Глава 17. Арест

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

«Это как понимать?» — сказала себе мысленно. Фраза прозвучала глупо, смешно. Девица не имела права задавать этот вопрос. Не сейчас. Не здесь. Но внутри что-то дернулось, неприятное ощущение, похожее на укол. Не ревность. Скорее… раздражение, смешанное с недоверием. С ощущением, что что-то важное происходит у неё за спиной, без её ведома. — Ты такой молчаливый, — сказала обнаженная куртизанка, лениво проведя пальцами по его жилету. — Это интригует. Обычно ты более болтлив. — Отвлёкся. Я тебя слушаю, продолжай, — ответил Малек. Одри сжала пальцы. Преступник уходил. Она понимала это так же ясно, как знала собственное имя. Где-то впереди, за телегами, за лавками, за людским шумом — цель отдалялась с каждой секундой. Та могла бы остаться, могла бы выйти из тени, могла бы задать вопрос вслух, могла бы устроить сцену или допрос. Но выбрала задание. Стиснув зубы, резко отвернулась. Обошла телегу с другой стороны. Колёса были забрызганы грязью, от сена тянуло сыростью. Лошадь фыркнула, почувствовав движение, хлестнула Одри хвостом по лицу, но та успокоила её коротким жестом. В голове всё ещё всплывал образ: чужая женщина на его колене, красная помада в полумраке. «Потом», — сказала себе. — «Разберёшься потом». Когда бандит свернул за угол, девушка ускорилась. Выскочила на перекрёсток и потеряла след. Улица разветвлялась на три направления. Одна — пустая, с редкими фонарями, под которыми свет дрожал. Вторая — узкая, уходила вниз, туда, где пахло сырым деревом и стоячей водой. Третья — шире, с вывесками лавок и закрытыми ставнями, откуда доносился далёкий шум. — Куда?.. — прошептала. Тут же замерла, прислушалась. Выбрала направление наугад, где улица казалась живее, прошла несколько домов, как впереди мелькнули силуэты. Двое. Фонарь освещал их неравномерно, выхватывая детали: тёмно-синие мундиры с блестящими пуговицами, кожаные ремни через плечо, кобура, тяжёлые сапоги. На головах — фуражки с кокардами . Один был выше и шире в плечах, второй — пониже, с усами, аккуратно подкрученными кверху. — Эй, мадмуазель! — окликнул тот, что повыше. — Прошу вас, остановитесь. Девушка не побежала, знала — бег только всё усугубит. Покорно остановилась, сложив руки перед собой. — Всё ли у вас в порядке? — спросил усатый, медленно оглядывая её с головы до ног. Взгляд задержался на ночной сорочке, на тапках, испачканных уличной пылью. В глазах мелькнуло удивление и насмешка. — Да, месье… — начала Одри и тут же добавила: — То есть нет. Я следила за мужчиной, он нёс на плече девушку. Она была без сознания. Полицейские переглянулись. — В такое время? — протянул высокий. — Я говорю правду, — резко ответила она, чувствуя, как внутри поднимается злость. — Он пошёл туда, — махнула рукой в сторону тёмных переулков. — Мне кажется, он может причинить ей вред. Вам необходимо… Усатый усмехнулся. — Мадмуазель, — сказал почти ласково. — В этих кварталах мужчины часто носят домой тех, кто перебрал лишнего. Париж не монастырь. — Она не была пьяна! — вспыхнула шатенка. — Девушка не шевелилась! Найдите их! — А вы, значит, решили стать героиней? — вмешался второй, делая шаг вперёд. — Ночью, одна, без сопровождения… — он покачал головой. — Это