достаточно, чтобы оставить после себя ощущение тепла, как от руки, слишком долго лежавшей на запястье. Брюнет говорил мало, больше смотрел и слушал. Одри ловила себя на том, что ей приятно просто знать: он здесь был. Давид приходил два раза, второй раз вместе с Луизой. Служанка, не задавая лишних вопросов, принесла с собой свёрток, а Давид с тем видом, будто делает это по праву, попросил приготовить её любимое блюдо. Когда ей подали не постный отвар, а настоящую еду, тёплую, сытную, знакомую — едва не прослезилась. Это было странно и глупо, но после дней на рисовой воде, простая пища казалась праздником.

***

Вечер того же дня. Из-за хмурой погоды потемнело рано. Газовые уличные фонари на этой улице зажигались один за другим, отбрасывая на брусчатку дрожащие золотые пятна. Миллер куталась в плед, как велели врачи, и стояла у окна. Больница находилась на оживлённой улочке, и даже сейчас, когда солнце опустилось за горизонт, по ней проходили редкие прохожие. Из окна не было видно башни. И это было к лучшему. Шатенке нужно было время, чтобы снова по ней соскучиться. Отдельное крыло больницы жило своей тихой жизнью. Часов в палате не было, и Одри поймала себя на мысли, что совершенно не представляет, который сейчас час. Спать не хотелось: слишком много мыслей, и ни одной о расследовании. Сегодня была последняя встреча с пиявками, и одно это уже делало вечер почти счастливым. Где-то в коридоре раздался приглушённый звук: шаги, скрип, шорох. Девушка не обратила внимания. Здесь всегда что-то происходило: стук дверей, тележки или очередная уборка. Её взгляд зацепился за другое. Возле запасного входа в больницу, чуть поодаль от основного движения, стояла огромная ель. Настоящая, тёмная, с густыми ветвями и рядом с ней уже около получаса стоял мужчина. Не курил, не ходил взад-вперёд, не переговаривался ни с кем. Просто стоял, иногда меняя позу, явно чего-то ждал. Газовый фонарь недотягивал до него, не выхватывал из полумрака профиль. Девушка прищурилась. В этом неподвижном ожидании было что-то странно подозрительное. Не тревожное, скорее… упрямое. Она не знала, почему смотрит именно на него, не знала, почему сердце на мгновение сбилось с ритма. Но взгляд не отводила. Париж начинал меняться. Ещё днём, опираясь плечом о холодную оконную раму, наблюдала, как город наряжают, якобы готовя не к празднику, а к приёму высоких гостей. По бульварам тянулись телеги с ветвями; мужчины в суконных куртках привязывали к фонарным столбам венки, перевитые лентами. Уличные фонари чистили и зажигали раньше обычного — стеклянные колпаки сияли свежо, как новые. На витринах появлялись гирлянды из бумажных цветов и золочёных звёзд; лавочники выставляли в окна свечи в цветных стаканах. Где-то натягивали флажки — триколор соседствовал с эмблемами выставки. Словила себя на странном ощущении: мир готовился к будущему, которое она уже знала. Резкий звук, будто разбилась банка или колба, прокатился по коридору и затих. Девушка обернулась через плечо, прислушалась. Ни голосов, ни шагов. Только странный шорох, как если бы кто-то поспешно отодвинул стул. Скинула плед, сунула ноги в домашние тапки, принесённые Луизой, и приоткрыла дверь. Та, к удивлению, не скрипнула. В коридоре стоял полумрак: редкие лампы под потолком горели приглушённо, их свет дробился на складках тканевых занавесей. Агент вышла и замерла, давая глазам привыкнуть. Запах уксуса здесь был слабее, уступал месту сырости и старому дереву. Где-то впереди снова звук, похожий на мычание, сдавленный и неразборчивый. Она прижалась к стене и пошла дальше, осторожно, ступая с пятки на носок. Ночную сорочку придерживала рукой, чтобы ткань не шуршала. Каждый шаг — с паузой; каждое дыхание — поверхностное, как учили, когда нужно раствориться в пространстве. За углом коридор заканчивался. Тьма сгущалась. Выглянула и в этот момент услышала шарканье. Сердце ухнуло вниз. Наткнулась на лестницу между этажами. Ухватилась за перила, подняла взгляд — пусто. Опустила — и увидела руку. Женскую. Та безвольно болталась, задевая перила. Два мужских силуэта несли тело вниз: один держал под мышками, второй за щиколотки. Преступники двигались неровно, торопливо, стараясь не шуметь. — Карл, держи крепче, — негромко проговорил один, но Миллер услышала. Имя ударило как щелчок. Карл — тот самый медработник. Больная не раздумывала, начала спускаться. Деревянные ступени были стары и капризны: каждая могла выдать её жалобным скрипом. Девушка выбирала край — там, где доски меньше прогибались. Считала шаги. Дышала в такт чужим движениям. Когда они останавливались — замирала и она, сливаясь со стеной, с тенью, с самой лестницей. Предательский скрип под её весом всё же случился, но в тот же миг скрипнули ступени под мужчинами, и звук смешался, растворился. Они не заметили. Шатенка двигалась ниже, прячась за выступами, за тёмными пролётами. У подножия лестницы запасной выход. Дверь приоткрыта, холодный воздух втягивался внутрь, пах хвоей и сыростью. Там, снаружи, темнела огромная ель — та самая, у которой она заметила фигуру. Преступники свернули туда. Миллер остановилась на предпоследней ступени, сердце колотилось, но мысли были ясны. Карл подкинул девушку, перехватывая её удобнее, и крепче прижал обмякшее тело к себе. Шатенка вжалась в дверной косяк, стараясь слиться с тенью, по спине пробежал озноб: она видит то, чего видеть не должна. «Неужели ни одно окно пациентов не выходит на задний двор кроме моего? Специально селят в палаты с выходом на центральный вход?» — задумалась она. Снаружи, мужчина у ёлки оживился. — Что с девушкой?.. Куда её волокут?.. — прошептала Одри сама себе. — Чёрт… это хреново. Мысль о полиции мелькнула и тут же погасла. Она не посмотрела на то, что на ней была лишь тонкая сорочка. Маленькими, осторожными шажками двинулась дальше. — Чёрт, чёрт, чёрт… — шептала, сжимая пальцы. — Сейчас бы Давида сюда… Или Микаэля. Или кого угодно. Мужчины встретились под елью, как, видимо, и договаривались. Девушка в их руках всё так же не шевелилась: голова безвольно качнулась, прядь волос скользнула по плечу. «Думай. Думай. Думай! Сейчас ты слаба. Их больше. Первый и второй — работники больницы. Третий… покупатель? Посредник? Напасть — значит выдать себя.» Агент поймала себя на том, что пальцы ищут оружие — привычка, вбитая годами. Ни клинка, ни пистолета. Только голые руки и дрожь, которую приходится сдерживать. Незнакомец шагнул вперёд и, не церемонясь, перехватил девушку под руки. Легко закинул себе на плечо: та была тощей. Карл выпрямился, поправил очки, упёрся руками в поясницу и размялся. Они заговорили, но слова уносил ветер. До девушки долетали лишь обрывки — рваные, как порванная ткань. — …никто не спохватится? — донёсся голос незнакомца. — Вряд ли, — ответил тот, что нёс пациентку. — Её не проведывали. К нам обратилась с жалобами… Дальше фразу заглушил внезапный шум — где-то неподалёку хлопнула дверь, раздался смех из соседнего заведения. Голоса месье смешались с чужими. Но Карл заговорил снова, резче, с нажимом: — В прошлый раз Мор долго не платил. За эту мы хотим сразу. Иначе… Фраза оборвалась. Снова посторонний звук — тележка, скрип колёс, чей-то кашель. Слова утонули во тьме. Парижу не было дела до происходящего. В груди стало тесно, будто туда набили ваты. Мор. Снова он. Имя вспыхнуло, как спичка. «Это не больница, а рынок. Дерьмо». Господин с девушкой на плече коротко кивнул медработникам и развернулся на пятках. Пошёл прочь не оглядываясь. Тело безвольно покачивалось, тонкая рука свисала, пальцы едва цеплялись за воздух. Оставшиеся двое закурили. — Я хочу бросить это, — выдохнул один из них, голос сорвался, дым царапал горло сильнее, чем до этого. — Но он давит на мою семью. Говорит, расскажет властям, чем я занимаюсь… Да и жену с сыном на опыты пустит. Карл молчал, сделал несколько жадных затяжек подряд, скурив папиросу почти до фильтра, прежде чем ответить. — Я и сам не хочу говорить, чем он мне пригрозил… Одри