Глава 18. Достаточно честно?

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Тяжёлые портьеры в кабинете почти не пропускали свет, лишь узкая полоска появившегося солнечного золота падала на паркет, высвечивая пылинки, кружащиеся в воздухе. От массивного дубового стола шёл запах чернил и бумаги. Девушка резко обернулась к Малеку: корсет впился в рёбра так сильно, что ей пришлось вдохнуть рвано, словно действительно бежала по лестнице Эйфелевой башни. — Ты вообще слышишь меня? — голос её сорвался рык, низкий, раздражённый. Длинная юбка цепляла пол и сковывала шаг, заставляя двигаться маленькими резкими шагами. Она скрестила руки на груди, пытаясь хоть как-то унять бешенство, и вновь вдохнула тяжело, прерывисто. Малек прикоснулся к воротнику своего сюртука, проверяя, идеально ли он выглядит, и склонил голову с той самой самодовольной мягкой улыбкой. — Неужели я задел твою тонкую душу, драгоценная? Миллер зацокала каблуками по паркету, подошла к нему так близко, чуть ли не стукаясь лбом о его лицо. Её дыхание касалось его кожи тёплыми рывками. Сморщила нос, как кошка, решившая напасть. — Ни-кап-ли, — процедила сквозь зубы. Улыбка на губах мужчины стала шире. — Разве подобает даме вести себя так… в присутствии мужчины? — произнёс он с нарочитой вежливостью. — Да. Пошёл. Ты. К. Чёрту, — выговорила шатенка по слогам. Развернулась резко, юбка взметнулась, но не успела сделать и шага, как его рука легла ей на плечо и развернула обратно. Прежде чем выкрикнуть что-то резкое, брюнет наклонился и впился в её губы. Поцелуй дерзкий. Агент ахнула, хватая воздух, и ладонями упёрлась ему в грудь. — Малек, что ты делаешь?! Эйфель наклонился ближе, слова скользнули по её щеке, прямо по царапине: — Показываю, что хочу тебя и только тебя. Что ещё тут может быть непонятного? Девушка попыталась поправить волосы: жест вышел нервным, бессмысленным. — Ты… слишком много на себя берёшь, — прошептала сипло. — Ты напыщенный, наглый… мерзкий, похотливый… Он вновь резко притянул гостью к себе. На этот раз его поцелуй был глубже, настойчивее. Пальцы скользнули в её волосы, спутывая дорогие заколки подаренные его отцом. Мадмуазель снова попыталась вырваться слабым движением ладоней, но он удержал. И в какой-то момент сопротивление дрогнуло, растаяло, задрожало под кожей. Миллер потянулась к нему сама, забыв свою обиду. Рука парижанина скользнула вдоль её спины — к тугому узлу на корсете. Пальцы задели ткань, натянули шнур и шатенка вздрогнула, даже не отстранившись от его губ. Сероглазый не переставал целовать её, не давая ей ни слова, ни мысли, ни воздуха. Повёл назад к двери кабинета. — Чтобы никто не вошёл. Дверь мягко коснулась её спины: прозвучал щелчок. Мужчина не отводил взгляда, ловил малейшее движение её ресниц. Пальцы вновь коснулись шнуров корсета, ткань подалась, ослабла. — Будешь послушной… поделюсь правдой. Ты хоть иногда бываешь покорной? — прошептал ей в висок, низким голосом, что у неё по спине прокатилось электричество. Мужчина отстранился и рассмотрел её царапину на щеке. Корсет сполз по талии, упал к ногам, и та ощутила, как по коже пробежал холодок, который тут же сменился жаром, когда он снова прижал её к себе. Девушка должна была оттолкнуть наглеца. В другой ситуации наверняка бы так и сделала. Но годы сухого одиночества, замороженные желания, напряжение, что копилось между ними неделями… всё вспыхнуло сейчас одним огнём. Малек потянул за собой, и она шагала, пока не упёрлась в массивный край дубовой столешницы. — Я же говорил… ты хочешь меня. Гораздо сильнее, чем признаёшь. Даже сквозь обиду хочешь… и от этого желание только сильнее, правда? Пока ты была больна, я держал свои намерения при себе. Сейчас больше не вижу смысла ни ждать, ни уходить. — Лучше замолчи, — прошептала она, едва коснувшись его рта своим. Эйфель поднял девушку, усадил на край стола, руки скользнули по её талии, по бёдрам, словно он давно запомнил каждую линию. Юбка шуршала, он встал между её ног, не оставляя пространства. Сам уже дышал чаще, на висках выступило тепло. — Сними жилет, если хочешь, чтобы я хоть немного заинтересовалась тобой, — сказала агент с