неблагоразумно. — Я прошу вас проверить! — настаивала. — Хоть посмотрите! Нам нужно её спасти. — Здесь никто не проходил. Полисмены снова переглянулись. Теперь в их взглядах читалось не только недоверие, но и откровенное веселье. — Думаю, мадмуазель, вам нужно вернуться туда, откуда вы сбежали, — сказал широкий. — Вы больны, да? Вижу, дрожите. Вы из местной психбольницы? — Всё хорошо, — добавил тонкий, делая ещё шаг и протягивая руки, будто хотел успокоить. — Пройдемте с нами. Мы вас проводим. Здесь небезопасно. Одри отступила назад. Мужчины в обмундировании поняли — сумасшедшая сейчас сбежит. — Не подходите! — Ну что вы, — усмехнулся высокий. — Мы же из полиции. — Я сказала — не подходите! Холодный пот проступил между лопаток, в голове лихорадочно складываются варианты: один хуже другого. «Бежать? Поздно. Кричать? В этих кварталах крики тонут в смехе и музыке.» Бросила кирпич им под ноги, который до сих пор держала в руке, сжала пальцы в кулаки, ощущая под кожей старую, знакомую злость. — Мадмуазель, — голос усатого стал жёстче. — Не вынуждайте нас… Фраза повисла в воздухе, и девушка сделала ещё один шаг назад к тени, к спасительной темноте, решая, что будет дальше. — Лови сумасшедшую! — рявкнул один из патрульных. Она рванулась в сторону. Камни мостовой скользнули под подошвами тапок, сорочка хлестнула по ногам. Усатый полисмен оказался быстрее, чем выглядел, рука сомкнулась на её предплечье. Одри резко провернула плечо внутрь, уходя из захвата, и в тот же миг отбила его руку второй рукой, точно снизу вверх: удар пришёлся по запястью. Мужчина охнул. — Ах ты… мразь. Но тут же пошёл вперёд всей массой, навалился, прижимая её к деревянному борту телеги. Грубые доски впились в лопатки, дыхание перехватило. — Стоять! — гаркнул второй. Высокий патрульный уже держал оружие: револьвер направленный прямо на неё. Агент увидела это краем глаза и действовала. Рука нащупала сухое сено, с силой вбила охапку усатому прямо в лицо — в рот, в усы, в глаза. Тот закашлялся, захрипел, ругательства захлебнулись в соломе. Шатенка упёрлась ладонями в борт телеги, собрала остатки сил и толкнула полисмена ногами. Тот отлетел назад, с глухим стуком рухнул на спину. Его головной убор слетел и покатился по мостовой. — Руки вверх! — крикнул высокий. — Немедленно! Миллер замерла, медленно подняла руки, подчинилась. — Развернитесь. Спиной ко мне. И без резких движений. Повернулась. За спиной послышались шаги: мелкий уже поднялся, сплюнул сухие веточки и с яростью схватил её за шею, прижимая лицом к холодной кирпичной стене. — Вот так, — процедил он. — Теперь не дёргайся. Её руки заломили за спину, резко, до боли. Колено вклинилось между её ног, раздвигая их, лишая опоры. Шатенка стиснула зубы. — Мадмуазель, — начал высокий полисмен официальным тоном, подходя ближе. — Вы задержаны за сопротивление представителям власти, нарушение общественного порядка и… — …появление в непристойном виде, — добавил напарник с кривой усмешкой. — В ночное время. — Вы имеете право хранить молчание, — продолжил первый, зачитывал по памяти. — Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас… В голове стучала одна мысль — ясная, холодная: «Та женщина. Они её унесли. А я здесь.» И это злило сильнее, чем боль в выкрученных запястьях.