уже двигалась, видела, как тот вышел с ношей за ворота. Железо скрипнуло, освобождая проход. «Чёрт… чёрт… какие ещё опыты?» Освещение играло ей на руку. Газовые фонари давали желтоватый свет, оставляя между островками света густые тени. Преступник шёл быстро, не таясь, знал: в этом районе никто не задаёт лишних вопросов. Агент держалась на расстоянии — не слишком близко, и не слишком далеко, чтобы не потерять из виду. Каждый раз, когда тот проходил под фонарём, Одри замирала. Улица, на которую он свернул, была узкой и шумной — не от людей, а от жизни. Задние входы, служебные двери, чёрные лестницы. Здесь пахло помоями, вином, табаком. Музыка со всех щелей, приглушённый смех, ругань, стук бутылок. Очередной закоулок Парижа. Тот, о котором не писали в путеводителях. Кто-то окликнул мужчину: — Эй… bonne nuit… месье, — имя утонуло в общем гуле. — … домой несу, — бросил тот, не останавливаясь. — Пьяница. Напилась, бедолага. — Хороший вы человек. Дай бог вам здоровья! Столице повезло с вами. Миллер сжала в руке кирпич, поднятый у стены на всякий случай. Они двигались дальше, прошли так несколько кварталов. Впереди мелькнуло здание: деревянное крыльцо заваленное подушками, которое отделено горизонтальным деревянными заборчиком. Красные занавеси на маленьких окнах, приглушённый свет из щелей. Бордель. Не парадный — служебный, для своих. Похититель прошёл мимо. Шатенка быстро юркнула за старую деревянную телегу, пахнущую сеном и конским навозом. Прижалась к ней, затаив дыхание. «Если он свернёт ещё раз — я могу его потерять. Если подойду ближе… спугну». Выглянула из-за телеги, силуэт удалялся, растворяясь в темноте. Хоть бордель и находился всего в нескольких десятках метров, во тьме его фасад словно растворялся, теряя очертания. Красные фонари горели мутным светом, уставшие от собственной роли. Этот свет не освещал — он намекал, скользил по дереву, по чужим лицам, не желая запоминать ни одно. Сбоку рассмеялась: громко, бесстыдно. Агент обернулась. Компании располагались прямо на улице: подушки, расстеленные ковры, низкие столики, бутылки, бокалы. Мужчины и женщины сидели вперемешку, тесно, близко друг к другу. Здесь не существовало дистанции — ни телесной, ни моральной. И тогда она его увидела. Одри понадобилось мгновение, чтобы поверить глазам. Малек. Эйфель сидел, откинувшись назад, с самым спокойным и ленивым выражением лица. Ноги были раскинуты свободно, одна рука закинута за голову и упиралась тыльной стороной в фасад здания, будто он был частью этой стены — незыблемый, холодный. Вторая рука покоилась на колене, делая едва заметные, рассеянные движения, словно он слушал музыку, которую слышал только он. На его втором колене примостилась девушка. Обнажённая не полностью, но достаточно, чтобы это слово не казалось преувеличением. Платье сползло с плеч, оголяя ключицы и грудь, глубокий вырез не оставлял места воображению, а подол был настолько коротким, что чулки бросались в глаза раньше, чем ткань. Затылком она лежала на его бедре, и смотрела на Малека снизу вверх, с неподдельным интересом. Красная помада резко выделялась даже в полумраке. Щёки были розовыми — от вина или от возбуждения, Миллер не знала и знать не хотела. В 2197 году такой наряд не привлёк бы и взгляда. Здесь же он кричал о пороке, бросал вызов приличиям. Куртизанка. — …и я ему говорю, представляешь? — тараторила проститутка, не умолкая ни на секунду. — Ну а он-то что? Он сразу покраснел! Мужчины все одинаковые… Малек в основном слушал. Иногда его губы трогала улыбка, иногда он тихо смеялся, наклоняясь чуть ближе к ней. Рядом были и другие пары. Кто-то целовался, не скрываясь, чьи-то руки блуждали под тканями, чужие пальцы цеплялись за корсеты, за рукава. Тени переплетались, как сами тела. Но шатенка не видела никого, ни одного лица так и не запомнила. Её взгляд приклеился намертво, болезненно, к одному-единственному человеку, которого она знала. «Это как понимать?» — сказала она себе мысленно.