полусмеющимся вызовом. Он фыркнул и сделал это резким, нетерпеливым движением: жилет упал на стол рядом, чуть задев её бедро. Затем взялся за пуговицы рубашки, каждая секунда промедления обжигала. Помимо шеи, её взгляд зацепился за ещё несколько пятен на теле Малека. Бледные, размытые, уже теряли цвет, превращаясь в тени самих себя — синяки на излёте, почти исчезнувшие. Это было не то, о чём она сперва подумала. Не следы чьих-то губ, а немые отметины чужой злости или силы. Внутри шевельнулось беспокойство: с кем он повздорил, и почему молчит об этом? Девушка потянулась к завязкам оставшейся части своего наряда, но его рука перехватила её запястье. — Нет, — пробубнил он хрипло. — Это я сам сделаю. В прошлый раз твоя доминация была случайностью. Такого больше не повторится. — Малек, мы с тобой больше не будем… — Ммм, мне нравится, когда ты строишь из себя недотрогу. Когда ткань наконец поддалась, он наклонился ниже, провёл губами по груди, не торопясь. Лёгкое касание языка нарисовало на коже горячую линию. От наслаждения девушка откинула голову назад, пальцы сжали край стола, ногти скользнули по полировке. Тут же прикусила губу, чтобы подавить звук. Он явно это услышал и улыбнулся, не подняв головы. Выпрямился, взял за шею, придвигая к себе, и снова поймал губами, свободной рукой скользил по голой коже, боялся пропустить хоть сантиметр. Он помог ей выбраться из тяжёлой юбки, но сам же и запутался в её складках. Ткань шуршала, а мужчина выругался вполголоса, и это заставило её тихо рассмеяться сквозь жар. Она оказалась перед ним совсем нагой. Малек остановился на секунду от того, как резко накрыла его жажда. Когда её дыхание смешалось с его, когда воздух стал горячим, — в дверь постучали. — Месье Эйфель, вас желает видеть ваш отец. Её глаза расширились, дыхание перехватило, волна жара сменилась ледяным уколом тревоги. Но он даже не шелохнулся, наклонился ближе, чтобы его губы едва коснулись её уха, прошептал: — Мне плевать. Он накрыл ладонью её бедро, подвинул ближе к себе, подчёркивая свои слова. — Всё равно никто не войдёт. Ты сейчас важнее. Намного. Кабинет, казалось, сжался до размеров атома. Эйфель расстегнул ремень, раздался звук металлической пряжки: щелчок отсчитал последние секунды до того, как она потеряет возможность думать. Сбросил брюки вниз нетерпеливым движением, наступил на пятки туфель, чтобы разуться. — Встань. И ляг на живот. Агент даже не думала сопротивляться. Всё, что было в ней дерзкого, независимого, упрямого — растворилось в жаре его приказа. Аккуратно повернулась, опустилась грудью на прохладную столешницу, кожа соприкоснулась с гладким деревом — контраст холода и собственного тепла вызвал дрожь, которую не смогла унять. Ступни остались на полу; от этого положения девушка стала ещё более уязвимой и открытой. Тот встал позади, руки коснулись её ягодиц, и он задержался на секунду, впечатывая в неё своё намерение. Слегка подтолкнул её, заставил расправить ноги шире. Провёл ладонью по спине: от плеч до талии. Шатенка едва слышно выдохнула, когда его пальцы опустились ниже, к самому чувствительному месту между ног. Малек усмехнулся, наклонившись к шее, усыпал короткими поцелуями. — Вот так? — спросил, и в его голосе стало столько самодовольной нежности, что ей пришлось сжать пальцы на столешнице. Девушка уткнулась лбом в дерево, пытаясь взять себя в руки. Но когда пальцы двинулись настойчивее, издала сладкий стон, который вряд ли хотела выпускать наружу — низкое, непроизвольное, дрожащее «ммм…» — Громче, Одри, — прошептал ей в линию шеи. — Тебя никто не услышит. Та сжала зубы, не желая давать ему победы. — Ни за что, — прошептала одними губами. — Ты делаешь это назло? Миллер не ответила, тишина сказала больше слов. — Хорошо, — выдохнул Малек куда-то под ухо. — А если так? Его вторая рука легла ей на бедро, пальцы погрузились внутрь девушки, и та не удержалась: сдавила стол ладонями. Но всё равно не издала ни звука. Дыхание обжигало, губы касались девицу медленно: точечно, с намерением свести с ума. Целовал те участки, где кожа отзывалась мгновенным трепетом. Каждый поцелуй был обещанием, угрозой и восхищением