***

Утро пришло без солнца: мутное, серое. Одри сидела на узкой деревянной лавке вдоль стены. Доски были шершавые. Руки у неё не были связаны — видимо, посчитали излишним, но локти ныли от недавнего захвата, а на правой щеке тянулась широкая царапина, уже подсохшая, но всё ещё чувствительная. Когда она дотронулась до неё кончиками пальцев, кожа неприятно защипала. Камера для задержанных была общей: решётка из толстых прутьев, низкий потолок, известковые стены с потёками. В углу ведро с крышкой — ночной горшок . Окно высоко, под самым потолком, узкое, с мутным стеклом, через которое в помещение проникал тусклый, пыльный свет. Сейчас в участке было тихо. За массивным столом, заваленным бумагами, сидел тот самый усатый полисмен. Жан. Он возился с бумажной волокитой, потому что это было его любимое занятие: шуршание пера, чернильница. Заполнял протоколы от руки, аккуратно выводя буквы, сверяясь с уже исписанными листами. Рядом лежали регистрационные книги — толстые, в кожаных переплётах, с потрёпанными уголками. Тот перелистывал их, что-то бормоча себе под нос, ставил пометки, переписывал данные. У Миллер уже уточнили всё, что могли: имя, фамилию, место проживания, статус, с кем знакома, у кого живёт, откуда приехала, почему лежала в больнице. Вопросы были однообразные, настойчивые, иногда с насмешкой. Она отвечала коротко, стараясь не сорваться. Дверь в участок открылась, и внутрь вошла женщина в тёмном платье и коротком жакете — служащая, с аккуратно убранными волосами и цепким взглядом. Держала в руках сложенные листы. — Ответили на запрос, — сказала вошедшая не глядя на преступницу. — Микаэль Гроссо в городе отсутствует. Командировка. Одри напряглась. — Других попечителей за девушкой не числится, — продолжила женщина. — Следовательно, до выяснения обстоятельств она остаётся здесь. Жан довольно хмыкнул, не отрываясь от письма. — Если вы не здешняя, — добавил он, всё же окинув агента оценивающим взглядом. — Для пересечения границы у вас должен быть паспорт. Или рабочая книжка. А у вас — ни того, ни другого. Женщина усмехнулась и повернулась к нему: — Жан, неужели эта хрупкая мадмуазель и правда надрала тебе зад? Тот резко поднялся, уперевшись руками в стол. Бумаги зашуршали, несколько листов съехали на край. — Я просто не ожидал сопротивления! — огрызнулся. — И лучше держи язык за зубами, Ноэми. В следующую смену тебе может попасться куда более буйный сумасшедший. — Я не буйная! — шатенка дёрнулась на лавке, голос сорвался. — И не сумасшедшая! Отпустите меня. Почему вы не принимаете у меня заявление? Я же видела, как несли девушку… — Бла-бла-бла, — перебил Жан, махнув рукой. — Пластинка заела? Посидишь здесь до окончания парада. Таких, как ты, нельзя показывать люду. Праздник, понимаешь ли. Девушка сжала кулаки и ногти впились в ладони. В голове гудело от бессилия и злости. Ноэми тем временем открыла выдвижной ящик стола и начала копошиться в нём, перебирая карточки и списки, выискивая имена. Бумаги шуршали, как сухие листья. — Всё равно, — упрямо заявила Одри. — Вы совершаете ошибку. Усатый фыркнул и снова сел, обмакивая перо в чернила. — Ошибки, мадмуазель, совершают те, кто бегает ночью по улицам в сорочке и тапках. А мы — наводим порядок. Дверь участка отворилась без стука. Жан вздрогнул, перо в его руке оставило жирную кляксу на сероватой бумаге. Ноэми, всё ещё копавшаяся в ящике с реестрами, первой подняла голову