одновременно. При этом не переставал двигать рукой. — Ну же… Дай мне услышать, что тебе хорошо. Девушка выгнула спину, тело само решило рассказать о том, о чём голос молчал. И от того, что она сопротивлялась даже собственному удовольствию, Эйфель становился только яростнее и жаднее в своих ласках. Накрыл ладонью её талию, насадил на пальцы глубже. — Ты меня сведёшь с ума, Одри… Я хочу слышать тебя. Всю тебя. Без этой проклятой гордости. Миллер дрожала уже вся от шеи до кончиков пальцев. И мужчина был готов сделать всё, чтобы эту грань разрушить. Эйфель дал ей возможность оказаться сверху, сам сел на стол, усадил её сверху. Одри скользнула по нему влажной кожей. Мускулы на его животе дёрнулись — Малек едва удержался, чтобы не схватить её за талию и не посадить себя полностью, но он позволил ей играть роль ведущей. Сейчас это заводило его даже сильнее. Раньше никакая мадмуазель не противилась ему, лежала под ним как овечка под плотоядным животным. Но Миллер не такая как все: непокорность нравилась куда больше. В кабинете стояла тёплая полутьма: в углу потрескивали поленья в маленьком камине. Стол под ними — массивный дубовый, тёмный; тот самый, за которым Эйфель старший подписывал бумаги о строительстве башни. И оттого происходящее здесь казалось ещё более запретным. Шатенка медленно провела ладонями от его плеч к груди, изучая каждую тень, каждую линию под пальцами. Затем слегка наклонилась, и её волосы упали ему на ключицы. — Ты ведёшь себя так, будто уверен, что можешь мной распоряжаться, — прошептала она, касаясь губами его шеи, но не целуя. — Потому что могу, Одри. Девушка смотрела на него сверху вниз, как на мужчину, которого можно свести с ума одним движением бедра. Она опустилась на него не торопясь, смакуя каждый миллиметр. Малек громко втянул воздух и наконец схватил её за талию, пальцы впились в нежную кожу. — Одри, не мучай… — его голос сорвался. Ей понравилось, как он это сказал. Понравилось, что этот мужчина, сильный, уверенный, резкий — сейчас буквально просит. Агент провела ладонями по его груди, опустила к животу, и снова поёрзала бедрами, чуть меняя угол, заставляя его стонать каждый раз. — Ты такой нетерпеливый, — наклонилась так, что их носы почти соприкоснулись. — А раньше казался таким выдержанным. Он открыл глаза: серые, почти звериные. — Потому что ты на мне, чёрт тебя побери. Останься так. Сверху навсегда. Шатенка усмехнулась уголком губ, опустила бедра, позволяя ему войти в неё ровно настолько, чтобы его тело поддалось навстречу. — Хочешь меня? — спросила тихо. Он кивнул, не скрывая ни жажды, ни напряжения. — Хочу. И хочу, чтобы ты это наконец признала. Одри облокотилась на его грудь, её волосы скользнули по подбородку, по шее, но она не позволяла себе полностью раствориться в моменте. Не давала ему этой победы. Мужчина обхватил её бедра обеими руками, сжал так, что та ахнула. Опустил ниже, заставив двигаться уже в его ритме, в его темпе — энергично, требовательно и жадно. Стол под ними скрипнул, Миллер не смогла больше удержать стон. Эйфель ухмыльнулся: — Вот так, mademoiselle… — брюнет провёл пальцем по её нижней губе. — Теперь я слышу тебя. Она наклонилась, поймала его палец зубами: — Не надейся, что я тебе подчинилась. Я просто… использую тебя. Как и ты меня. Мужчина засмеялся тихо, прижимая её к бедрам ещё сильнее. — Тогда пользуйся, Одри. Но сегодня ты останешься на этом столе так долго, как я захочу. Агент вела бёдрами нарочно быстро, словно наматывала его терпение на тонкую нить, которая вот-вот должна была лопнуть. Художник сидел, слегка откинувшись назад, упираясь ладонями в гладкую поверхность стола. Она провела ногтями по его животу, оставляя едва видимые дорожки. — Ты ведь хочешь меня именно такой? Бесстыдной. Дерзкой. Горячей. Он схватил её за талию, хотел заставить двигаться по-другому, чтобы кончить не так быстро… но зеленоглазка оттолкнула его руки. — Нет, господин Эйфель! Сейчас я решаю, как будет. — Не торопись! Её губы коснулись шеи, но каждый раз, когда он тянулся навстречу, та отстранялась на сантиметр, дразня. — Может быть, я просто хочу видеть, как ты теряешь голову, Малек. Из-за меня. — Я