и тут же выпрямилась, будто в спину вставили линейку. В дверном проёме стоял Гюстав Эйфель: тёмные волосы аккуратно зачёсаны назад, цилиндр в руке, тёмное пальто с бархатным воротником, трость с металлическим набалдашником. Рядом — строгий мужчина в чёрном сюртуке, с портфелем под мышкой. Одри поднялась с лавки автоматически. Колени были ещё слабы, но спина выпрямилась. Сейчас Гюстав был не символом эпохи, а живым человеком, стоявшим в тесном, затхлом участке. «Он здесь случайно? Или по мою душу?» — Господа, — произнёс Гюстав. — Мне хотелось бы получить объяснение. Жан поспешно встал, едва не опрокинув стул. — Месье Эйфель… — начал он, сглатывая. — Какая честь… мы… здесь небольшое недоразумение… — Недоразумение, — мягко перебил адвокат, раскрывая портфель. — Обычно не оформляются протоколами задержания и не сопровождаются удержанием молодой мадмуазель без предъявления обвинений. Он положил на стол пачку документов. Бумаги легли ровно, как приговор. Эйфель перевёл взгляд на арестованную, оценил быстро, внимательно: бледность, царапину на щеке, слишком тонкую замурзанную сорочку. — Бонжур, мадмуазель, — сказал склонив голову. — Прошу прощения за обстоятельства. Вы свободны. Архитектор с проступающей сединой извинился, словно из-за него та оказалась заперта. Хотя это было не так. Полицейский открыл рот: — Но… месье… она нарушала порядок. — Мой адвокат остаётся. Он поможет вам привести бумаги в порядок и убрать всё лишнее, — сделал паузу. — Всё! Лишнее! Адвокат уже подтянул стул уселся за стол, вытеснив Жана локтем, и принялся листать протоколы. — Начнём с этого пункта, — сухо сказал он. — Он составлен с нарушением… Гюстав притянул Одри своё пальто. — Пойдёмте, мадмуазель.

***

Карета ждала у входа. Чёрная, закрытая, с мягкими кожаными сиденьями внутри. Лошади фыркали, били хвостами. Архитектор помог девушке подняться, дверца за ними захлопнулась мягко. Внутри пахло кожей и деревом. Рядом с мужчиной аккуратно сложенная одежда: платье, корсет, шаль, туфли на каблуке. Всё новенькое, чистое. — Куда мы едем? — спросила Одри, сн мая пальто. Гюстав тепло улыбнулся, по-отечески. — К нам, — кивнул на одежду. — Когда прибудем, я выйду. Вы спокойно переоденетесь. Карета тронулась. Колёса затрещали по неровной дороге. — Вы выглядите так, госпожа Миллер, будто Париж решил испытать вас на прочность. Мне искренне жаль, что такое случилось с вами. Я не люблю беспорядка. Особенно там, где ведутся важные работы. Кареглазый отвернулся к окну, свёл брови, копаясь в собственных мыслях. Повернулся к ней уже более расслабленный. — Расскажите, что вы видели. Шатенка говорила долго: о девушке, о медработниках, о ночи, страхе, попытке обратиться к полиции. О том, что её не услышали. Гюстав не перебивал, иногда кивал, чуть сильнее сжимая трость. Когда агент закончила, карета как раз сворачивала на широкую, ухоженную улицу. — Вы поступили смело, мадмуазель Миллер, — сказал собеседник наконец. — И неразумно. Но смелость я уважаю. Я намерен предать огласке то, что происходит в больнице. Но прежде хочу понять масштаб. Посмотрел на неё внимательно, что-то взвешивал внутри себя, но вслух этого не произнёс. — Отдохните сегодня. В моём доме вы будете в безопасности. А дальше… мы посмотрим, кто именно решил превратить мой город в место, где исчезают люди. Карета замедлила ход. Особняк Эйфелей уже вырос впереди — массивный, светлый, с коваными воротами.