уже потерял. Пламя в камине взметнулось, якобы реагируя на их дыхание. — Посмотри на меня, — потребовал он низким, хриплым голосом. — Вот так. Сейчас ты честная с собой. — А ты? Честный? Мужчина провёл ладонью вдоль её позвоночника и остановился на пояснице. Легко перевернул шатенку, уложил на лопатки. — Я хочу тебя так сильно, что это почти больно. Достаточно честно? — Недостаточно. Зачем ты пользуешься услугами борделя? Он закинул её ногу себе на плечо, закрепляя своё превосходство, вновь оказался между её бёдер. Комната словно перестала принадлежать дому. В ней больше не чувствовалось присутствие отца, его строгого порядка, его чертежей и аккуратных линий. — Ты хочешь поговорить об этом сейчас? Теперь девушка могла позволить себе не двигаться. Не доказывать, не держать темп, не быть активной. Её тело подчинилось весу сверху, и это подчинение неожиданно принесло облегчение. Одной рукой вцепилась в край стола, ногти скользнули по бумагам. Эйфель двигался резко, без сантиментов, вбивался так, словно хотел оставить в ней не просто след, а всего себя. Каждый его толчок отдавался в позвоночнике, заставляя скользить спиной по гладкой поверхности. — Да, — выдохнула она. — Сейчас. Он сжал губы в тонкую линию. В этом жесте читалось усилие не потерять контроль, не позволить телу содрогнутся в оргазме раньше времени. Малек всегда ненавидел, когда его ставили в положение отвечающего. — Я отвечу тебе, если ты расскажешь, кто приходил к тебе в больницу. Тот кучерявый шатен… кто он? Имя не прозвучало, но оно повисло в воздухе. С каждым его движением её тело отзывалось всё острее. Она ёрзала, скользя по столу, дыхание сбивалось, слова застревали в горле. Ответить смогла лишь кивком — медленным, едва заметным. Её рука скользнула ниже, туда, где напряжение требовало решения. Закрыла глаза, отгородившись от комнаты, от тяжёлых портьер, от двери, за которой, как ей казалось, всё ещё стоял слуга. Мысль о чужом присутствии, прошла по телу тонкой дрожью. Волнением. Девушка ласкала себя доводя до желанного. Когда её накрыло, приоткрыла рот, и глотнула накативший. Тело содрогнулось, пальцы сильнее сжали край стола. В этот момент брюнет отстранил бедра, движение было внезапным, как точка в слишком длинном предложении. Выдохнул сквозь зубы, спустил всю выдержку ей на живот. Нога агента так и осталась лежать у него на плече — вызывающе, интимно, как немой упрёк. Несколько секунд они молчали. — Так кто это был? — спросил он уже иначе. Ниже. С лёгкой отдышкой. Она думала о том, как странно легко всё случилось, и как тяжело теперь это осознавать. Шатенка открыла глаза. Взгляд был мутным, но в нём появилась твёрдость. В дверь настойчиво постучали. — Месье, — голос за дверью был почтителен. — Ваш отец всё ещё ожидает. Мужчина выпрямился, неохотно вернувшись в собственное тело. Стол, за которым создавались проекты, внезапно стал границей между прошлым и настоящим. Он слез, шагнул в сторону, штаны натянул быстро, машинально, застёгивая пуговицы и ремень с привычной ловкостью. Одри не торопилась, всё ещё лежала на столе, опираясь на локти. Ноги дрожали от отголосков недавнего тепла, которое никак не хотело отпускать тело. Дуб под ладонями уже не казался холодным. — После такого, — бросил Малек, не оборачиваясь. — Мне, по всем правилам приличия, полагается на тебе жениться. Тот сказал это легко, насмешливо. Миллер приподнялась выше, её губы тронула улыбка. Мутноватая жидкость неприятно потекла ниже по животу. — Не стоит думать об этом. И уж точно не стоит зацикливаться на мне. Он застыл на мгновение, потом всё-таки обернулся. Взгляд скользнул по ней медленно, без стеснения, но и без той грубости, что была в самом начале. Малек шагнул ближе, поставил руки по обе стороны от неё, уперевшись ладонями в стол. Теперь между ними снова оказалось слишком мало воздуха. Одри спросила: — Другим девушкам после близости ты тоже собирался надевать кольцо на палец? Он дунул на выбившуюся прядь волос, раздражённо и чуть смущённо — редкое для него выражение. — Ни одна из них, не привлекала меня так, как ты. Тот усмехнулся, но в улыбке не было прежней уверенности. Достал с кармана