***

Как только они переступили порог, дом ожил и сомкнулся вокруг них. Слуги появились мгновенно, выросли из паркета и теней под лестницей. Чьи-то руки осторожно сняли с Гюстава тонкое пальто, приняли трость, ловко подхватили цилиндр, не дав тому даже качнуться. Ни лишнего взгляда, ни слова. Одри тоже обступили: с плеч исчезла шаль, кто-то тихо попросил позволения, и ткань уже перекочевала на согнутую руку служанки. Гюстав, не оглядываясь, пошёл дальше, за ним тут же двинулись двое слуг, принимая его одежду, шепча распоряжения, передавая их дальше по цепочке. Девушка осталась на мгновение одна и только теперь смогла осмотреться. Особняк был огромен. Высокие потолки, лепнина, в которой утопал свет, тяжёлые портьеры цвета вина. Пол — тёмный, отполированный до зеркального блеска. Слуги сновали бесшумно, как тени: несли поднос с водой, стопку писем, кто-то исчезал за дверью, даже не скрипнув половицами. Дом не был уютным, он был дисциплинированным, как мастерская, замаскированная под салон. Шатенка вдруг поняла, что ей трудно дышать. Корсет, затянутый ею в карете, напомнил о себе резкой, неприятной хваткой в районе рёбер. Пока они шли от ворот до дверей, она не обратила внимания, а теперь лёгкие словно упирались в плотную ткань. Втянула воздух ноздрями, стараясь не показать слабости, и поспешила за Гюставом, который уже что-то говорил указывая тростью на пролёты и двери. — Здесь первая гостиная, дальше — столовая. Кабинет — налево, но туда мы позже, — бросал он, не оборачиваясь. — Верхние этажи — личные комнаты, вам туда не придётся подниматься без нужды. Она кивала, хотя он этого не видел, и шла следом, чуть плетясь, путаясь в подоле, стараясь держаться прямо. Из бокового коридора вышли двое. — Одри? Голос Рафаила прозвучал неожиданно. Длинноволосый брюнет остановился первым, узнал её раньше, чем успел удивиться. Малек шагнул следом и замер. Музыкант сразу улыбнулся: — Не ожидал увидеть вас здесь, — кивнул в знак приветствия. — Бонжур, Рафаил, — ответила Миллер и тут же отвернулась, словно разговор был окончен. Она сделала вид, что её внимание полностью поглотила картина на стене. Большое полотно, строгие линии, почти архитектурная точность в мазках. Она не знала, и не могла знать, что почти все картины в этом доме вышли из-под руки Малека. Малек заметил её остановку, её показное безразличие, выгнул бровь едва заметно. На людях держался безупречно: короткий поклон, вежливый взгляд, ни тени личного. Но когда Одри отвернулась, он непонимающе переглянулся с братом. Рафаил хлопнул его по плечу и сказал громче: — Отец, мы с Малеком сделали всё, что ты просил. Чертежи с чердака принесли, разложили в кабинете по датам. Гюстав, успевший скрыться на кухне — было слышно, как тот прополоскал горло и негромко откашлялся, вернулся в гостиную. — Хорошо. Потом посмотрю. Раф кивнул, бросил на гостью ещё один короткий взгляд, и направился к отцу. Они пошли вместе, разговаривая вполголоса, и у дальней стены младший сын свернул к лестнице, быстро поднялся наверх, исчезнув за перилами. Гюстав же плюхнулся на диван, взял свежую газету с тумбы, развернул её с привычным шорохом. Миллер всё ещё стояла у картины, чувствуя, как сердце постепенно сбавляет ритм. Малек подошёл и остановился рядом. Как и она, сложил руки за спиной. Некоторое время молча смотрели на картину. — Откуда царапина? Почему не в больнице? И почему ты в моём доме? Девушка даже не повернулась. — Слишком много вопросов, — холодно ответила она. Малек обернулся через плечо и коротко кивнул слугам. Те, уловив жест, тут же растворились, оставив парочку наедине. — Тогда начнём с главного. Откуда у тебя царапина? Внутренне он был уверен: она играет. Играла и раньше — словами, взглядами, недомолвками. Даже подыгрывал ей, решив, что так будет… веселее. Агент резко развернулась всем телом, и хозяин дома машинально повернулся навстречу: зеркально, синхронно. Теперь те стояли лицом к лицу. Брюнет впервые разглядел ссадину как следует: широкая, свежая, ещё розовая. — Болит? — спросил он. — Ночью меня схватили полицейские, — ответила без выражения. — Решили, что я сумасшедшая. Прижали к стене. Арестовали. До утра я сидела в вонючем помещении под вздором мерзкого полисмена. Красавчик рефлекторно усмехнулся. — Очень смешно. Но девушка молчала, ни тени улыбки, ни привычной искры в глазах. Лицо стало жёстким, закрытым. Малек нахмурился. — В каком смысле?.. — он понизил голос. — Ты не шутишь? Потянулся, чтобы коснуться царапины, но гостья резко дёрнула головой, уходя от его руки. — Что случилось? — теперь в его голосе появилась тревога. — Расскажи мне. — Мои истории тебе не интересны. Лучше слушай других. Художник протянул ей руку. — О чём ты говоришь? Что случилось? Агент отступила назад. Малек отвёл взгляд, заметил, что в дальнем конце зала замерли несколько новеньких слуг. Внимательные, жаждущие пикантных сплетен. Челюсть его напряглась, он шагнул назад, взял девушку за кисть и с напором повёл к двери кабинета. — Теперь говори, — сказал жёстко. — Без загадок. Без игры. Что происходит, Одри? Мадмуазель скрестила руки на груди. — Ты правда хочешь знать? Или хочешь услышать удобную версию? Девушка решила вылить накопившееся, расставить все точки над «i». — Ты умеешь приказывать, — холодно добавила. — В борделе это тоже хорошо получается? Малек моргнул. — Что? — Не притворяйся. Я видела тебя. С проституткой на коленях. С очень живым интересом к её рассказам. Он медленно выдохнул, будто только сейчас понял, откуда этот лёд в её голосе. — Ты следила за мной? — Я… Ты просто… оказался по дороге. Малек усмехнулся коротко, без веселья. — И поэтому ты решила, что я последний человек, которому стоит что-то рассказывать? — Я решила, что тебе и так хватает развлечений, — отвела взгляд. — Моих проблем в их числе нет. Брюнет сделал шаг ближе. — Одри. Та вздрогнула от раздражения. — Не произноси моё имя так, будто имеешь на это право. — Я имею право знать, что с тобой произошло. Или ты думаешь, я просто отмахнусь? — А в чём проблема? Ты отлично отмахивался сегодня ночью. Мне не хочется твоего внимания. — Хватит, — резко перебил он. Его голос стал ниже, опаснее. — Ты не знаешь, что видела. — О, поверь, — девушка снова посмотрела ему в глаза. — Я знаю, что видела. Малек провёл рукой по волосам, явно сдерживая вспышку раздражения. — Ты сейчас злишься не из-за меня. — Ещё как из-за тебя. Я очень злюсь! Если тебе есть с кем спать, на кой чёрт мозги мне пудришь? Оставь меня, ясно? Он замер. — Повтори. — Нет. Между ними повисла пауза. Эйфель подошёл ещё ближе, теперь осторожнее, словно к дикому зверю. — Откуда ссадина? Тебя ударили? Девушка не ответила, мужчина сжал кулаки. — Ударили? — Прижали лицом к кирпичной стене. Очень воспитанно. По-французски. Парижанин прикрыл глаза на секунду, а когда открыл в них не осталось и тени иронии. — Если бы я знал. — Никчему, — гостья пожала плечами. — Ты был занят. — Посмотри на меня, — попросил он. Девушка колебалась, но всё же подняла взгляд. — Я не оправдываюсь, и оправдываться не буду. Но если бы я знал, что ты там… — Ты бы что? Встал и ушёл? Бросил бы прекрасную даму, которой заплатил? Он долго смотрел на неё, затем медленно произнёс: — Ты ошибаешься. И, если сейчас успокоишься, я расскажу тебе маленький секретик. — Меня это не интересует. Между нами всё кончено. Хотя ничего и не начиналось. Малек открыл кабинет, втолкнул внутрь и захлопнул дверь за собой.