платок, и вытер сперму с её живота. Знал: если бы его отец вошёл сейчас, стены не спасли бы их. И именно это осознание странным образом делало момент ещё реальнее. — Даже если бы я… даже если бы на этом столе оказалась другая, мысли о ней улетучились бы быстрее, чем погаснет свеча в подсвечнике. Девушка ловко выскользнула из-под его нажима, соскользнула со стола, подняла платье и влезла в него, словно делала это сотни раз похожих обстоятельствах. Ткань зашуршала, бретель легла на плечо, пальцы быстро завязали узел. Брюнет тем временем натянул рубаху. Белая ткань контрастировала с полумраком комнаты. Он застёгивал пуговицы медленнее, потому что каждая требовала отдельного решения. — Я не могу выбросить тебя из головы, — сказал он вдруг, без обычной иронии. — Всё началось слишком резко. И я не понимаю… почему. Он поднял взгляд. В нём было что-то непривычное, не власть, не расчёт, а растерянность. Провёл рукой по волосам, как делал всегда, когда мысли путались. Но сейчас они не путались, скорее стояли плотной стеной, не пуская к привычной ясности. — Может, — добавил он тише. — Это и есть любовь? Одри обернулась. Свечи отражались в её глазах тёплыми точками. Она улыбалась. — Ты разве не знаешь, что такое любовь? Малек застегнул последнюю пуговицу, задержал на ней взгляд и покачал головой. — Не знаю, — ответил он честно. — Ни к кому я не чувствовал ничего подобного. Сейчас скажу глупость. Мне кажется, ты приворожила меня, — мужчина произнёс шутливо, поправляя манжету рубахи. — Иначе я не вижу логичного объяснения. Ты ведьма? Она тихо усмехнулась, разглаживая складки платья на бёдрах. Всё, что она чувствовала, не укладывалось в слова. Не жалела. Но и не торжествовала. Это было похоже на шаг за черту, которую она всегда видела, но никогда не собиралась переступать. — Осторожнее, месье Эйфель. Раньше за такие слова можно и на костёр угодить. Но шутка задела её сильнее, чем хотелось показать. А вдруг… Мысль пришла внезапно и неприятно, задержалась в голове, как заноза. Одри отвернулась, будто разглядывая потёкший воск на подсвечнике, и начала перебирать факты, как карты на столе. «Фотография, которую дал Сомнус. Чёткий взгляд. Ни тени сомнений — Малек Эйфель. Мы были знакомы, но формально — нет. А по факту… Его странное притяжение, его внимание, не похожее на обычный интерес. Даже та нить, что связывает меня с Фелонией, идёт через прошлое, через что-то, о чём пока не знаю. Может, дело не во мне вовсе. А в том, что они меня уже знали?» — Ты опять где-то не здесь, — голос Малека выдернул её из размышлений. Он стоял слишком близко. — Кто он? — Кто? — она моргнула. — Тот, — он сузил глаза. — О ком ты думаешь с таким лицом. Кто такой Давид? Она не придумала ничего лучше, чем сказать неправду. — Хороший знакомый Микаэля. Пока он в отъезде, Давид… приглядывает за мной. Слова легли тяжело, и оттого мерзко. Ложь вышла гладкой, правдоподобной, но от этого всё неприятно сжалось. — Заботливо, — ревниво отозвался он. Агент не ответила. Просто отвела взгляд. Он шагнул в сторону, давая ей пространство, и начал поправлять одежду, словно разговор требовал делового тона. — Та девушка из борделя моя хорошая подруга. Одри подняла бровь. — Подруга? — Именно. Я выкупаю её на весь вечер, когда могу. Мы просто… разговариваем, — пожал плечами. — Грета меня выслушивает. А я, между прочим, избавляю её от участи греть постель жирного купца с липкими ладонями. Девушка задумалась: «если уж говорить современным языком, Грета что-то вроде личного психолога.» — И ты с ней не спал? — Ни разу за шесть лет. — Прям-таки ни разу не думал? — У меня другой типаж. — И какой же? — в её голосе мелькнула насмешка. — Такой, который смотрит на меня сейчас. За дверью снова послышались шаги — отец не любил ждать и не просил дважды. Малек протянул руку не сразу, коснулся её запястья осторожно, будто спрашивая разрешения задним числом. Одри не отстранилась, подняла глаза — в них не было упрёка, только усталое тепло. Это прикосновение не требовало продолжения. Оно было признанием: да, это произошло. — Мне нужно надеть корсет, — девушка указала глазами на лежащую на полу вещь. — Я принесу.